Лейтмотивом

      Наутро Андрей не сразу соображает, что он не в своей комнате. И вообще в первые мгновения не очень понимает, где он и что он. На него почему-то намотано два одеяла сразу, а за плечо трясёт настойчивая рука.       Потом он вспоминает, и всё сразу щёлкает и сходится. Получается, второе одеяло — Женькино, и рука на плече — тоже его.       Вот будет неловко, если вдруг нет.       — С добрым утром. Хотя оно то ещё «доброе», конечно, — слышится бодрый Женькин голос, и Андрей крутится в одеяльном коконе, чтобы перевернуться на другой бок. Через пару попыток у него получается. Женька всклокоченный и какой-то очень бодрый для раннего утра, уже в форменной олимпийской футболке, но почему-то ещё с полотенцем на шее.       — Отопление отключили, представляешь? — говорит он. — И горячую воду тоже. Я успел притащить кружку кипятка из кулера на этаже, но она была первой и последней, на которую я успел претендовать. Кулеры уже выжали досуха. В другом случае я бы тебя не будил, потому что время ещё есть, — но если вода в кружке остынет, тебе придётся умываться только холодной. Потому что пока никто не признался, что у него в комнате есть чайник, и костра, на котором можно было бы согреть воду, нам развести не разрешили. Вот.       — Доброе утро, — запоздало бормочет Андрей. Ему становится понятно, почему на нём два одеяла — видимо, вторым его укрыл Женька, чтобы было теплее, перед тем, как умчаться на поиски горячей воды. Это действительно греет, причём на двух уровнях сразу, теплее становится не только физически, но и в душе. Андрей бурчит: — Отлично это они придумали, отопление вырубать в разгар зимы. Восхитительно. Гениально. Спасибо тебе. Я встаю.       Он нехотя выпутывается из одеял — в комнате действительно холодно, и из кровати вылезать вообще не хочется, сидеть бы в ней, как в тёплой норе, пока отопление не вернут, — с радостью цапает предложенную Женей олимпийку и, завернувшись в неё, ползёт в ванную комнату.       Где долго-долго смотрит на стоящую на раковине кружку с горячей (ладно, скорее, уже просто тёплой) водой. Кружка полная почти до краёв и совершенно сухая снаружи — ни капельки, ни единого подтёка. Выглядит так, будто ей вообще не пользовались.       Засевшая в сердце иголка напоминает о себе болезненным уколом.       — Ты что, сам холодной мылся?       — Да там всё равно горячей на двоих не хватило бы!       К горлу почему-то подступает комок. Андрей плотнее кутается в олимпийку, прячет нос в воротник — и его ещё сильнее тянет заплакать, потому что олимпийка Женькина и хранит Женькин запах.       Это неправильно. Не должны такие простые вещи так тяжело отзываться в душе. Андрей немедленно начинает чувствовать себя обязанным по уши, пока, умываясь, представляет себе, как у Женьки ломило зубы от ледяной воды. Хотя Женя ничем, ни словом, ни взглядом не намекает, что ждёт какой-то благодарности в ответ. Он этот момент проскакивает, как нечто само собой разумеющееся, проехал и забыл, что такого-то.       Женька умудряется вот вообще нисколько не давить: не выпрашивает и не провоцирует лишний раз ни поцелуев, ни объятий, ни даже каких-то лишних касаний. Но при этом всё равно счастливо сияет почти непрерывно, как начищенный пятак. Ему словно достаточно просто знать, что можно, что Андрей не оттолкнёт и не сбежит в панике. Впрочем, Андрей всё равно старается при возможности к нему прикасаться: лишний раз мельком дотронуться до руки не сложно, а Женя только ярче вспыхивает в ответ. Радостно наконец видеть его не переломанным, а летящим.       — Так вы в итоге что — нормально? — первым же словом спрашивает при встрече Марк, даже на всякие там «приветы» не размениваясь. Он ловит Андрея в общей столовой, выдернув из небольшой толкучки возле десертного стола — в дополнение к традиционным мёду и апельсиновому не-пойми-чему, мармеладообразному чему-то вдруг вывалили вишнёвый джем, но катастрофически мало, всего несколько блистеров, этого и на треть не хватает, их разметают в минуту, поэтому попытки Андрея урвать себе немного вишни оборачиваются ничем, — и тянет за локоть к столику, посреди которого уже водружён поднос. — Я занял нам на троих место в надежде на то, что вы помирились. Видел Женьку, он выглядит гораздо лучше, чем вчера. В разы прямо. Всё наладили? Получилось у вас договориться?       — Скажем так: мы на девяносто процентов всё прояснили. А оставшиеся десять нам вроде как не мешают, — пожимает плечами Андрей и спихивает поднос Марка в сторону, освобождая себе место. Женьку ещё где-то носит, и Андрей борется с искушением начать искать его взглядом: он предпочёл бы, чтобы Женя был рядом. Обтекаемо отвечать на вопросы, которыми Марк готов выстреливать как пулемётной очередью, не выдав ни слова лишнего, тяжело. Андрей сильно опасается не справиться. У Женьки гораздо лучше получается упереться упрямым лбом, защёлкнуться, как устрица, и всё важное и секретное наглухо схоронить в себе. Его бы вот посадить под обстрел Марка.       Женя, однако, появляется только минуты через три. За три минуты Андрей успевает неиллюзорно вспотеть, отвечая на многочисленные «так из-за чего вас кошмарило», «на чём сошлись в итоге» и «как прошла ночёвка». Женька втискивается со своим подносом на угол стола, коротко щёлкает Марка по макушке, укоряя: — Слезь Андрюшке с головы. Раздавишь, — и что-то толкает к Андрею по столу.       Маленький блистер с вишнёвым джемом.       Рядом уже вовсю беззлобно пикируются, и в ответ на попытки Марка всё же добиться подробностей о ночёвке Женя бойко советует орать громче, «а то ещё не вся база в курсе». Андрей рассеянно слушает вполуха и крутит блистер в руках, пытаясь понять, откуда. Женька ещё залипал где-то возле основных блюд, когда джем размели уже весь. Что? Как? Ничего не понятно.       Андрей едва дожидается, когда Марк отойдёт обновить себе чашку чая, и сам уже лезет к Жене с вопросами. Потрясает блистером и требует: — Жень, откуда? Там же не было! Их штук десять на всех положили! Откуда?       У Жени опять такой вид, словно он искренне не понимает, чего такого-то.       — У Саши выменял, — просто говорит он. — Ей не сильно принципиально было, а ты вроде хотел. Что-то не так? Я неправильно понял?       У Андрея игла в сердце вздрагивает, вонзаясь ещё глубже, и больно, вот что не так. И категорически непонятно, когда Женя успел и всё увидеть, и всё понять, и придумать, как быть, — но вот, как-то провернулся угрём. Невозможный человек.       — Спасибо, — неловко говорит Андрей. Ему вдруг до одури хочется Женю поцеловать, приласкать, сухого «спасибо» недостаточно, и будет недостаточно, даже если десять раз кряду повторить. Но устраивать каминг-аут посреди столовой в разгар завтрака — плохая идея, да и Марк уже вернулся и смотрит со смесью недоумения и подозрения. Андрей ограничивается тем, что разламывает надвое намазанный джемом тост и половинку подсовывает Жене на тарелку.       Потом все суматошно собираются в дорогу, потому что вылет на Пекин уже не просто сегодня, а вот-вот почти, и Андрей кружит по комнате, пытаясь сообразить, о чём ещё он мог не подумать, — а телефон у него всплёскивает уведомлениями.       >Ты зубную щётку у меня оставил.       >На случай, если ты её потерял.       >Она у меня, короче.       >Не парься, в Пекине верну.       > (=       Андрей зависает над открытым диалогом. У него вспыхивают уши — вот так и посеял бы вообще, если б не Женька. Не смертельно, конечно, но приятного было бы мало. Андрей долго думает, что написать, и наконец тыкает безликое «спасибо».       >А аккредитацию взял?       >Я свою чуть не забыл. (=       >Повесил на лампу и потерял из виду.       >Не пустили бы в олимпийскую деревню без неё.       >Вот было бы смешно-то.       >Не было бы       >И вообще, рано ты размечтался об олимпийской деревне       >Тебя бы ещё на таможне завернули       Андрей дописывает сообщение и лезет проверять свою карточку с аккредитацией. Паспорт есть, карточки нет. Приходится потратить некоторое время, вспоминая, куда её засунул — вот прятал же так, чтобы точно найти, а в итоге сам себя обхитрил. Как обычно.       Телефон снова звякает сообщениями.       >Вот и нет. (= Таможню я бы прошёл отлично, виза-то при мне.       >Её, слава Богу, из паспорта выронить нельзя.       >Только вместе с паспортом. (=       >А вот в олимпийской деревне я бы, конечно, опростоволосился.       Андрей снова забывает, куда сунул аккредитацию, пока читает и перечитывает эти сообщения. Женька дотошно пропечатывает все точки и заглавные буквы, упорно рисует смайлики символами, когда можно лепить улыбающиеся картинки, и периодически вытаскивает откуда-то слова, которые нормальные люди обычно в повседневную переписку не пихают. Душная, невыносимая, очаровательная манера.       Марк пытается опоздать к отъезду. Понятно, что сборная едва ли куда-то денется без первого номера мужской одиночки, и слышно, как тренер уже вызванивает Марка, и вставляет ему ума, вытряхивает его из комнаты и выгоняет к автобусу. Но Андрею всё равно тревожно, поэтому он тянет Женьку за собой и вместе с ним торчит в дверях автобуса, чтобы те уж точно не закрылись до появления Марка. Женя послушно тянется, и подпирает собой дверь так, что в случае чего первым получит по затылку закрывающейся створкой, изучает в телефоне прогноз погоды и лениво рассуждает о том, что в Пекине заметно теплее, и как бы этот контраст не принять за жару дикую и не простудиться. Андрей слушает, не особо втыкая в конкретные слова. Ему тепло, и тянет глупо улыбаться.       Спустя ещё несколько минут Женька всё-таки получает по голове, пока затылком и спиной держит дёрнувшуюся было закрыться дверь, а к автобусу, гремя чемоданом, вылетает встрёпанный Марк.       — Я время перепутал! — пищит он почти в ужасе, пока Андрей и Женя в четыре руки втягивают его в автобус. — Блин, как так-то! Вы чуть без меня не уехали!       — Не уехали бы, — возражает Андрей. — Женька за тебя практически лёг грудью на амбразуру. Автобус мог тронуться, только раздавив его дверьми. Потерять сразу два номера мужской одиночки перед самой Олимпиадой — это было бы непозволительное расточительство.       — Спасибо, — трогательно бормочет Марк и несётся по проходу к тренеру, получать по ушам. Женя с Андреем пробираются к своим местам, и, улучив момент, Андрей мимолётно касается Женькиных пальцев.       — Спасибо, — тоже говорит он, и опять хочет укусить себя за безликость, и за то, что он, по сути, сейчас повторяет за Марком вместо того, чтобы найти собственные слова.       Зелёные глаза смотрят в ответ тепло и прозрачно. Женя пожимает плечами: — Не очень понимаю, за что именно, но всегда пожалуйста.       Андрей тычет его локтем в бок. У него до сих не складывается пазл в голове: то ли Женька скромничает, то ли действительно не видит вообще ничего примечательного в своих микропоступках. Тогда как Андрею очевидно: если их продолжать совершать так же часто и много, они по совокупности с любым подвигом смогут потягаться.       Пока выглядит так, будто разогнавшийся в своей заботе Женя останавливаться не собирается вообще. В самолёте им выдают маленькие леденцы, больше похожие на сувенирные, чем на настоящие. Пока Андрей прикидывает, как эту крохотульку растянуть на весь взлёт, чтобы поменьше невыносимо закладывало уши, Женя смотрит с пониманием и протягивает свой: — Нужен ещё один? Бери.       — А ты как же? — возражает Андрей. В нём понемногу крепнет неуютное ощущение, что он как будто по чуть-чуть вампирит Женьку из-за этих постоянных «отдам то, отдам сё», которых и так для одного дня уже много, а сколько наберётся, скажем, за неделю — представлять неловко. Как будто и правда кровь пьёт по капельке.       — А я что, мне не надо. Я нормально взлёт-посадку переношу, — легко пожимает плечами Женя. — У меня, по-моему, ещё и от прошлых перелётов должны были остаться. Ну-ка… — он бойко отстёгивается от кресла, встаёт и, рискуя в процессе настучать Марку локтями по голове, лезет в ручную кладь. Отмахивается от двух окриков спокойными «щас» и «секунду», шурудит руками в верхнем отсеке, а когда снова садится — у него в горсти действительно зажато несколько леденцов. — Вот. Они уже не очень красиво выглядят, но под упаковкой всё ещё съедобные. Мятные, правда. Ты мятные ешь?       Андрей кивает. И смотрит, как Женя ссыпает конфеты ему в ладони, оставляя себе только парочку, чтобы предложить и Марку тоже. У Андрея почему-то начинают гореть глаза, и снова уколом отзывается засевшая в сердце игла, и больно.       Он просто хочет добраться до олимпийской деревни и не умереть по дороге от сердечного приступа, вот и всё. Разве это так много?       В доме для российской сборной их расселяют по комнатам на одного и на двоих. Женьке достаётся одиночная, Марка и Андрея вдвоём заселяют прямо напротив. Радует, что так близко; огорчает, что случай мог бы быть ещё чуть-чуть, самую малость благосклоннее. Андрей кусает губы, размышляя, стоит ли предложить Марку поменяться комнатами с Женькой. Хотя это не сработает, скорее всего: они запутают персонал, запутают тренеров, вызовут вопросы и привлекут кучу ненужного внимания, вот какой основной эффект будет. Андрей ограничивается тем, что пишет Женьке:       >Моя зубная щётка всё ещё у тебя       >Я зайду забрать?       >Конечно. (=       >Мне даже странно, что ты спрашиваешь.       >В какой бы вселенной я мог ответить «нет»?       Андрей смахивает последнее сообщение, чтобы ответить, и не понимает, почему вдруг становится тяжелее дышать.       >Например, в той, где я тебя отшил и разбил тебе сердце?       >Даже в такой не смог бы. (=       Ответ приходит так быстро и просто, что у Андрея на миг перехватывает горло. Он роняет телефон на кровать, отбивается от удивлённого Марка коротким «распаковывайся, сейчас вернусь», вылетает в коридор, забыв взять маску, и колотит в дверь напротив. Женя открывает почти сразу. Андрей с порога в него вцепляется, толкает вглубь комнаты и тычется в лицо неловкими поцелуями. Его перехлёстывает изнутри накопившимся за день желанием дать что-то в ответ, приласкать, согреть; желанием показать, что он Женьку видит, и замечает каждый раз, и всё-всё чувствует.       Женька послушно припирается спиной к стенке, и обнимает Андрея за пояс, и мягко ловит губами губы, отвечая на поцелуи. Он какой-то весь очень уютный, и даже как будто почти родной, и кажется бесконечно надёжным со всей этой чередой мелочей, в которых на него раз за разом можно положиться. Андрей успокаивается рядом с ним, и снова может что-то соображать, а не просто действовать на импульсах.       — Ты хочешь, чтобы я спятил, — с лёгким укором выдыхает он Женьке в губы. — С ума меня свести хочешь, да? Ну тогда поздравляю, у тебя получается.       — Окстись, — возражает Женька. И трогает губы и подбородок Андрея лёгкими ласковыми поцелуями. — Последнее, чего я хочу — это причинить вред твоему уму.       — Уже причинил. Забрался ко мне в голову и не уходишь теперь, — урчит Андрей, сладко ёжась. Лезет ладонями под воротник Женькиной олимпийки, греет стынущие от волнения пальцы на тёплой шее. Женя вздрагивает, но не отстраняется, и Андрей прячет у него на шее ещё и кончик носа, тоже холодный, бормоча: — Ну и хорошо. Не уходи. Я привыкаю к тебе. С тобой тепло. Только… ты всё время что-то даёшь, а я не знаю, что дать тебе в ответ. Мне неловко.       — Андрюш, не глупи, — шепчет ему на ухо Женя, обжигая дыханием кожу. — Я просто делаю для тебя, что могу, потому что хочу сделать, а не потому, что жду чего-то в ответ. Понимаешь? Да и могу-то совсем мелочи. Разве это так важно?       — Важно, — упирается Андрей; из мелочей у Жени получается соткать уют, который окружает и обволакивает мягко, как плед, но держит крепко, как рыбацкая сеть. Женя тоже упрямится, мотает башкой, и тогда Андрей угрожает: — Ладно. Тебе же хуже. Не хочешь подсказать, я сам что-нибудь придумаю.       У него, правда, совсем ничего не придумывается. Он возвращается от Женьки с зажатой в ладони зубной щёткой, с горящими от поцелуев губами и с полным хаосом в голове. И даже не в силах дать никаких пояснений удивлённому Марку. Только отворачивается, просит: — Не спрашивай ничего, ладно? — и ныряет в ванную комнату. Там втыкает щётку в стакан, потом умывается холодной водой и немножко приходит в себя и в трезвый ум. Женьку всё ещё никакими силами не выкинуть из головы, но теперь, по меньшей мере, он не заслоняет собой всё так сильно.       — Ты зачем воду включил? — вопит под дверью Марк. Влезает в ванную головой, с подозрением оглядывает Андрея — и вздёргивает брови: — О. Извини. Я почему-то подумал… не-не-не, неважно. Фигню я подумал. Забудь. Извини. — И снова исчезает за дверью.       Андрей идёт за ним. И признаётся: — Да нет, ты в правильном направлении думал. Марк, ты никому не расскажешь? Я могу тебе кое-что доверить? — Ему кажется, что от Марка сейчас уже прятаться бессмысленно. Как минимум потому, что и не получится: Марк не слепой, на таком коротком расстоянии он непременно всё заметит сам. Уже почти заметил.       — Что — неужели та самая великая тайна, из-за которой вы с Женькой страдаете уж который день? — деловито спрашивает Марк. И серьёзно обещает: — Чтоб мне сдохнуть. Дальше меня не пойдёт. Честное-пречестное слово.       — Та самая, — кивает Андрей. Садится на край кровати, делает глубокий вдох — и на выдохе сознаётся: — Марк, он в меня влюблён. Женька. Он признался мне в любви.       У Марка брови изумлённо прыгают почти к самой линии волос.       — Ого, — осторожно говорит он. — Я, признаться, думал о чём-то таком максимум в контексте шутки. Никак не думал, что вы это всерьёз. Ну… судя по тому, как Женька светится, вас поздравлять? У вас всё хорошо?       — Я не знаю, — потерянно говорит Андрей. Он впервые позволяет себе проговорить вслух все свои сомнения и страхи, когда залпом вываливает их Марку на голову: — Я попробовал сказать ему «нет». Ты видел, во что это вылилось, Женьку пришлось по кускам почти собирать обратно. Я бы не простил себе, если бы оставил его так, когда мог помочь. Поэтому теперь мы как бы встречаемся. Но я не знаю, всё ли хорошо. Женька очень славный, с ним замечательно, только… разве так можно? Разве так правильно? Мы же оба парни, я как подумаю, что будет, если это выплывет, и как Женьке в статьях достанется…       Марк прерывает его, больно тюкая пальцем в лоб.       — А ну, стой прямо тут, — требует он. — Давай-ка разберёмся. Что значит «правильно»? И какая разница, как «правильно», если ты говоришь, что тебе с Женькой замечательно? Да и потом, в статьях, знаешь ли, может достаться и за то, что ты не с той ноги пошёл. Было бы желание — а раздуть и куда менее значительный повод можно. Дисквалифицировать за ориентацию у нас вроде пока не придумали, тем более, что трепать об этом направо и налево вы, как я понимаю, не планируете… Так что — получается, ваше «замечательно» для тебя почти перевешивает какой-то абстрактный недовольный Жулин?       — Ягудин, — тихо поправляет Андрей.       — А?       — Ягудина обычно представляю, когда думаю, как осуждать будут. Жулин больше на танцы внимание обращает.       — Однофигственно, — припечатывает Марк. К ним стучат в дверь, напоминая, что пора на ознакомительную прогулку по олимпийской деревне, и напоследок Марк ещё успевает заявить: — Просто на правах дружеского совета — разобрался бы ты с этим «как бы встречаемся». Нехорошая приставка «как бы», некрасивая. Ещё выйдет вам боком, чего доброго.       Андрей честно готов поразмыслить над советом Марка, но пока у него особо нет времени. Их гоняют по деревне, грузят инструкциями, рассказывая, что, где и когда, объясняя, как и куда поворачиваться, и так далее, и тому подобное. Это всё затягивается надолго, и хоть какое-то время всерьёз подумать появляется только поздно вечером. Но и там нормально не получается, потому что перед сном Андрей запоздало обнаруживает, какой сувенирный набор у него лежит на тумбочке у кровати. Сразу вспыхивают уши, и по шее ползёт жар, и руки машинально тянутся к телефону — поделиться с Женькой возмущением.       >Мне кажется, или нам организаторы подарили по набору _презервативов_?       >Это вообще как и зачем?       Какое-то время телефон молчит. Андрей же с удивлением открывает, что привык за этот день к тому, как быстро Женя отвечает. А теперь ответного сообщения неожиданно долго нет, и Андрей то и дело открывает чат, проверяя, не пропустил ли сообщение. Но в чате пока пусто. Возможно, Женька чем-то занят или просто не услышал уведомления. Андрей подумывает написать ему ещё и только раздумывает над тем, что именно, когда чат оживает.       >Ну да, всем по пять штук.       >Сувениры.       >В красивой аутентичной упаковочке.       >Но это не прям выдали, скорее, показывают. (=       >Я слышал, что очень рекомендовали воздержаться от поводов ими пользоваться.       >Или ты хочешь всё-таки их протестировать? (=       Улыбка в конце более чем недвусмысленно намекает, что это шутка. Но от этого не легче: Андрею немедленно становится горячо. Он роняет телефон на одеяло и утыкается носом в подушку, очень стараясь выкинуть последнюю фразу из головы. Получается плохо. В сознании опасно теплится мысль, что с Женькой может оказаться приятно. У Жени светлая кожа, очень тёплая под пальцами, и мягкие губы, которые умеют целовать так, что тело покрывается мурашками, а внутри всё дрожит и искрит, и весь он ладный и стройный. И он, скорее всего, согласится, если попросить его прямо, об этом даже думать сложно на грани невыносимого. Телефон продолжает тренькать уведомлениями; Андрей выключает звук от греха подальше, но отвлечься от опасных мыслей не получается.       Он плохо спит всю ночь. Ему снится помесь откровенных влажных снов и кошмаров; поутру в воспоминаниях мелькает то пригрезившийся ночью Женька — в этих грёзах он запрокидывает голову так, что на светлой шее видны все голубые жилки, и горло открыто предельно, доверчиво и беззащитно, и хочется эту шею метить поцелуями взахлёб, до алых пятен, — то вдруг каменно суровый Ягудин, который качает головой и мрачно нарекает «пидорами». Вот даже во сне оставить в покое не может. Чтоб его.       — Выглядишь так, будто на тебе мешки возили полночи. Это приставка «как бы» или дело в чём-то другом? — интересуется Марк вместо «доброго утра». Андрей в ответ неубедительно мычит, что всё ерунда — как же, значит, фигово он выглядит, если это заметно вот так сразу, с первого взгляда, — и ретируется в ванную.       Угрожающая тень Ягудина окончательно испаряется, когда Андрей в ванной вбивается в собственный кулак, думая о том, какие стоны можно извлечь из Женькиного горла, и всё-таки решается. И даже забывает загнаться над вопросом, как он за считанные дни умудрился дойти до жизни такой. Похоже, Женя действительно необратимо повредил ему разум.       Ну и пусть.       На телефоне с десяток пропущенных уведомлений, и большая часть — сообщения от Женьки.       >Ладно, это была глупая шутка.       >И неуместная.       >Извини.       >Андрюш?       >Я не хотел на тебя давить или что-то.       >Ляпнул не подумав.       >Прости.       У Андрея ёкает в груди, когда он понимает, что вчера вот эти все торопливые извинения бросил не то что неотвеченными — непрочитанными. Как будто и впрямь обиделся. Одной рукой пытаясь на ощупь попасть в рукав футболки, другой Андрей торопливо тыкает сообщение.       >Но я хочу       Ответ прилетает почти сразу. Как будто Женька со вчерашнего вечера так и ждал над открытым диалогом.       >Что?       >Ты понял       >Протестировать сувениры       >С тобой       >Тебя хочу       Пока Андрей пишет, подрагивающими пальцами не сразу попадая по нужным буквам, ему в голову закрадывается гаденькая, трусливая мысль — может быть, Женя вчера действительно не имел в виду ничего, кроме шутки, и ни на секунду не допускал, что это может быть всерьёз. Тогда получится как минимум неловко. Эту мысль подкрепляет то, что Женя не отвечает, уходя в долгую паузу. Андрей взволнованно кусает губы и думает. То ли написать ещё, то ли вообще сходить в комнату напротив и уговорить лицом к лицу — а то ли не давить и дать Женьке подумать. Внутри тоненько дрожит страх быть отвергнутым. Андрей честно пытается держаться, но быстро срывается. Засовывает руки в рукава куртки, запихивает в карман маску и вылетает в коридор.       Ему кажется, что время тянется бесконечно вязко. Он стучит в дверь, потом ещё раз и наконец зовёт, забыв, что в коридоре его может услышать кто угодно: — Жень, ответь мне хоть что-нибудь. Не исчезай, пожалуйста.       Не сразу, но дверь открывается. У появляющегося на пороге Женьки в руке крепко зажат телефон, а глаза шалые и совершенно потерянные.       — Ты правда?... — спрашивает он со смесью недоверия и восхищения и задыхается, не закончив вопрос даже.       — Правда, — говорит Андрей. И очень старается не думать о том, что Женьку он, кажется, слегка сломал, и хорошо, если только слегка. Делает шаг в комнату, крепко обнимает Женю и заявляет: — Вообще, ты сам виноват. Сначала заставил меня об этом думать, потом снился мне полночи.       Губы Жени трогает слабая улыбка. Всё ещё с оттенком недоверия он бормочет: — Что, так уж и снился?       — Даже покажу, в каких именно позах, если разрешишь мне быть сверху, — обещает Андрей. И ласково мажет губами по тёплой щеке: — Ну… так что скажешь?       Женя рассеянно скользит ладонью по его руке. Вверх к плечу — Андрей в этот момент досадует на себя, что уже успел влезть в куртку, потому что сквозь плотный рукав этого прикосновения даже не почувствовать толком, — оттуда через шею к затылку, путается пальцами у Андрея в волосах и вдруг дарит: — Можем завтра вечером попробовать. Тренировки пройдут, в командник нас явно не поставят, время прийти в себя до лички останется… Что думаешь?       Андрей, ожидавший в лучшем случае размытого согласия и обещания «как-нибудь когда-нибудь», такую конкретику встречает с восторгом.       — Я думаю, что ты лучший. Что ты отлично придумал, — выдыхает он. И жмётся к Женьке ближе, дразня, легко ведёт губами по тёплой шее. — Вот тебе пока тизер.       Женька отзывчиво вздрагивает — и для самого Андрея это тоже такой тизер, что каким-нибудь бы чудом последние мозги в голове удержать. Он уже определённо растерял добрую половину, когда предложил Жене переспать, но и отсюда ещё есть куда падать глубже в идиотизм.       Пережить полтора дня до назначенного вечера оказывается сложнее, чем Андрей предполагал. Теперь, когда уже точно ясно, что Женя согласен, его остро хочется зажимать в каждом мало-мальски подходящем, достаточно тёмном углу. Женька сам ещё подливает масла в огонь, когда пихает Андрею в руку пластмассовый белый прямоугольник. И отвечает на немой вопрос: — Это запасной ключ от моей комнаты. Чтобы ты мог не барабанить в дверь, весь этаж оповещая, куда ты пошёл, а просто зайти. Только со своим ключом вместе не носи. А то перепутаются и размагнитятся.       У Андрея от такого доверия понемножку едет крыша. Пытаясь хоть как-то себя отвлечь, он упахивается на тренировках до изнеможения, чтобы оставалось как можно меньше сил сохнуть по Женьке. Даже получает похвалу за рвение. Сам Женька, судя по его ничуть не меньшему усердию на тренировках, тоже вовсю сублимирует. Иначе сложно объяснить то, как он неистово набрасывается на четверные.       Сальхов, сальхов, сальхов, сальхов, сальхов!       Женька распахивает четверными весь каток, а Андрей с восхищением наблюдает за ним от бортика. Ему кажется, в этих прыжках энергии столько, что можно от них всю ледовую арену запитать.       Полтора дня ещё никогда не тянулись так долго, и вечером второго дня Андрей отчаянно думает, что он натурально самым глупым образом умрёт от ожидания в последний момент, не дотерпев до заветной встречи считанных минут.       Андрею кажется, что стоит дождаться как можно более позднего вечера для того, чтобы проскользнуть к Жене. Он заранее договаривается с Марком, что тот не выдаст и в случае чего прикроет — стоит Марку услышать, что Андрей собрался разобраться с приставкой «как бы», и он немедленно соглашается, что это дело правильное и стоит того. О способе, которым он хочет разбираться, Андрей на всякий случай умалчивает. Он не уверен, что стоит до таких пределов проверять толерантность Марка. Хотя, если его не скрючило в отвращении сразу — значит, наверное, уже и не будет ничего такого?...       После того, как от Женьки приходит лаконичное «можно», Андрей на всякий случай выжидает ещё с полчаса, чтобы дом успокоился. И только потом крадучись пересекает коридор.       Дверной замок чуть слышно щёлкает в тишине.       Женя сидит на кровати, босой, подвернув под себя одну ногу, и с помощью приложения-переводчика читает оборот на флаконе, видимо, со смазкой. При виде этой картины у Андрея вдруг всё нутро выкручивает нежностью. В свете настенной лампы Женя выглядит мягким, и красивым, и очень притягательным в своей тихой ответственности. Его хочется обнять, уткнуться в него и долго-долго не отрываться. Его хочется любить; наконец, его просто хочется. Кроссовки летят к порогу. Андрей подходит к кровати и садится рядом с Женей.       — Это то, о чём я думаю? — уточняет он, кивая на флакон. — Где ты взял? В сувенирном комплекте вроде не было.       Женя поднимает на него взгляд и хлопает ресницами, со знакомым простодушным удивлением, так, что у Андрея сердце звенит.       — Смазку-то? До аптеки смотался да купил, — очень просто говорит Женя. И смущённо дёргает плечом: — Подумал, что она нам понадобится.       — Я бы на твоём месте не смог. Помер бы от стыда на пороге аптеки, — сознаётся Андрей. Его трогательно восхищает и Женькина внимательность к деталям, и напористая смелость, когда речь заходит о чём-то, что «надо», — и то, как у Жени едва заметно учащается дыхание, когда Андрей кладёт ладонь ему на колено и мягко сжимает.       — Чего там стыдиться-то. Я подумал: для местных лаоваи всё равно примерно на одно лицо. Тем более, в масках ещё. Так какая разница. Вон, по их центральному тв вообще Сашу с Камилой перепутали, — неловко шепчет Женя. Андрея проблемы китайского тв волнуют в последнюю очередь; сейчас его интересует только то, как Женя доверчиво тянется к нему, призывно приоткрывая губы. От его готовности довериться Андрея опять невыносимо жжёт нежностью изнутри. Он ведёт ладонью выше по Жениной ноге, гладит внутреннюю сторону бедра, даже сквозь одежду ощущая идущий от кожи жар, и признаётся: — Жень, чем бы это сегодня ни кончилось. Я хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя.       Женя вздрагивает, широко распахивая глаза.       — Ты…?       — Люблю, — твёрдо повторяет Андрей. У него на этих словах наконец исчезает засевшая в сердце игла — так вот каким неозвученным чувством она была всё это время, — и он жадно целует Женю в губы.       Они сталкиваются дыханием и языками. Женя тесно прижимается, забирается руками Андрею под футболку и трогает-трогает-трогает. Тёплые пальцы ласково оглаживают спину, бока, грудь, задевают и мягко сжимают соски, отчего у Андрея тут же переламывается дыхание. Это как маленький электрический разряд, усиливающий и без того пылающее внутри возбуждение. Выхватывая инициативу, Андрей стягивает с Женьки футболку, опрокидывает его на кровать и зацеловывает длинную шею. Это почти так же восхитительно, как во сне, только гораздо лучше, потому что Женька наяву, настоящий, едва уловимо пахнущий гелем для душа и, кажется, чем-то травяным, податливый и горячий. Он часто дышит, и так открыто запрокидывает голову, подставляясь, что немного умереть за него хочется, и продолжает трогать. Ведёт пальцами вдоль рёбер, чутко оглаживает лопатки, задирает футболку до подмышек — Андрей позволяет ему захватить ткань, подаётся назад, выскальзывая из воротника и рукавов. И опускается ниже. На боку и груди у Женьки всё ещё темнеет обширный синяк, понемногу выцветающий в жёлтый. Андрей гладит открытым ртом светлую кожу рядом с границей тёмных пятен; он бы вытянул эту боль всю без остатка, если бы только мог, выпил бы её до дна. Пальцы Женьки путаются у него в волосах, мягкой лаской давят на свод черепа и едва заметно подрагивают.       Андрею кажется, что они ласкаются долго-долго, как будто в сладком мареве сна, пока избавляются от остатков одежды. Он всё-таки оставляет пятнеющие алым следы у Женьки на шее и под ключицей, когда втягивает в рот, трёт языком и прикусывает мягкую кожу. В такие мгновения у Жени в горле вздрагивает и перекатывается восхитительный сдавленный стон, и Андрей не может отказать себе в удовольствии услышать этот дивный звук ещё раз. В ответ Женя тянет его к себе и напористо целует, глубоко проникая языком; с упоением вылизывает его рот, выгибается и так притирается бёдрами, что приходит уже очередь Андрея давиться стоном.       Жаркое марево прорывается, когда Андрей чувствует, как ему в ладонь ложится флакон со смазкой. Женька шепчет на ухо: — Я готов, — и слегка прихватывает зубами за мочку уха. Андрей же, вздрагивая, понимает, что, несмотря на твёрдо стоящий член, сам как раз не очень-то готов. Сквозь тягучее желание запоздало прорывается страх причинить Женьке боль. Замечательному, славному, светлому Женьке — который так убийственно доверяет и с такой любовью смотрит, что хочется в его бездонные зрачки войти и потеряться там.       — Если тебе будет больно, или если ты поймёшь, что это слишком, — сразу скажи, ладно? Ты в любой момент можешь передумать. Нам не обязательно делать это… через силу, — просит Андрей, растирая смазку по пальцам. Женя покладисто кивает. И бёдра разводит, прикрывая глаза, — а у Андрея голова начинает кружиться от этого простого движения. И в висках молотом стучит, какой же Женька потрясающий красивый бесценный.       Он чувствует, как Женя напрягается, сжимаясь, когда внутрь проскальзывает первая фаланга, но почти тут же заставляет себя снова расслабиться. В приступе острой нежности Андрей целует его колено. И уговаривает, продолжая осторожно толкаться вглубь: — Всё хорошо, Жень, всё хорошо будет. Ты такой красивый. Я так тебя люблю. Всё хорошо.       Ему всё-таки кажется, что всё вот-вот закончится, когда внутри оказывается целый палец. Андрей думает, что в нём самом стыд и унижение примерно в этот момент победили бы всё остальное, что он готов сейчас услышать и понять просьбу всё прекратить. Потом он задевает что-то внутри: Женя ахает, широко распахивая глаза, и его перетряхивает крупной дрожью.       — Больно? — с тревогой спрашивает Андрей. Он замирает и по одному Женькиному слову готов отступиться совсем, хотя и тешит себя надеждой, что на боль не похоже, потому что боль выглядит не так.       От сердца окончательно отлегает, когда Женя медленно качает головой. Фокусирует на Андрее полный жара взгляд и выдыхает: — Наоборот. Хорошо.       Андрей рискует надавить уже целенаправленно. И нащупывает, находит то прикосновение, на которое Женя реагирует так ярко, повторяет ещё и ещё. Раскрасневшийся Женька скулит и мечется на кровати. Он, кажется, даже не замечает, когда Андрей успевает добавить второй палец. Его выгибает почти в дугу, и от очередного движения пальцев из него вдруг вырывается: — Андрей, Андрюша, стой!...       Внезапное стой до обидного режет. Андрей ничего не понимает — только что он дышать не мог, глядя на то, как Женьку под его руками выкручивает от удовольствия, а теперь даже предположить не может, что сделал не так, только послушно останавливается. Грудь Жени загнанно вздымается и опадает: он лежит, закрыв глаза ладонями, тяжело дышит и не сразу реагирует на попытки Андрея узнать, что случилось.       Наконец он отнимает руки от лица и пытается улыбнуться непослушными губами. Андрей с облегчением тянется поцеловать его: улыбка выходит хоть и откровенно кривая, но очень светлая, она ничего плохого означать не может.       — Напугал? Прости, — чуть севшим голосом говорит Женя. Виновато вздрагивает плечом: — Если бы ты не сбавил обороты, мы бы, скорее всего, до главного так и не добрались. Я бы кончился раньше, — и берёт с тумбочки презерватив, чтобы протянуть его Андрею.       А у Андрея пальцы дрожат, когда он надрывает яркую упаковку с китайским фонариком, — блядский ты боже, они всё-таки это делают.       Женя красиво обнимает его бёдра длинными ногами — Андрей вдруг вспоминает, как кто-то назвал их «лучшими ногами российской мужской одиночки», и грудь раздирает жаром от понимания, что это всё сейчас ему и для него. Женя красиво выгибается, кусая губы, пока Андрей медленно берёт его, стараясь не сделать больно. Умереть хочется от того, как Женя раскрывается навстречу, принимая осторожные толчки, как шепчет, задыхаясь, ободряющие слова. Андрей вжимает его в кровать, плавно вбиваясь глубже, накрывает поцелуем беспокойный жгучий рот и горит просто — от близости, от тесного жара, от того, как из горла в горло перекатываются полузадушенные стоны. Женя под ним задыхается, подаётся навстречу, цепляется пальцами за плечи Андрея и вскоре кончает, приглушённо вскрикивая. Андрей срывается следом; его переламывает и перемалывает удовольствием, Женька горячо и тесно окружает его собой, и Андрей вздрагивает, вжимаясь в него. Мир плывёт и качается.       — Женя, Женя, Женечка, — тяжело шепчет Андрей. Нехотя отстраняется, стягивает презерватив, бросает завязанным на пол и тянется обратно: распластаться вдоль Женьки, прижаться к разгорячённому телу, кожей к коже. Внутри ворочается острая нежность, раздирая грудь. — Женечка. Ты такой потрясающий. Спасибо тебе. Как ты?       — Великолепно, — выдыхает в ответ Женя и целует его. Андрей закрывает глаза, позволяя миру сократиться до ласковых касаний губ и языка.       Может быть, потом они с Женей пожалеют о том, что сделали, но явно не сейчас. Сейчас они укрываются одним одеялом на двоих и долго лежат рядом, соприкасаясь лбами, переплетаясь ногами. Андрей гладит алеющие пятна у Жени на шее, и ему очень нравится вот так видеть на Женьке следы своих губ.       — Ты ходить завтра не сможешь, — виновато замечает Андрей и ведёт пальцами ниже — там, под ключицей, у Жени тоже налился алым след от поцелуя, и тоже выглядит очень красиво.       Женька в ответ неподражаемо передёргивает плечом.       — Да мне особо и не надо завтра, — светло говорит он. Его ладонь уютным теплом лежит у Андрея на пояснице. — Ерунда.       Андрей с трудом заставляет себя вернуться в свою комнату. Ему никуда не хочется идти; хочется всеми жилками в Женю врасти и не отрываться от него, и долго Андрей этому желанию уступает. Ему почему-то упорно кажется, что если Женьку сейчас выпустить из рук, то всё закончится, и растает бесследно, и больше никогда уже не вернётся. Потом у Жени начинает разрываться телефон: Марк спрашивает «что», и спрашивает «как», и требует «вернуть Андрюху, пока не хватились». Андрей нехотя выползает из-под одеяла, одевается, не с первого раза понимая, где у его футболки что (перед, зад, изнанка? что там есть вообще? это точно его, а не Женькина?), и напоследок снова присаживается на край кровати.       — Я увижу тебя утром? — неуверенно спрашивает он и с лёгким трепетом внутри гладит Женьку по щеке.       — Конечно, — отвечает Женя, сияя зелёными глазами снизу вверх, и проворно целует Андрея в ладонь. — Я никуда не денусь. Обещаю.       Андрей уходит от него, ощущая себя неприлично, невыразимо счастливым. И даже не может внятно поговорить с встречающим его Марком, только потом долго и рассеянно улыбается в потолок, лёжа в своей кровати.       Наутро, правда, всё-таки Женька девается. И находится на команднике в кике сборной — по которому он шарахается в одной белой олимпийке и выглядит вызывающе раздетым на фоне остальных ребят, закутанных в пуховики. Андрей досадует на себя, что тоже не пошёл болеть: из-за этого приходится закидывать Женьку возмущёнными сообщениями, потому что возможности настучать по его невозможной дурацкой голове нет физически.       >Ты же говорил, тебе не надо никуда ходить!       >Куда тебя понесло?       Женя отвечает через километровые паузы. Видимо, печатает в перерывах между прокатами и стараясь не попадать под камеры, потому что на камеру нужно давать поддерживающий перфоманс.       >Болеть за наших. (=       >И потом, это на всякий случай.       >Вдруг нас уже подозревают?       >Я запутываю следы.       >Идиотизмом?       >Шею хоть прикрой       Женя откидывается очередной печатной улыбкой. Непостижимым образом от его дурацких скобочек становится теплее. Андрей внимательно разглядывает картинку с трансляции и приходит к выводу, что Женькину неприлично зацелованную шею почти и не видно, если не вглядываться.       «Почти» здесь, конечно, тревожит.       Но Андрей догадывался, во что ввязывается.       И не жалеет.