Наизнанку

Аой Время. Самое страшное, что могло случиться с ним. Взрослый, давно не маленький. Детство прошло. И фантазии уже сто лет, как издохли… от недостатка наивности, от дефицита веры. Правильно. Он больше не верит. Не верит в страшные сказки, что читали на ночь, в монстров, живущих под кроватью и таящихся в шкафах. Тех, что прячутся в тени и никогда не ступают на солнечный свет. Злобные… безликие и многоликие одновременно. С деформированным телом и отрешенной душой, а еще с сердцем из ила, что можно найти лишь на дне бездны. Он не верит в них. Ни капли. И поэтому считает. Считает, стоя напротив зеркального шкафа в спальне. Каждый раз ровно до четырех. Ровно столько… Ряды зубьев. Их количество в ротовой полости. Сверху и снизу. Страшно. Страх сшил его губы, связал язык и наколол голос на булаву. Поэтому он не кричит… больше не кричит. Нет, он продолжает видеться с друзьями. Встречаться и молчать, в основном. И лишь иногда, совсем редко, он улыбается. Сдержанно, чуть-чуть. Боясь, что новоявленный оскал прорвется наружу и на губах расцветет улыбка гиены, пираньи, просто твари. Совсем немилая. Он не пошел к врачу. Просто не пошел. Что-то внутри твердило, что медицина бессильна. Что-то внутри нашептывало, что это его вина. Его и ничья больше. Шептало, и с каждым разом все сильнее. Звучало в его голове, нарастая. И вскоре он перестал слышать. Больше никаких звуков, только шепот, бессвязный, безымянный. Ничей. Тот, что говорил тебе, а ты затыкал уши. Крепче сжимал ладонями черепную коробку, чувствуя, как мышцы рук сокращаются все сильнее и сильнее. Он прижимал руки к ушным раковинам, а шелест внутри смеялся. Отдалялся от друзей. Не слышал их, не мог. И вскоре домашний телефон стих, а хозяин дома даже не заметил. Слишком страшно. Он боялся. Теперь он боялся считать до четырех. Боялся считать, где-то в глубине души понимая, что четыре – уже не предел. Он знал, что граница уже близка, а за ней обрыв. Все больше сторонясь зеркал в своей квартире, пробегал мимо них, словно ошпаренный. Словно они могут поймать, засосать так, что оттуда уже не выбраться. Никогда. Он проносился мимо. С каждым разом все стремительнее. Пока в один прекрасный день не лопнуло терпение. Мириады осколков. Острые звезды на полу. Самодельный млечный путь из разбитых зеркал. Он разбил их все. И тогда они заговорили. Заговорили его голосом, его ртом. Он почувствовал, как первая пара челюстей-паразитов стала шевелиться. Сверху и снизу. Он ощущал, как они двигаются и даже немного клацают. Ощущал и не знал, что нужно сделать, чтобы проснуться от этого кошмара, чтобы снова верить в обычных монстров с бесформенными телами, отсутствующей душой и сердцем из ила, что можно найти лишь на дне бездны. - Что, не нравится? – Первое что он услышал. Собственная реплика, произнесенная не им. -Не нравится. – Утверждение. Они не будут спрашивать. Им уже все известно. – Нам тоже. Поверь. Мы могли вырасти у любого другого, более целеустремленного, верного самому себе, у того, кто знает, чего хочет. Мы могли поведать ему многое. А что в результате? Выросли у тебя. – Дрожит. Обладатель паразита дрожит и ни черта не понимает. Слушает причитания - чьи-то, кого-то. Слушает и не может унять сбой в собственном теле. -И ты-то ведь даже не человек в сущности. Ведь так, Юу? – Вторая. Теперь заговорила вторая. И он всем естеством вкусил передачу эстафеты, испытал на себе. – Люди… Люди - они живут, Юу. Они не расходуют зря кислород на планете. – Ему хочется дать самому себе пощечину. Может, это пройдет? Может, это поможет? Они замолкнут… Замолкнут ведь? – А ты что сделал? Приехал в столицу с мечтами, с целым багажом планов. Весь такой важный, целеустремленный. И каков результат? -Ты сдулся, Широяма. Легко и просто. Сдался после пары неудач. – И желание дать пощечину возрастает многократно. Он не знает, в какой искаженной реальности находится, в какую страну чудес попал. Не ведает, поэтому просто заносит руку. -Даже не думай. Не поможет. Мы – не истерички, чтобы затыкать нас пощечиной, Юу. Ты еще не понял, кто мы? – Застает врасплох, почти ударил… почти. Всего один вопрос. И он недоуменно замер на месте. Застывшая рука, не достигшая цели. Беззвучное движение губ. Пораженная паразитом рыба. Что-то твердит, а на деле – ни звука. Вот только они понимают. Абсолютно. Все. -Раньше ты лелеял нас, Юу. Раньше, ты заботился о нас. Грезил нами. Раньше ты берег, Юу, берег свои мечты. – Прошибает насквозь. От осознания, от страшной догадки. И ноги больше не держат, и тело больше не дрожит. Паралич. Эмоциональный паралич. Он оседает на пол. Все в той же спальне. Посреди осколков, и теперь ему мерещится, что это все его мечты. И теперь ему кажется, что это - он сам. -Ну что, Юу, нравится? Все еще хочешь ударить? Посмотри, во что мы превратились. Какую форму обрели. – Он бы рад посмотреть, честно. Досконально изучить каждую из них, чтобы понять, когда все пошло не так. Да только в доме не осталось ни одного зеркала. Да только перед глазами все плывет. А на губах вкус соли и раскаяния. -Мы тебе противны, ведь так? А ведь каждый выросший в тебе зуб – это твоя неосуществленная мечта. Всего-навсего противная тебе мечта. – И он невольно приоткрывает губы, рот. Касается. Так, наугад. -Правильно, Юу. Это твоя самая первая мечта. Электрогитара. – И он ласкает. Глупо, странно, иррационально, но он ласкает один из резцов на верхнем ряду. Из той пары, что выросла самой первой. И почему-то становится легче, и в то же время становится сложнее. Потому что сейчас он один, в эпицентре столицы, посреди осколков млечного пути, и рядом все изуродованные мечты. Они так и не смогли вырастить крылья. Ведь ему так и не хватило сил помочь им в этом. Сил, воли, а еще духа. Они рассказывали. Все. От начала и до конца. Целый день и целую ночь. Неустанно, и звук уже не был таким ужасающим. Убаюкивал, а еще вселял веру. Веру в себя. И только под утро, когда последняя мечта нашептала ему свою душу, а после испарилась, он понял одну простую вещь. Все челюсти исчезли. Он знал одну простую истину. В этот раз ему хватит веры в себя, в свои мечты. Теперь он верит в один простой факт. У него обязательно будут крылья. По паре на каждую мечту.