Наизнанку

Уруха Они появились слишком внезапно. Без особой на то причины. Так он думал. Нечеткие, эфемерные, бесформенные. Вначале. Он думал, что это сыпь. Едва различимая. Почти в тон кожи. Он даже не сразу заметил ее. Да и когда заметил - не придал значения. «Само пройдет». – Наивно полагал он. «Само пройдет». – Но отметины лишь крепли. Крепли и набирали очертания. Легкий розовый и первые задатки четких граней, и его подсознательный страх. Там, на уровне животных инстинктов. Разум… разум же был глух. Алые, точеные грани на руках, и он начал нервничать. Все чаще теребил кожу на ладонях. Все чаще ее царапал, до крови. Но даже полосы цвета спелого граната не могли перечеркнуть то, что расползалось по линиям жизни, по слегка огрубелой коже. И как-то его знакомый спросил, что он высматривает. И он ответил. На что получил лишь смех. А еще короткое: «Что за девчачьи загоны? Твоя кожа в отличном состоянии, там ничего нет». Он испугался. Тогда он впервые испугался. Так ему казалось. Да только… Рубиновый. Глубокий, вязкий, многогранный, а еще бездонный. Две глубины в его руках. Глубины цвета крови. В рамках простых и незатейливых крестов. Они ожили в его ладонях. И он узрел. Он увидел плещущуюся вечность. Безграничное море, а еще себя. Там, на самом дне. На дне небытия. Он кричал. Кричал истошно, без памяти, до хрипа. Он вопил. Пытался звать, просто звуком. Так надеялся, что кто-нибудь придет и спасет. Он так надеялся, что прибегут хотя бы соседи. Но никто не пришел. Ни тогда, ни через час, ни на следующий день. Квартира на одного. Он сорвал голос. И не говорил. Он забинтовал руки и окольцевал эпителий в слой из кожи. Перчатки. Вопреки жаре. Он не мыл свои руки. А еще не смотрел на них. Даже когда готовил для себя. Только для себя. Один. Всегда. С детства. Он пробовал посетить врачей. Терапевт, дерматолог, а дальше… Логичное продолжение, но он сбежал. Не захотел посещать сеансы. Зачем? Они все равно не поймут. Ему было жарко, чересчур. За гранью выносливости. Но он терпел, осязая, как раз за разом выступает испарина на руках, как преет кожа, как на ней появляется сыпь. Вполне реальная. Чувствовал всеми фибрами, но рук не разматывал. Даже в душе и ванной… даже там злосчастная кожа была на нем. Ну и что? Пока можно сохранить подобие спокойной жизни, держась за иллюзию разума. Пока можно… И все же, время было нещадно. Оно получило свое. Как всегда. В один прекрасный день его перчатки стали намокать. Намокать больше обычного. «Опять потею». – Вполне рационально, но, вопреки здравому умозаключению, кожа становилась влажной. Все больше и больше. Он сидел на диване. Сидел и читал книжку. До последнего. Он до последнего отказывался обращать внимание на происходящее. Как и всегда. Есть только цель, есть только он, есть только его работа. А еще водопады алой жидкости. Те, что начали сочиться из его рук. Тонкие струйки поначалу. Но с каждой секундой поток набирал обороты. Креп и зверел. Увеличивал собственную мощь. Он не верил своим глазам. Он принимал за истину физику и законы Ньютона, земное притяжение. Но не это. Никаких ангелов и демонов, никакой жизни после смерти и никакой души. И, словно издеваясь, вопреки всему, поток струился по его рукам. Он давно поглотил безымянную книгу. Поглотил и продолжил свой путь. Вниз по линии вен. Прямо на бархатную обивку дивана, под немой крик хозяина. Он зажал бы свой рот, если бы в этот самый момент не был готов отрубить собственные руки. Лишь бы все прекратилось. Впервые он начал молиться. Неизвестно кому. Молиться, чтобы все закончилось. Тщетно, и, словно в насмешку над ним, у самых ног клубком свернулось озеро. Оно пожирало его гостиную, сантиметр за сантиметром. Топило все, что он нажил непосильным трудом. Все, чем он жил. Единственное что у него было. Его имущество. Оно увязало в жадной глотке озера. Под напором нескончаемого потока. Истерика. Его накрыла тихая истерика, когда он размотал свои руки. Когда он увидел воочию, как кресты извергают жидкость - мутную, прогнившую. Запах топи, застоя, ограниченности. Его трясло. Точнее не его. Только руки. Вся его нервная система сосредоточилась там. Он поджал под себя ноги, ссутулился, не отрывая глаз. Ни на секунду. А руки продолжали дрожать. Потому что система сходила на «нет». Потому что поток усиливался. Потому что… Его перемкнуло. Слишком резко. И организм не выдержал. Он прижимал руки ко всему. К груди, бедрам, бокам, животу… Глупо наделся заткнуть поток. Тщетно пытался угомонить воду цвета спелого граната. Но она была непреклонна. Безжалостна. И на местах, куда прикасались кресты, возникли новые. Зияющие дыры. Новые потоки. Он вопил, а еще рычал, и сквозь этот рев прорывался плач. Плач вперемешку со всхлипами. Он ничего не понимал. Он больше ничего не понимал. Рыдал до тех пор, пока вода не полилась изо рта. И тогда ему показалось, что он изрыгает бездну, что его тошнит вечностью. Он больше не кричал. Лишь плакал, все так же сидя на диване. Изрешеченный человек. И слезы его были цвета изысканного «Бордо». Идеальное сочетание, столь уместное. Он утопал в собственной крови. Так ему казалось. Утопал. И вместе с ним - вся его квартира. Бассейн для смертника. И он его обитатель. Он последний раз глотнул кислород, прежде чем погрузиться на дно. В тот самый миг, когда вода достигла потолка. Он ждал своей смерти. Приготовился умереть, покорившись стихии. Но вместо смерти пришла легкость. Он по-прежнему дышал. Странно, но дышал. Вода входила в один из многочисленных крестов и выходила через другой. А вместе с ней - воспоминания. Их подобие. Ни любви, ни преданности, ни чувств. Ничего. Он слишком рано повзрослел. Слишком рано его научили игнорировать светлое – душу. Родители. Сами того не подозревая. Пустышка, никаких эмоций. Ему их просто не привили, не посчитали нужным. Никакой ласки. Лишь холод отчужденности. И от воспоминания об этом он начал мерзнуть. Но воде все равно. Вода безучастна. Она пронзала насквозь. Никакого тепла. Ни намека на его проявление. И от этого становится страшно, вновь. Как тогда, когда один в темной комнате. Но вода неумолима. Вымывает, вопреки жуткой боли. Той, что саднит, дерет органы и сердце изнутри вместе с потоками жидкости, что так хладнокровна. Никакого счастья. Разве что… Под непроглядной толщей алого, на дне отрешенности он вспоминает свое детское: «Акира». И вода начинает блекнуть. Терять свой оттенок. Он вспоминает радостную улыбку. Ту, что дарили в ответ. И к алой стихии примешивается синяя. Медленно вытесняет, даруя облегчение. А парень вспоминает. Он вспоминает касания к давно забытым ладоням. К давно забытому лицу. Переезд и расставание. А еще он вспоминает такое легкое: «Кою». Всего капля. Одна капля в океане тьмы. Но ее достаточно. Достаточно, чтобы проснуться. Открыть глаза и обнаружить себя на полу в гостиной. Ее достаточно, чтобы приподняться с мокрого ворса ковра, откинуть влажные волосы и впервые почувствовать. Принять себя, а еще острое желание услышать такое родное «Кою». Второй раз за день он молится богам. Молится, листая чудом выжившую бумажную записную книжку. И отчего-то это единственная не намокшая вещь в комнате. Он листает ее в полнейшем хаосе и разрухе. Листает и тихо просит, чтобы адресат не сменил номер. И почему-то ему кажется, что его услышат.