Глава третья, или Антон нарушает всё, что можно
19 марта 2022 г., 18:00
Арсений не любит четверг.
И не потому что это рыбный день, с которым у него невероятно трепетная любовь, что до противного тошно, а потому что это день, когда наступает его очередь пользоваться компьютером для личных потребностей. Целых сорок минут, которые нужно потратить на разговоры с близкими и которые не идут в зачёт по тарифу от невъебенчески дорогого вайфая. Вот же, блядь, ирония.
Шуршание за соседскими дверями заставляет застыть в коридоре с чашкой кофе в ожидании Антона, чтобы перекинуться парочкой фраз. Всё же они нормально общаются, и, несмотря на все опасения Арса, тот оказывается не таким наглым и дотошным, как в первые встречи. Наоборот, каждый их разговор полнится некой неловкостью и отчуждённостью парня, хотя он и до сих пор думает, что эта прерогатива — его. И всё же в этом, помимо некого шарма, мужчина ничего не видит, но ощущает груз чего-то скрытого и тяжёлого.
Не сказать, что Попов эмпатичен и его хлебом не корми — дай в чьей-то душе покопаться, но эта странная отчуждённость Антона вызывает вопросы ещё с первого дня, когда тот мелькнул в коридоре их блока. Нет, он был весёлым, шутил, пусть и не активно, но не особо спешил тактильно контактировать с людьми. То есть когда на нём толстый слой одежды — Антону похуй, он и уляжется на тебя, но когда кожа голая и нет ничего, то он уйдёт в угол и тихо там будет сидеть, лишь бы ни с кем не соприкоснуться.
Ремарка: Арс не маньяк, просто наблюдателен.
Арсению, имеющему лучшего друга психолога, нетрудно распознать симптомы ПТСР, но тут возникает другой вопрос — что же могло его вызвать?
Дверь открывается внезапно, отчего задумавшийся и пялящийся в одну точку на стене Попов вздрагивает и глупо моргает, сталкиваясь с сонными глазами Антона. Тот вновь проспал будильник и вновь на всех парах собирается, даже не раскрывая глаз. Арсений невольно приподнимает уголки губ при виде столь милого соседа — он словно ёжик в тумане из советского мультфильма.
— Доброе утро, — сдержанно кивает Антон и протискивается в сторону ванной, по пути продевая голову в горло свитера. Попытку соседа протянуть руку в знаке приветствия тот вновь прерывает своим слишком озабоченным видом — он ведь, сука, опаздывает. Но это уже даже не удивляет Арса, лишь в который раз укрепляет все его догадки.
— Привет, — спокойно отвечает Арсений, глядя на распахнутые двери, сквозь которые видно, как Шастун поспешно чистит зубы. От этого теплеет в груди: не от самого парня, а от его безалаберности и некой детской непосредственности, от этого лёгкого отношения к жизни, которые другие называют несерьёзностью.
Две недели с того разговора без света пролетели крайне быстро. Перекидывание парочкой фраз с утра и небольшие разговоры после ужина по пути в их блок становятся обыденностью и некой привычкой. В них нет смысла и содержат они лишь рассказы о том, как они провели день и какие планы на ближайшее время, к более личным темам они не притрагиваются, даже не пододвигаются. Каждый из них не хочет, чтобы копались в его душе, да и каждый охраняет своё сокровенное, игнорируя тот факт, что это сокровенное вообще есть у другого.
Отговорка: им искренне поебать на личную жизнь друг друга.
Эта неправда работает на «ура», и пускай Шаст давится своим интересом насчёт хмурости соседа, а тот, в свою очередь, задаётся вопросом о причине нетактильности. Главное, чтобы без драм.
— А ты не думал заводить будильник? — со смешком отзывается Арс, стоя в их импровизированной кухне, которая на самом деле маленькая гостиная, позволяющая полярникам их блока (в их случае — им двоим) проводить время вне работы.
— Скажу больше: у меня их три и все три я благополучно проебланил.
Антон с зевком проходит в комнату и спешит к пакету шоколадок, которые им выдали в столовке, берёт две и засовывает в карманы штанов, чтобы потом в лаборатории схомячить и вновь обматерить стоящую поперёк горечь этой сладости. Оксюморон, блядь.
Мужчина в ответ мягко посмеивается, и парень невольно глядит через плечо, чтобы вновь запомнить эту россыпь морщин у голубых глаз. Он красив и трудно с этим спорить, но отвернувшийся от этого всего Антон даже недоумевает от этой оценки своего здравого смысла на мужчину.
— А ты почему сегодня так подорвался рано? У тебя же вроде выходной.
— Да привычка, — отмахивается мужчина и делает глоток кофе.
— Решил пораньше своим позвонить?
Арсений замирает с поднесённой чашкой ко рту, глупо пару раз моргает и изумлённо (ахуевше) смотрит на соседа, который старательно запихивает свитер в штаны, чтобы не простудило поясницу.
— Что? Я путаю? — замечая недоумение соседа, спешит уточнить Антон. — Вроде бы твоя очередь.
— Ты знаешь, что сегодня моя очередь?
— Да, вчера расписание просматривал, — с уставшим вздохом парень выходит куда-то из комнаты. — Я же свою очередь в понедельник пропустил, в обморок ёбнулся из-за давления от полевого выезда! Маме так и не позвонил, а она волноваться скорей всего будет, даже несмотря на то, что Димон попросил Катю передать маме, что я в норме! — голос звучит приглушённо, пусть Шаст и пытается громко говорить. Арс сводит брови домиком и сам себе кивает — парень от перепада давления в глубине пещеры и в самом деле потерял сознание, отчего ночь провёл в лазарете под наблюдением Окс. — Вот думал, что окно есть или кто-то уступит своё время мне, а там всё под учёт и забито…
Арсений быстро ополаскивает грязную чашку и выходит в коридор под громкое и неуклюжее копошение соседа в своей комнате. Антон что-то ищет в своей тумбочке, тихо матерясь себе под нос. Видимо, опять ключи от лаборатории, которые имеет привычку оставлять где ни попадя.
— Слушай, — привлекает внимание раздражённого потерей парня Попов, — так забирай моё время.
— В смысле?
— В прямом.
— Как так?
— Вот так.
— То есть ты отдаёшь мне своё время? — словно не понимая того, что говорит собеседник, как-то недоверчиво уточняет Антон, поднимая правую бровь. Он выпрямляется, слегка склоняет голову налево и осматривает Арса, словно видит впервые. Его вид полностью выражает недоверие, хотя глаза уже искрятся детской радостью того, что он сумеет позвонить маме.
— Да, — безразлично кивает Арсений, в пару движений накидывая на плечи приготовленную куртку. — Хорошо пообщаться с родителями, — в словах ни капли искренности, точнее, ни грамма эмоций. Он быстро натягивает шапку и очки и уверенно направляется к выходу, не позволяя соседу завалить его тупыми вопросами, от которых практически постоянно хочется лезть на стену.
— Но почему, Арс?
Вопрос звучит слишком удивлённо и в некоем роде даже возмущённо. А ещё тихо. Не осознавая, но Шастун первым делает шаг к тому, чтобы пересечь линию «ни вопроса о личном». Впрочем, парень и не спрашивал об этом, если бы умел контролировать свой язык, а не хвататься потом за голову из-за сказанного. Но отступать некуда, и он ждёт, пронзая спину соседа внимательным взглядом.
Попов застывает в проходе, но не спешит оглянуться через плечо. Глядит прямо, невольно горбясь. Это всего лишь обычный, безобидный вопрос, но ему так не хочется отвечать. Натянув рядовую улыбку в виде едва поднятых вверх уголков губ, он оборачивается:
— Да, дел сегодня много, некогда будет, — лукавит Арс, а после, не давая ему и слова сказать, салютует двумя пальцами. — Хорошего дня, логин и пароль передам через Макара.
Антон лишь издаёт глупое: «А?», а после вздрагивает от хлопка двери блока. Арсений сбежал, точнее будет сказать, «съебался», и впервые за долгое время Шаст позволяет себе понять, что не от ответа и его, а от себя.
и красив.
— Так кто Вы по профессии? Тоша совсем ничего не рассказывал о Вас до этого момента, — парень возвращается в реальность ровно в тот момент, когда мама вновь готовится ввести его в краску.
— Я гидролог, — мягко отзывается мужчина, невольно заражаясь теплом, исходящим от Майи даже через экран компьютера. — Работаю больше в полевых условиях, с Антоном редко пересекаемся, поэтому, наверное, и мало рассказывал.
Мама спрашивает ещё что-то, Попов сдержанно, но добродушно отвечает, а Антон наблюдает. Хотелось бы сказать, что за общением, но нет. За мужчиной. Глаза вылавливают родинки на щеке, у виска и на шее, они просматриваются среди щетины, создавая мини-вселенную, которую часами хочется изучать.
Парню не нравится, как внутри всё сжимается от мысли провести ладонью по лицу Арсения, но может лишь подавлять это, вспоминая случившееся. Страх тут же парализует руку, которая уже дёргалась вверх. В попытке отвлечься он скользит взглядом выше и только сейчас замечает, какие мешки под глазами у мужчины. Словно тот и вовсе не спит.
— Была рада познакомиться.
— И я. Всего хорошего Вам.
— Антоша, я люблю тебя.
— И я тебя.
Майя напоследок улыбается, а после спешно отключается. В комнате повисает приятная тишина и даже звук пурги за окном не прерывает её.
У обоих крайне хорошее настроение, и даже Арсений не спешит скрыть всю улыбку. Впервые хочется быть более открытым, нежели всегда. Семья согревает, даже если она не твоя, но в ней радостно тебя принимают. Он слукавит, если скажет, что не скучает по этому и ему всего хватает. Нет, родителей не хватает. И не их поддержки и понимания, за которые он готов отдать всё, не хватает в первую очередь — такой вот улыбки, которая бы согрела и вселила веру в душу.
— У тебя хорошая мама, — первым решается прервать тишину мужчина. — Очень светлый человек, — спустя пару секунд добавляет он, потому что хочет сказать: — как ты, Антон…
Арсений не понимает, зачем это говорит, но чувствует, что должен. Внутри растекается тепло, а когда он аккуратно поворачивает к парню голову, то едва ли не задыхается от столь близкого нахождения, которое замечал, но игнорировал. Сантиметров двадцать, не более, но ему комфортно, и это странно.
Вблизи глаза Антона ещё интересней своей вселенной и горят всё так же, как и при разговоре с мамой, хоть в них уже пробиваются нотки недоумения, страха и благодарности.
— Спасибо.
Попов лишь кивает, бегая глазами по лицу парня. Светлое, чистое, с парой маленьких шрамов на подбородке от бритья, а также один на брови, который хочется очертить пальцем. Смотря раньше на Антона, мужчина видел лишь молодого парня, но сейчас, вблизи, он замечает первые признаки старения: кое-как у него проявляются линии носогубных складок, которые обычно появляются за рубежом в «30+». «А ещё от нервов и стресса…» — ровно напоминает внутренний голос, и он недовольно поджимает губы в тонкую полоску.
Шаст молчит. Ему не по себе под пронзительным взглядом Арсения, и хочется уметь исчезать, чтобы не быть экспонатом в его глазах. Но, к сожалению, даже несмотря на то, что жизнь — «миссия невыполнима», он не герой тупого боевика. В глазах напротив впервые можно увидеть что-то помимо раздражительности — тепло, и оно заставляет внутренности Антона сжаться от недоумения всей ситуации. Складывается чувство, что Арс впервые рад, что он — его друг сосед.
— Что? Пошли на ужин?
Внезапно Попов вскидывает уголок губ и, отпихиваясь руками, выпрямляется. Антон недоумённо вскидывает бровями, косится на настенные часы, а после кивает, улыбаясь. И вправду пора.
изумлённо ахуевше (он уверен) глядит на собеседника и ждёт, когда тот продолжит. Если продолжит.
— Мои дочь и жена погибли в автокатастрофе. Какой-то пьяный упырь врезался в машину, вылетев на встречную полосу… — кажется, парень и вовсе забывает как дышать, лишь глупо глядит в упор на собеседника и даже примерно не понимает, что он переживает внутри в этот момент. Антон искренне пытается не позволять себе думать о том, что Попов чувствовал тогда, в тот момент. — Сразу в мясо… — зачем-то тише добавляет Арс, а после делает пару глотков горячего кофе, отчего неприятные ощущения смело можно отнести к селфхарму.
Его глаза волей-неволей наполняются слезами боли, ноющей внутри, но благо этого во тьме не видно, а горящий фонарик, который использует Антон, направлен на двери, поэтому едва ли на что-то влияет и уж точно не даёт собеседнику проникнуться атмосферой откровенности полностью.
Мужчина научился жить с этим прошлым, но, увы, не научился принимать его, отчего каждый такой разговор Арс желает покончить либо убийством, либо самоубийством. Не проходит и минуты, как он произнёс эти слова, но мужчина уже жалеет.
— Это… — Антон пытается взять слово, но понимает, что мыслей никаких нет. Только глубокое удивление, в которое он падает, как Алиса в кроличью нору. — Блядь, я не умею поддерживать и не знаю, что говорить… Это ужасно… Точнее, это пиздец как ужасно…
— О нет, — тихо, с нотками едва ощутимой истерики отзывается Арсений, глядя куда-то в район предплечья собеседника, — ужасно не это, — их глаза встречаются неожиданно, но словно по зову. Голубое — зелёное, земля — небо. — А то, что это было на моих глазах.
Антону казалось, что выпадать в больший осадок некуда, но он всё же пробивает эту грань. В который раз за эту экспедицию.
— Они меня встретили с вокзала и сразу заявили, что мы едем на дачу, я был слишком уставший и не мог противостоять моим девочкам, впрочем, как и всегда, — пусть и слабая, и болезненная, но улыбка пронзает его лицо. — На лесополосе мне понадобилось отлить… Я припарковал машину у обочины и поспешил по своим делам, светясь, как новогодняя игрушка, ибо Кьяра всю дорогу рассказывала о рисунке нашей семьи, который ждал меня на холодильнике, как она скучала и как ей поскорее хочется посмотреть фотографии пингвинов, но…
Атмосфера не давящая, но и не умиротворённая. Она мёртвая, как и собеседники внутри.
— Единственное, что я помню — это громкий крик моих девочек, звук удара и… — мужчина запинается, давит ком слёз, вставший посреди горла, а после и вовсе замирает, утыкаясь взглядом в какую-то абстрактную точку на стене. Антон не решает его торопить, ведь внутри всё холодеет лишь от одного понимания, какие воспоминания сейчас мелькают перед глазами собеседника. — И кровь… Много крови…
Парня кидает в дрожь, ему становится в один момент невероятно холодно, он обхватывает себя руками, но непрерывно глядит на мужчину. В глазах под натянутой слезливой пеленой боль, много боли, настоящей, до сих пор режущей внутри. Антон разучился сочувствовать другим, но сейчас по-странному ощущает, как внутри тоскливо тянет, как рука подрагивает и впервые за долгое время в голове возникает мысль «дотронуться к постороннему и поддержать».
Он опускает изумлённый взгляд на свою подрагивающую ладонь, в полуха слыша, как из груди Арсения всё же вырывается горький всхлип. Понимание накрывает с головой, словно здесь пурга в хуёвую погоду — Арс сломлен, так же, как и он, и эта его отчуждённость — не просто попытка жить прошлой жизнью. Это попытка хотя бы жить.
Шастун пересиливает себя, сжимает руку в кулак и прячет под столом, не позволяя мыслям о тактильной поддержке вновь достучаться до здравого смысла. Это слишком. В полутьме блестящие глаза мужчины сразу кидаются во внимание, и грань той боли, которую он созерцал пару минут назад, лишь увеличивается. И очередное понимание огорошивает Антона — Арс даже не пытался с кем-то поговорить о случившемся, ни с кем практически не делился.
Арсений молчит, беззвучно давится время от времени стекающими вниз по щетинистым щекам слезами; кривится, ощущая противную до одурения солёность капель. Оказывается, рассказывать кому-то правду после трёхлетнего молчания так же больно, как и держать это в себе.
— Даже представить не могу, что ты пережил…
— И не надо.
Попов глядит чисто: его потемневший взгляд полон осознания слов, того, что именно он говорит и почему. Он никогда не пожелает даже врагу ощутить и сотую долю его горя, разъедающего до сих пор, превращающего его когда-то яркий внутренний мир в одну ледяную пустыню сродни той, в какой находится уже последние три года. В душе зябко и тихо. Там один лишь холод без надежды на солнце.
Антону нечего сказать, он не знает и не понимает. Все его догадки, которые казались ему невероятно правильными, разбиваются о жестокую правду, сорвавшуюся с тонких губ Попова с тенью печали и горечи.
Арсений один. Арсению некому звонить. Арсения никто не ждёт.
Шастун не желает ставить себя на место соседа, ведь и без этого понимает, что загнался бы, сломался и наложил руки, даже не моргнув и глазом. Он не слаб, но это для него грань пиздеца, который может выдержать человек(он). Но Попов, видимо, не человек, он походит на бездушного, бракованного робота, у которого одна задача — жить. Просто жить, не ощущая ни одной положительной эмоции, не открываясь людям и постигая азы отшельничества в самой заднице мира.
Никто не знает, насколько затягивается отнюдь не уютное молчание, но когда звучит голос Арса — он кажется слишком неправильным и чужим в этой атмосфере откровенности и боли:
— А ты?
— Что я?
Антон вздрагивает, ощущая покалывание на кончиках пальцев, словно на морозе, и отчуждённо приподнимает уголки губ.
— Ты почему здесь? — уточняет свой вопрос Арсений, покручивая в руках жестяную чашку. Тишина настолько мертва, что слышится, как плескается внутри кофе. — Сюда едут лишь слишком преданные делу, которые души не чают… — Антон видит, как его уставшее лицо пронзает тень печальной усмешки, видимо иронии над самим собой. Его передёргивает от этого, и он лишь больше скукоживается, словно пытаясь спрятаться в свитере. — Либо отчаянные, убегающие от кого-то или чего-то в своей жизни…
— И я на первого не похож? — подавив вязкий комок откровенности, вставший в горле, как можно спокойней спрашивает Шаст, прекрасно осознавая, насколько тупой этот вопрос.
— Нисколечки…
Арс заряжает тоскливой горькостью. Да так, что зубы сводит от этого. Антон и сам не понимает, когда за натянутой улыбкой давится своим прошлым, не желая вскрывать лишь затягивающейся раны.
— Ты прав, — негромко отвечает парень, и кусает свою губу практически до крови, понимая одно: до этого момента, он даже не задумывался принятием «почему», его заботило лишь принятие понимания того, что он, блядь, действительно пересёк половину земного шага, чтобы оказаться здесь — в Антарктиде, на полярной станции «Восток», в самом экстремальном месте планеты. — Я бежал… Временами, блядь, кажется, что до сих пор бегу, — Шаст истерически улыбается со своих же слов, отрицательно покачивая головой, словно подсознание избегает принятия причины.
Как бы психолог ни промывал мозги, ни копался в душе и ни пытался направить его в правильном направлении для принятия себя, Антон понимает одно — со своими демонами бой придётся вести самому. И пока он проигрывает по всем фронтам.
— Это связано с твоими…
— Да, — прерывает его парень, не давая договорить вопрос.
— Что произошло? — Попов старается не давить и сам знает, как это трудно: скрывать в себе целую гору проблем и травм, а после вывалить их почти что незнакомому, совсем не близкому человеку. — Если ты не хочешь, то можешь…
— Это было чуть более полугода назад, — Шастун, может, и не желает перебивать, но и сам не понимает этого. Пребывает в защитном куполе от прошлого, который с каждый днём всё больше и больше трещит по швам, заставляя вернуться в тот день, и ничего не замечает вокруг. — А ещё до ужаса банально, что порой, думая об этом, я заливаюсь истерическим смехом, думая, что, блядь, попал во второсортный фильм, состоящий из клише… — может, это и звучит как попытка разбавить обстановку, но Шаст поднимает глаза на мужчину и ловит лишь его серьёзный, внимательный взгляд с проблесками слишком раннего сожаления. Или это так играет их краснота? В любом случае, он слушает и искренне пытается понять его боль. — Я защитил кандидатскую и на радостях отправился в клуб. Впервые за долгое время позволил себе расслабиться… — кривая усмешка пронзает его лицо, и Арсений замечает первые проблески слёз в глазах напротив. — Расслабился, блядь…
Шаст не выдерживает — закрывает лицо ладонями и долго молчит, и Арс не позволяет себе его подгонять. Просто глядит прямым взглядом и не понимает, как те мысли, которые крутятся в его темноволосой голове, могут оказаться правдой. Антон ведь… малец. Паша правильно его тогда охарактеризовал. Он добрый, до смешного порой наивный, и отзывчивый. От него веет искренностью, словно от ребёнка, — ему удалось сохранить эту прекрасную нотку беззаботности, а Арсений многое за это отдал бы.
— Я и сам, быть честным, до сих пор не осознаю, как это получилось и почему меня так развезло от пары стопок текилы, но… — голос звучит глухо, Антон всё ещё продолжает закрывать лицо ладонями, словно прячась от внешнего мира. — Но в один момент я сначала оказался танцующим с каким-то парнем, а спустя пару минут целующимся с ним в туалете…
Попова знобит от мыслей. Он старается не смотреть с жалостью, но некая обида за этого доброго парня тянет внутри, и его рука вновь дёргается в попытке сжать в поддерживающем жесте. Антон молчит, рвано дышит, и мужчина ловит себя на мысли, что тот момент давится слезами.
— Прости, те моменты для меня слишком… смазанные и моя память блокирует любое упоминание, хоть я и принимаю… случившееся.
— Ничего, я понимаю…
— Всё шло к отсосу, но я то ли протрезвел на пару секунд, то ли осознал, но… Я запротивился. Ему это не понравилось, в ход пошло принуждение и давление. Я, естественно, начистил ему ебальник, ведь от адреналина сразу же отрезвел, да и по статуре превосходил, и ушёл, — в один момент голос Антона стал до того бесцветный и безэмоциональный, что мужчине стало страшно. — Я думал, у него хватит мозгов не выёбываться и не рыпаться, но этот гондон решил написать заяву, с подтекстом, что это я его домогался, — на лице блеснула крайне болезненная улыбка.
— Вот же…
— Дело замяли — у меня дядя подполковник полиции, он его и припугнул, но, — впервые за долгий рассказ Шастун поднимает взгляд на собеседника, полностью делясь своей болью, — но людская молва сделала своё — в Воронеже у меня клеймо если «не насильника», то «гея», а в нашем гомофобном государстве это плохо…
— И ты закрылся от людей из-за этого? Поэтому все контакты сводишь до минимума?
— Сначала я потерял доверие, а когда осознал, что со мной тот урод хотел сделать, я сломался и начал бояться. Ещё эти презрительные взгляды в спину, перешёптывания и порой открытые угрозы…
— Антон, но ведь…
— Меня пугают те мысли, что я чувствую себя слишком напряжённо в компании мужчин… В неком роде даже боюсь, игнорируя тот факт, что некоторых я пиздец как превосхожу в росте и статуре… — Шастуну нечего терять, говорит всё, как есть, не задумываясь о том, насколько личными и пугающими его самого являются эти слова. — Знаешь, словно как те девушки, которые поздно вечером сжимают в кармане баллончик или… хах… или ключ в руке… Блядь, как же я жалок!.. — внезапно взвывает он и тут же закрывает лицо ладонями.
Арсений дёргается, чтобы схватиться за его руки и поддерживающе сжать, но вспоминает, что именно этого Антон и боится, отчего и застывает в до одури странной позе с вытянутыми ладонями над столом. Тихо вздыхает и внимательно глядит на парня. Он не умеет поддерживать, но ещё больше не умеет принимать то, что дерьмо случается с такими светлыми людьми, как Шастун.
— Ты не жалок, Антон, — тихо роняет мужчина, слегка наклоняясь к нему, словно хоть это может заменить тактильную поддержку. — Дерьмо случается, и довольно часто, а то, что тебе пришлось пережить — не нормально. Но твой страх вполне обоснуем, поэтому не нужно думать, что ты в чём-то виноват или какой-то не такой, как все, — Арсений старается себя контролировать, но всё же от попыток убедить протягивает руку, и Шастун тут же отклоняется, до боли вжимаясь лопатками в спинку стула. — Бля, прости… Я не хотел тебя как-то…
— Вот видишь, — грустно подытоживает парень, давя очередной всхлип, — я боюсь даже тебя.
Тон до того отчаянный и сломленный, что пугает. Попову не по себе видеть разницу в искренностях Антона: пару часов назад с мамой и сейчас. Там и там он настоящий, но сейчас он с уверенностью может сказать, что страданий в нём больше.
— Я могу тебе помочь… — негромко роняет Арсений, осознавая то, что в самом деле может сделать для парня.
— Чем?
— Не обязательно ведь дотрагиваться, ведь так?
Антон чувствует, как внутри холодеет лишь от одного осознания тактильной, да и просто обычной близости с кем-то, в ком есть Y-хромосома, не считая Димки, который уже идёт за брата лет пять как, и неосознанно отклоняется назад, лихорадочно ища отговорки, чтобы съебаться отсюда куда подальше.
— Арс, я не понимаю и…
— Ты мне доверяешь?
Попов ни на что не рассчитывает, задавая столь сложный вопрос. Склоняется к тому, что его пошлют, но почему-то верит в Антона, словно тренер в своего спортсмена. Ему хочется верить.
А Шаст умный парень, он знает, что единственная группа, выступавшая в Антарктиде — это Металлика, а ещё то, что Арсений не причинит ему вреда. Сил ответить нет. Дрожь полностью захватывает всё тело, и он силится лишь кивнуть, давая ответ.
— Протяни свою руку, вот так… Не бойся…
Мужчина раскрывает ладонь и заносит над столом на высоте сантиметров десять. Антон, затаив дыхание, рассматривает россыпь морщин в тусклом свете сквозь окно, мозолистая, обветренная и точно грубая кожа, к которой он просто-таки боится притрагиваться.
А ещё его холодит кольцо. Блеклое, безжизненное, больше не несущее за собой ровным счётом н-и-ч-е-г-о. Он не понимает, почему тот его носит, не понимает его душевных терзаний.
Арсений терпеливый, и он ждёт. Минуту, две, пять. Смотрит на Антона, едва заметно ободряюще приподняв уголки губ, и ждёт. Видит всё: и его страх, и душевные метания, и боль, которой полнится каждая его клеточка тела, и ждёт.
Шастун едва заносит руку, смотрит мужчине в глаза, но чувствует, как адски дрожит ладонь, вибрациями отдавая во всём теле. Кажется, ещё немного, и укачает, словно при морской болезни. До его ладони ещё слишком далеко, но парень уже противится, не может противостоять себе.
— Я не могу, — резко роняет Антон, забирая руку, тем самым вновь делая шаг назад от прежней жизни. — Прости…
— Не за что извиняться, — понимающе кивает мужчина, а после сжимает свою ладонь в кулак. — Ты сумел открыться, а это уже многое.
— Мы оба, — исправляет он, и Арс хмурится, — оба сумели открыться.
Тишина недолгая, но, кажется, слышно, как стучит сердце. Они глядят кто куда, анализируют происходящее и понимают, что эту мнимую, не оговоренную черту личной жизни растерзали к ебеням. Открылись, причём неожиданно, но так нужно.
Первым вновь прерывает молчание, сталкиваясь взглядами с Антоном, Арсений. Тихо, но как на духу подытоживает рассказ:
— Тело сохраняет невидимые следы нашего прошлого…
— А память запоминает смех близких…
У каждого глаза полнятся слезами, делая цвет более насыщенным, словно капелька воды в тюбике с акварелью. Это боль, и впервые за долгое время они оба её принимают.
***
— У тебя тут чёрт ногу сломит, — возмущённо нудит Позов, просматривая реактивы в холодильнике. — Леонид Яковлевич, наверное, поседел бы, если бы волосы имел. — Бля, Поз, не нравится — можешь не помогать, сам ведь вызвался, — издаёт себе под нос Антон, сосредоточенно рассматривая образец под микроскопом. — Я тебя не заставлял. Со стороны друга слышится недовольное цоканье языком. Шаст более чем уверен, что тот закатил глаза. Подкручивая время от времени микровинт, он рассматривает клетки, после чего тут же заполняет электронные отчёты, не желая потом тратить время на перенос данных из бумаги в компьютер. Вообще он души не чает в химии и во всех этих процессах, которые с самого детства притягивали своими тайнами, которые Антону всегда хотелось познавать. Но, если делать одно и то же каждый день, то это очень сильно и быстро настопиздит. — Мне стало тебя жаль, и я, как друг, решил помочь. — Пока что твоя помощь состоит из того, что ты нудишь, как старый дед, — тем же тоном отзывается Шаст, наконец-то смазывая взглядом по недовольному Димке. — Лучше расскажи, как там Катя? Как Савина? Родители? Дима вчера говорил со своей семьёй, и, быть честным, выглядел не слишком радостным после звонка, когда Антон столкнулся с ним в курилке. Отвечал стандартно, а после и вовсе быстро перевёл тему. А Шастун умный парень, он знает, что в Антарктиде с ледника Тейлора время от времени извергается «кровавый водопад» из-за содержащегося в нём двухвалентного железа, которое, соединяясь с кислородом, превращается в ржавчину, а ещё то, что если человек не желает говорить, то не нужно его заставлять, иначе это чревато ссорой. — Да нормально… — сухо и неуверенно отвечает Позов. В мгновение ока он находит нужный реактив и становится напротив друга, берясь за образец. Но Антона не проведёшь. По крайней мере, сейчас, когда он съел очередную горькую шоколадку и готов разъёбать весь мир. Он отвлекается от своего микроскопа и упирает руки в стол, пронзая недоверчивым взглядом друга. — Дим, что-то случилось? — чётко проговаривая каждое слово, задаёт волнующий вопрос парень. Может, эмпатия и помахала ему ручкой больше полугода назад, но волнение к близким всё равно время от времени холодом отдаётся в душе. — Нет, ничего, — более спокойно, даже недоумённо отвечает мужчина, выдерживая пронзительный взгляд, — с чего ты взял? — Когда всё хорошо, ты готов часами про своих девчонок трещать. — Я просто слишком устал. — От них? Дима поднимает уничтожающий взгляд исподлобья на друга, давая чётко понять, чтобы тот сворачивал свою шарманку, ну или то, что шутка не смешная. Но Антону похуй. Когда он хочет что-то выяснить — он это получит, пускай и самыми ебанестическими путями. — Тох, всё хорошо, правда. — Ты ведь врёшь. — Нет, а вот ты параноишь. Шастун пронзительно смотрит на своего почти что спокойного друга и пытается понять, почему поверить не получается? Вроде такой, как обычно: хмурый, саркастический Позов, но вот что-то в нём не так. Антон, может, и не эмпатичный, но внимательный, хотелось бы верить, друг. — Но я ведь не отстану. — Очень жаль, — саркастически улыбается себе под нос Позов, точно перебирая реактивы, — ибо рассказать мне тебе нечего. Парню и хотелось бы поверить, но не может. Это чувство неприятно сжимает горло, и ему хочется почти плеваться. — Всем привет! Ира влетает с улыбкой. Мужчины дёргаются, и если Дима наконец-то соизволяет поднять голову и взглянуть на девушку, то Антон всё также глядит на друга, пытаясь влезть в его мысли. Она с грохотом ставит на стол архивные данные за какой-то из первых годов существования этой станции, и с расслаблением вздыхает. — Утро, Иришка, — добродушно кивает Поз, едва заметно улыбаясь. — Привет, — отзывается Шастун, на мгновение смазывая по ней взглядом. Всё же желание выяснить, что происходит в жизни друга — сильнее, и он вновь поворачивается к мужчине, аккуратно наклоняясь через стол. — Дим, ты всегда можешь… — Кстати, пока не забыла! — щёлкает пальцами Кузнецова. — Тебя Серёжа искал. Что-то там с приборами случилось. Ты для подписания актов нужен. Глаза Поза загораются благодарностью, и Антону кажется, что он слышит расслабленный вздох. Раздражение лишь волной накрывает тело и со всей силы хуярит по голове — ведь какого, спрашивается, чёрта?! Он наблюдает за тем, как более весело что-то отвечает лучший друг в ответ, кладёт на место пипетку, снимает резиновые перчатки и нарочно игнорирует его присутствие. Просто отлично. — Тогда до вечера, Тош? — со спокойной улыбкой кивает Поз, по-отцовски смотря поверх своих очков. — Угу. Антон провожает недовольным взглядом друга аж до самых металлических дверей, прекрасно замечая, как его плечи расслабляются, а походка с вальяжной становится спешной, и понимает, что прав. Может, проблема и не в семье, но Димка переживает что-то трудное, и самое обидное то, что не хочет делиться. Оправдание того, что тот, может, не хочет нагружать его, и без того травмированного, Антон удачно игнорирует. Хотя, может, в самом деле всё хорошо, и Шаст от нехуй делать себя накручивает? Всё же он практически полгода не обращал внимания ровным счётом ни на что, может и привычки у окружающих изменились? Антон искренне ничего не понимает, кроме того, что жизнь от рекомендуемой смены обстановки не меняется, и он всё ещё чувствует себя по горло в дерьме. — Эх, ну что, — привлекает к себе внимание Ира, — поработаем? Шаст дёргается, возвращается в реальный мир, где ебёт его работа, а не внутренние переживания, обводит глазами все образцы и мысленно взвывает, понимая одно: как же он всё это в гробу, блядь, видел.***
Антон не гондон. По крайней мере, так он себя успокаивает, глядя на приоткрытую дверь в комнату соседа. Металлические двери соблазнительно переливаются в свете лампочек, а полумрак комнаты привлекает внимание тайнами внутреннего мира хмурого соседа-друга. Шастун и сам не понимает, как так выходит, что он сегодня освобождается раньше Арсения, у которого выходной, отчего сам властвует в их блоке: выпивает бутылку пива, любезно спизженную Димоном для него; сквозь маленькое окошко глядит на окружающие просторы, словно там может уменьшиться или прибавиться снега; чиркает лёгкий эскиз какого-то мужчины и понимает, что желает принять душ. И вот когда он уже оказывается в коридоре с полотенцем и гелем для душа, то замирает, оказываясь перед самым трудным выбором в своей жизни. Антон так не сомневался даже в своей ориентации, впоследствии склонённой на запад, а с Антарктидой вообще всё решило последствие предыдущего выбора. Парень ещё пару минут мнётся на месте, не зная, что ему делать. Желание узнать, что же на самом деле скрывается за маской недружелюбного мужчины, выплясывает внутри него ламбаду, подстрекая послать нахуй свою порядочность, которой нет и в помине, и совесть, херами кроющую почему-то лишь его. «Один раз не пидорас, как говорится!» — решительно восклицает внутренний голос, и Шаст закидывает вещи в душ, оставляя дверь открытой, чтобы в случае чего быстро сделать себе алиби. Он больше не мнётся, как девятиклассница перед первым свиданием (сексом), и толкает соседскую дверь, запуская туда немного света. Комната, по всем предположениям, зеркалит его: три на три метра, полуторная кровать, шкаф — пережиток СССР, металлические стол и два стула. Единственное различие — небольшая полка, видимо, прибитая вручную, что, кстати, довольно сложно, учитывая материал здания. Шаст оглядывается назад и прислушивается к звукам. Если сосед сейчас его спалит — это будет высшая степень тупости. А Шаст умный парень, он знает, что самое сухое место на планете находится в Антарктиде, а ещё то, что за его выходку точно можно получить по ебальнику. По звукам — никого нет, и он аккуратно проходит внутрь, боясь испортить умиротворённость этого места. На полке лежит фотоальбом в коричневой кожаной обложке, пара милых детских фигурок в виде ёжиков, а также небольшая чёрная квадратная коробочка, в которых обычно хранят кольца. Это и привлекает его внимание, но дотронуться он боится. Словно возьми он в руки эту вещицу, как из шкафа выпрыгнет Арс и просто одним лишь своим невероятным — Антон не понимает, в какой момент этот эпитет прочно закрепился в его голове, — взглядом даст понять, что разочарован в нём. Антон и сам не осознает, что затаил дыхание, ведь страх быть замеченным хуярит по мозгам с невероятной силой, заставляя кровь в венах застывать. Но, с другой стороны, зачем он вообще нарушает личные границы, если не в попытке заглянуть Арсению в душу? Медленно, не беря альбом в руки, он открывает его и тут же застывает, ослеплённый улыбкой. Настоящей, искренней, отнюдь не вымученной и тоскливой. Попов, смотрящий на него с фотографии, совсем не тот, к которому Антон привык за этот период на станции. Этот — молодой парнишка с озорным взглядом, милыми ямочками и лукавостью во всё тех же голубых глазах. Да, если брать внешность, то Арсений практически не изменился — просто стал носить щетину, которая, к слову, ему идёт, но старит и добавляет некой мудрости. Но этот Арс, смотрящий из старой фотографии и который, если бы фотки могли двигаться, как в Гарри Поттере, обязательно дружелюбно подмигнул ему, счастливый, а тот, что снуёт по полярной станции туда-сюда, лишь выполняя работу, словно запрограммированный робот, — нет. Антон ловит себя на мысли, что ему страшно. Конечно, стоило бы словить, какого хуя он вообще этим заботится, но в печальном соседе он по-странному видит потерянного себя. Странно, да? Особенно для него, эмпатия которого помахала ручкой семь месяцев назад после… Он переворачивает страницу, и его брови изумлённо ползут вверх. Быть честным, Антон уже заёбывается ахуевать, ведь спрашивается: а куда больше? Но фотография счастливой семьи пробивает потолок его возможностей. Арсений, тот, что счастливый, и тот, что младше, влюблённо глядит на девушку, пока та что-то говорит маленькой девочке, до одури похожей на Арса, и не видит этого. Копна её русых волос струится по плечам, подчёркивая глубокий взгляд изумрудных глаз с бурыми вкраплениями у ободка; лёгкость и приветливость скользят в каждой клеточке тела, а красота, как внешняя, так и внутренняя, видна невооружённым глазом. «У Попова определённо есть вкус…» — про себя думает Антон, понимая, почему взгляд столь влюблённый. Но в следующую секунду ему кажется, что от этого Арсения не осталось ничего. От этого Арсения, который счастлив и у которого есть дочь, как две капли воды похожая на него, красавица-жена и жизнь в голубых глазах. Антон и вправду пытается понять, но в голове играет ветер, а все мысли и раздумья, которые у него были до этого момента, исчезают, когда взгляд падает на Попова, счастливого Попова. Почему-то он более чем уверен, что у такого парня не было отбоя от девушек, несмотря на обручальное кольцо и влюблённый взгляд в сторону счастливицы (Шаст уверен, что эта девушка ею является). Парень грустно улыбается, а после ловит себя на мимолётной мысли — он хотел бы оказаться на её месте. Это странно, учитывая, что от этого его вообще отвернуло. Впрочем, не зря же Антон приехал сюда? Разобраться, отпустить себя и просто перезагрузиться. Только вот беда в том, что он об этом даже и не вспоминает — хуй там плавал, как говорится. Он даже не помнит, когда в последний раз пытался переосмыслить свою жизнь в Воронеже или спросить психолога о той или иной проблеме. Антон забывается в работе, но ещё больше он забывается в наблюдении за ребятами (Арсении), познавании их (его внутренних демонов) и в разговорах с Пашей (в попытках выведать хоть немного правды). Ему бы стоит напрячься и понять, что это тревожный звоночек, раз его смысл существования, помимо работы, тут сводится к соседу, но кого это ебёт, если этот смысл вообще есть. Так ведь? Дверь в их блок хлопает внезапно, и Антон испуганно распахивает глаза, моментально отпуская страницы альбома на место. Кажется, за эти несколько решающих секунд он седеет на полголовы, но удача в этот раз на его стороне, а Жизнь не желает нагнуть. Он аккуратно прикрывает дверь, как она была до этого, а после на всех парах залетает в душевую. Антон включает воду до того, как Арсений заворачивает в их коридор. И единственное, что не даёт ему расслабиться — неуверенное и негромкое «Антон?» сквозь пелену шума душа. Арс не палит его, да и вряд ли что-то подозревает. Но парень стоит на холодной плитке, глядит расфокусированным взглядом на льющуюся воду и осознаёт неприятную для себя вещь. Антон понимает — он и вправду гондон.***
— Что-то ты зачастил ко мне, Антошка, — без особого оттенка любой эмоции, ровным голосом издаёт Паша, даже не поднимая головы на любимого собеседника (пусть это он ему и не скажет). Шастун лишь молча проходит в комнату и искренне пытается не думать о том, каким говном на самом деле является. Ещё в детстве, когда кто-либо давал установку, что нельзя трогать то или иное, идти туда, куда не просят, он прекрасно осознавал сказанное и следовал этому, но, видимо, в двадцать восемь юношеский максимализм в жопу ударил. Тишина напрягает Добровольского. Тот замедляет свои движения, медленно исподлобья поднимает взгляд на парня и изучает, пытаясь понять, какой именно психоз мог обостриться и нет ли припрятанного в рукаве топора. Но Антон выглядит обычно, за исключением того, что взгляд такой, словно этот самый воображаемый топор покоится в чьей-то голове за дверью. — Антон? — неуверенно повторяет Паша, выпрямляясь. — Что случилось? Прекрасный вопрос, учитывая то, что парень в душе не ебёт ответ. Целый день он честно отработал в лаборатории, перекинулся парой шуточек с Даней и даже трезво понял, что об Ире спрашивать не стоит, ведь те две прошедшие недели совсем не общались — Кузнецова крутилась в компании Окс и Серого, а Даня то и дело курил с Макаром, тоскливо поглядывая в сторону подруги. И Антон соврёт, если скажет, что среди этой насыщенности дня не возвращался мыслями к Арсению и его слишком скрытной натуре. За две недели общения тот ни разу не заикнулся о семье, лишь покручивал обручальное кольцо в столь щепетильных моментах и криво усмехался, внезапно вспоминая о важных делах, которые забыл сделать. Конечно, между этим он с удовольствием напоминал себе о том, каким гондоном является и как безбожно влез в чужое личное пространство, насрав на все рамки приличия и понимания. Антон понимает, что вряд ли был рад, если бы кто-то там ворвался в его комнату, но старается не ставить себя на место Арсения, чтобы не до конца разочаровываться в себе. Хотя если он скажет, что ему похуй, то и не соврёт. На себя — да, на окружающий мир — да, на Арса — конечно же, да… Да он не понимает, в чём тут загвоздка. Антону так-то и на соседа поебать, но он вызывает столько вопросов… Шаст умный парень, он знает, что на голубом фоне флага материка нарисовано очертание самого континента Антарктида, а ещё знает то, что за людским интересом скрывается слишком многое. У него так точно. — Антон? — Паш, а почему Арсений здесь? — игнорируя взволнованные вопросы, негромко роняет свой Шастун. Нервы давно его не берут, лишь истерические припадки, в которые он ненавидит впадать, но привычка кусать нижнюю губу в ожидании чего-то осталась. Мужчина смотрит вопросительно пару секунд, а после заметно расслабляется и откидывается на спинку стула вновь с этим видом: словно знает куда больше остальных. В Антоне он видит огонь жажды к жизни: к жизни, полной эмоций, к открытой жизни, как раньше, и к эмпатии, которая, казалось, исчезла из его внутреннего мира. Несмотря на неутешительное заключение его воронежского коллеги, Павел верит и видит сдвиги в состоянии парня. Как минимум, эмпатия проявляется, хотя он этого и не понимает (не признаёт). — Он — один из лучших гидрологов в нашей стране, поэтому и… — Нет, почему уже третий год? Разве правила не запрещают постоянное нахождение на станции? — Правила запрещают многое, Тош, но кто их придерживается? Особенно в нашей стране. — Это незаконно, — гнёт свою линию Шастун, выбивая пальцами странный ритм на подлокотнике. Но по психологу видно, что это его не впечатляет — ни один из его доводов, — а даже если что-то и напрягает, то только глубоко в душе. Паша — скала. — Ладно, а его семья? Разве не против? — Откуда у тебя этот синдром спасателя, Шаст? — глаза Добровольского горят тоскливыми огоньками искреннего недопонимания, и пускай этот встречный вопрос риторический. — Разве ты, как психолог, не можешь там сделать вывод, что это мой способ зализать свои душевные раны и… — Как психолог я могу всё, но я сейчас спрашиваю как друг… может, и не близкий. Антон цокает языком, прикрывая глаза. И вновь эти психологические уловки на доверие и попытки осознать происходящее, которые он вертел на хую — что в Воронеже, что тут. Впрочем, а что ему ещё надо? Пусть и в шутливой форме, пусть и неосознанно, но парень сказал: «способ зализать свои душевные раны». За ебучим синдромом спасателя и попытками разузнать больше о своём соседе Шастун забывает о своих демонах, которые душат наедине с сигаретой. Пусть прозвучит лицемерно, но так он не вспоминает о своих проблемах, ведь оказывается не один такой поехавший. — Не желаешь обсудить причину своего нахождения здесь? Прошло уже более полугода с того инцидента и… Конечно, у нас есть ещё время и ты сюда приехал работать на благо государства, но, — мужчина подаётся немного вперёд и уверенно ловит взгляд парня, не позволяя тому отвести глаза в сторону, — Антон, из-за своих травм ты едва ли не погиб. «Я, блядь, это знаю!» — хочется раздражённо воскликнуть это прямо ему в лицо, но Шастун себя пересиливает. Смотрит прямо, позволяет Павлу копаться в глубине своей души сквозь зелёные глаза, отдающие темнотой прошлого. Он желает ему только лучшего, правда хочет помочь, но вряд ли выйдет. Да, тут, на полярной станции с двенадцатью людьми, куда спокойнее, нежели в родном Воронеже с населением в почти что миллион, но вопрос его отчуждённости, его страха тактильности, а также простого существования среди огромного количества людей всё ещё горит ярким факелом среди ночи. Это он не схватился за протянутую руку малознакомого человека. Даже под страхом смерти. — Я обсуждал это уже тысячи раз, и, как видишь, мне вообще не помогло, а мой психолог, окончательно упав духом, просто посоветовал мне изменить, сука, окружающий мир. — А может, проблема в том, что ты неправильно обсуждал? — В смысле? — Скажи честно, мой коллега, он, затрагивая эту тему, говорил, что это противоестественно, или то, что тебе стоит принять себя? Вопрос простой, но то, что Антон задумывается и хмурится — уже многое говорит. Добровольский лишь вздыхает: вот оно, современное российское общество, блядь. — Кхм… первое. — И это даже невзирая на то, что пострадавший — ты? — Антон лишь кивает, не силясь ничего произнести. — Как я и предполагал, — уже тише под нос себе бубнит Паша, на пару мгновений опуская взгляд в стол. — Знаешь, будь ты под моим присмотром с самого начала, то вряд ли бы здесь оказался, — он добродушно улыбается и совсем не позволяет себе жалость, которую парень привык видеть в других специалистах. — Но всё же я здесь. — Но всё же ты оказался под моим присмотром, — парирует Пашка с лёгкой усмешкой на губах, а после серьёзничает. — Ты ведь понимаешь, что нормальный? — Кризис ориентации у меня прошёл на курсе так втором, — прикидывая, щурит один глаз Шаст. — Так что да. — А то, что не все люди — плохие? — Да. — И что им можно доверять? Молчание. Антон-то, может, и понимает, но упрямо шлёт нахуй здравый смысл и всех людей, которые ему говорят обратное. В ответ он выдавливает из себя слабый кивок и прячет взгляд где-то в районе советского шкафа. — Вот мы и нашли камень преткновения, — неутешительно и негромко подытоживает Добровольский, перебирая в своих руках карандаш, который до этого спокойно себе лежал на столе у блокнота. — Нет надобности говорить о том, что это лишь установки в твоей голове? — Будто сам не понимаешь. — Ну мало ли. Шастун усмехается, а после накрывает ладонью глаза, скользя немного вверх и потирая лоб. — Если я сейчас протяну тебе свою руку, ты пожмёшь её? — Нет, — честно отвечает Антон, а после внимательно наблюдает за тем, как сухая ладонь Паши протягивается над столом по направлению к нему. На лице мужчины замешательство, а взгляд убегает к папке, лежащей справа на столе. — Я понимаю, что в моей истории, скорее всего, написано о том, что есть прогресс, и это так. Но мне всё ещё трудно доверять незнакомым мужчинам, женщинам — куда проще. Единственное, что с Ирой поначалу хуёво получилось, но это из-за смены обстановки и стресса. — Но это так не работает. — Знаю. Паша обречённо пожимает плечами, а после сдаётся, забирает руку и откидывается на спинку стула. Отсутствие практики в этом направлении дают о себе знать, и мужчина в самом деле не знает, какими путями подбираться к парню. Нет, идейка есть, но с его стороны это крайне непрофессионально и неправильно. И даже несмотря на то, что они находятся в заднице мира, забивать на пятнадцать лет практики хер нельзя. — Знаешь, что самое сложное на зимовке, Антон? — Хм… Полярная ночь? — глупо предполагает парень, даже не особо задумываясь над тем, почему Павел вдруг это спросил. Он слышал рассказы Дани и Макара о зимовке, о том, как от холода сжимается не только член, но и жопа, ведь страх заплутать в кромешной тьме полярной ночи и быть погребённым под слоем снежной пурги сжимает сердце настолько, что и до инфаркта недалеко. — Блин, я не знаю. Я никогда об этом не задумывался, да и не планировал в такую экспедицию… Точнее, я вообще не собирался бы ни в какую экспедицию, если бы не Димка… И это чистая правда: он уже не раз поблагодарил друга за этот шанс убежать из Воронежа на Малую землю. Но эти четыре месяца в период полярного дня кажутся крайней гранью пытки: без специальных очков никуда не выйти (разве что нахуй, и то кандидатов нет), горький шоколад стоит уже поперёк горла (а это прошло всего полтора месяца), никаких развлечений. А каково тут другим во время полярной ночи — Антону страшно и представить. Паша молчит, мягко глядя на парня. И вновь этот взгляд, что он знает больше, нежели другие. Огоньки некой взрослой потехи играют в карих глазах мужчины, такой, словно дедушка наблюдает за первыми шагами внука, которому лишь предстоит узнать всю сложность этого мира. — Самое сложное на зимовке, Шастун, — с тенью вселенской мудрости неожиданно обрывает тишину Павел Алексеевич, — это не кромешная тьма и минус восемьдесят градусов за окном, — парень хмурится, — самое сложное — просто остаться человеком. «И тут я проебался, Павел Алексеевич. Громко и с треском проебался, оказавшись дерьмом…» — невесело думает про себя парень, невольно возвращаясь мыслями к тому, как ворвался в личное пространство соседа. Мысли об Арсении очередным вихрем стали затягивать в самую пучину интереса. — Это многих ломает, поверь мне, — Паша дёргает вверх уголком губ, позволяя усмешке образоваться на его лице. Но в этом жесте Антон видит другое: боль и понимание сказанного, то, что ему пока что не понять и не принять. Быть честным, взирая на этот разговор, он вообще не желает это проживать. — И тебя? — Подавно. Тон Добровольского шутливый с нотками озорства, но Шастун хоть и слепой, но не долбоёб. Между строк он читать умеет, но не понимает, а посему и чувствует себя словно на дополнительном факультативе итальянского в универе: читает изумительно без акцента, но перевести прочитанное — не в силах. И вот сейчас смотрит на Пашу: вроде что-то не то с ним, чувствуется что-то скрытое за добродушным взглядом карих глаз, но понять, как спросить и какой вопрос задать, практически невозможно. Да и нужно ли? Антону — вряд ли, а Добровольскому — так точно. — Но к чему это я? — Паша шумно втягивает носом воздух, бросая взгляд на фотографию, стоящую на столе. — Арс протянул тебе руку, поступил, как и любой человек на этой станции, и тут проблема в тебе. Ты не захотел принимать эту помощь… — Паш, я это понимаю. — …совсем забыв о том, что у него ведь тоже есть свои страхи, — продолжает он, игнорируя бубнёж Шастуна. — Ты ведь этим мог нанести ему душевную травму, убив к ебеням здоровую менталку. А ты знаешь, как это… тяжело. Антон молчит. С треском внутренней стены осознает, что имеет в виду Добровольский. Не он один в той ситуации пострадавший. Да, он мог погибнуть, но если бы это случилось, то Арсений за свою попытку помощи получил бы лишь слетевшее ментальное здоровье и клеймо человека, не спасшего своего напарника. Вся жизнь по кривой пойдёт. Да блядь. — Я об этом не подумал. Антон опускает голову, словно нашкодивший ребёнок. Он не любит чувствовать вину, не любит понимать, что мог подвести людей. — Иди отдыхай, — по-отцовски поднимает уголки губ Павел Алексеевич. — Ещё успеешь почитать немного к ужину книгу. Шастун едва ли сдерживается, чтобы не закатить глаза и не увидеть свой мозг, который, скорее всего, в камешек превратился при упоминании столь чудесного времяпровождения. За эти пять недель ни одна книга не была открыта, а словарь Ожегова так и пылится на прикроватной тумбочке в виде издевательской шутки. Он лучше рисовать один и тот же горизонт будет, нежели читать. — Хорошо, — лениво отмахивается он, поднимаясь на ноги. Паша вновь утыкается в свой блокнот, а Шаст с улыбкой вспоминает о возможности вновь позвонить маме, которая у него появилась благодаря Арсению. Книжку читать он точно не пойдёт. Ну его, как говорится, нахуй.***
Антон боязливо кусает свою губу, набирая пароль и логин Арсения от аккаунта в сети. Быстро заходит в свой скайп и долго держит палец на «позвонить». Мысли о том, что это такой широкий жест со стороны соседа в знак их дружбы и доверия, быстро исчезают за занавесом недоумения из-за наличия семьи у Арсения. Неужели он не хочет им позвонить? Он не верит, что такой собранный человек, как Попов, может так безалаберно и безответственно относиться к своей семье, отчего у Антона и напрашивается лишь один вывод — разведён и проиграл суд с опекой. Но, даже если это так, то теперь всё равно непонятно, какого Арсений такой закрытый и почему торчит третий год здесь. Выныривает парень из своих раздумий ровно в тот момент, когда на экране появляется лицо женщины. — Антоша? Как я рада тебя видеть! — Майя растекается в широкой улыбке, замечая своего сына целым и невредимым. Но тут же недоумённо и обеспокоенно нахмуривается: — Но ты почему мне сейчас звонишь? Разве там не дорогой тариф? — Привет, мам, — парень нервно заламывает руки и, не сдерживаясь, приподнимает уголки губ, — не волнуйся, это не в зачёт. Просто мой сосед… Арс… Арсений позволил мне использовать своё время. — А ты что ему? Вы обменялись временем? — недоверчиво сводит брови к переносице женщина, пытаясь понять логику. — Или как? Я не понимаю… — Нет, мам, Арс просто отдал мне своё время, — если раньше этот жест доброй воли был странным, но ещё влезал в рамки «не спрашивай хуйни и радуйся», то сейчас Шастун невольно напрягается и понимает, что настоящей причины мужчина ему так и не сказал. — Да и не будем об этом. Разве это не хорошо? — Хорошо. Конечно, хорошо, — смягчается Майя, вновь расплываясь в улыбке. Трудно видеть сына раз в неделю в назначенное время, но ещё труднее было отпустить его на Южный полюс. И если со вторым справилась, то такой график общения уже приедается. Тем более под всеми этими презрительными взглядами и сплетнями, которые до сих пор сопровождают её, отъезд Тоши был правильным решением. Антон практически не улыбается, как бы ни хотел порадовать маму своей былой жизнерадостностью. Случившееся ударило и по ней — она всегда принимала и принимает его таким, какой он есть. Пусть она и не говорит ему, не жалуется, держит всё в себе, но Шаст прекрасно знает о спорах на работе, склоках за спиной и ссорах, где она всегда за него горой. Правду говорят, что родители — единственные, кто остаются с нами в любых ситуациях, жаль, что он понимает это слишком поздно. И таким образом. — Как ты? Как твоя спина? — заботливо интересуется женщина, сверкает своими яркими глазами, и Антону хочется выговорить всё, что у него на душе. Глубоко вздыхая, он начинает рассказ: — Ох, уже не болит, вот только когда что-то тяжёлое поднимаю и…***
Арсений потирает двумя пальцами переносицу. Всё же было глупым решением проторчать в лазарете с книгой, надеясь на хоть какое-то спокойствие. Ляся может и тактичный человек, в душу с расспросами лезть не будет, но поглядывать время от времени укоризненным взглядом любит, да ещё и так, что становится стыдно. Мужчина прочищает горло и с самым важным видом перелистывает страницу, хотя в душе не ебёт, о чём говорилось перед этим, — он пытался прочесть последний абзац трижды, и трижды он видел лишь фигу и надпись «говори». Попов, может, и рад поговорить, но о чём? Каждый разговор с Ляйсан рано или поздно упирается в события трёхлетней давности, а обсуждать это с ней ещё хуже, нежели с Пашей. Тот делает это аккуратно и более профессионально, нежели дружески, а Ляся прёт, как трактор, не сюсюкаясь и напоминая, что он не один пострадавший. Очередной косой взгляд, и терпение лопается, как воздушный шарик. — Что? — Ничего. Добровольская мило улыбается в ответ, а после делает вид, что вправду занята заполнением своего блокнота. Если бы Арсений был более заинтересован в жизни, то обязательно задался вопросом: «А что, собственно, она и Паша в них пишут?», но ему так похуй, что аж неудобно. — Говори уже, Лясь, — устало отзывается он, захлопывая книгу, даже не задумываясь о том, чтобы запомнить страницу или положить закладку. — Я же вижу, что тебе неймётся. — Ну, меня уже радует, что ты обращаешь внимание на других. «Попробуй тут не обратить внимание, когда в тебе цель для дартса сделали, блядь!» — язвит в своей голове он, не позволяя грубость с одним из немногих близких людей. — Не боись, я просто хотела спросить: как твоё самочувствие? В последний раз твоё сердечко неплохо так шалило, — вспоминая последнюю серьёзную проверку две недели назад, искренне задаёт вопрос она, поднимаясь на ноги. Пригладив ткань мягких и не слишком тёплых штанов, которые женщина позволяет себе носить в помещении, она подходит к шкафчику, вытягивая тонометр. Попов незаметно закатывает глаза и позволяет себе невесомую улыбку. Нихуя не об этом хотела спросить Ляся — он-то её знает, но ссориться не решается. Рано или поздно она заведёт желанную тему, и тогда он вновь превратится в злобного дикобраза. С друзьями Арсений позволяет себе немного больше, нежели с другими: разговоры обширнее, откровеннее и дружелюбнее, и смех чистый, пусть и негромкий. Но и с ними есть табу, на которые они чистосердечно и со всей душой забивают хуй. — С тех пор никаких жалоб. — А как твоё давление? — за что Арсений особенно любит подругу, так за её ласковую, можно сказать, «мамину» улыбку, от которой он вновь чувствует себя маленьким ребёнком и ему хочется рассказать просто всё — жаль, что всё же не может. — Головные боли больше не беспокоят? — Нет, всё нормально в последнее время, — честно отвечает Попов, но всё же снимает с левой стороны свитер, чтобы Ляйсан могла прослушать давление. Женщина умело, в пару движений надевает тонометр и со всей серьёзностью глядит на цифровой экран. — Таблетки помогают? — он лишь утвердительно мычит в ответ, морщась от холода медицинского прибора. — Это хорошо… — удовлетворённо бубнит себе под нос Добровольская. — О, сто двадцать два на восемьдесят четыре — можно в космос лететь. — Хорошая идея, — устало, но с ощутимыми нотками искренности улыбается Арсений, прикидывая, какой там уровень самоизоляции. Прекрасное напоминание тому, что ты один(ок). — Арсений, — тут же с едва ощутимым упрёком отзывается Ляйсан, прекрасно давая другу понять, что его мысли — лишь побочная реакция на одиночество. Ему не стоит так говорить даже в шутливом настроении. — И всё же общение лечит, Арс, — подытоживает она, складывая всё на место. Мужчина, натягивая обратно свитер, хмурится, вообще не понимая сказанного: — О чём ты? — Ну ты же разобщался со своим соседом? Прямо подружился, я бы сказала. Попов глупо глядит на свою подругу, слегка приоткрыв рот: всё же интересующая тема его настигает, и так «неуместно-уместно», что у него, кажется, ломается мозг. Только Ляся могла соединить эти два факта. — Ты про Антона? — Да, про Тошу. Арсений глубоко вздыхает и анализирует всю ситуацию. Блядь. Антон его бесит. Нет. Не так. Антон его заёбывает. И не в плане общения — тот вроде больше не лезет со своими попытками поговорить, когда это неуместно, просто заёбывает существованием. Этот снующий в его поле зрения двухметровый малец — как выразился Паша — заставляет задумываться о том, что проблемы-то не только у него. Эта отчуждённость, нетактильность, но широкая, насквозь липовая улыбка — он сломлен, и впервые за три года Арсений сталкивается с тем, что не один такой. — Да, мы общаемся. Он не оказался таким… — «Каким, Попов?» — с усмешкой фыркает внутренний голос. — Точнее, просто оказался не таким, как я подумал изначально. Смотреть на Добровольскую сейчас — это просто каторга, ибо её самодовольное лицо так и кричит: «Ты дружишь! Ты дружишь!». Словно мама, которая радуется своему ребёнку, наконец-то начавшему сдруживаться с ребятишками из соседней песочницы. Но она не спешит что-то говорить и вываливать на него словесный поток похвалы, лишь глядит да улыбается. — Я рада. Правда рада. — Ты так говоришь, словно общаться с кем-то для меня праздник. — А разве нет, Попов? Арсений тяжело вздыхает и отводит взгляд куда-то в район окна, из которого палит полярное солнце. — Всё так, всё так. Открещиваться смысла нет — Ляйсан знает всё, и в некоторой степени понимает. И, наверное, второй факт — хуже всего. — Я пойду — обещал с Серым в курилке встретиться, — поднимаясь на ноги, мягко отзывается он, прерывая так и не начавшийся разговор, и Ляся цокает языком, улыбаясь. — Как и всегда. Эта напускная беззаботность и беспрепятственное согласие лишь больше ударяет по Попову — с его прошлым устали бороться даже друзья. Он оставляет поцелуй на щеке женщины, хватает книгу и спешит на выход из лазарета. Арсению не привыкать уходить от разговоров, но если раньше он угрызений не чувствовал и подавно, ибо был подавлен и вовсе мечтал о свете в конце ебучего тоннеля, то сейчас то ли по прохождению времени, то ли от мнимого принятия случившегося подсознанием ему с каждым разом становится всё более стыдно. Друзья искренне пытаются ему помочь, а он, как Карлсон, уходит, чтобы вновь вернуться к удобной жилетке. Но принять случившееся — значит отпустить прошлое, а ему не хочется этого делать. И не потому что будет больно — ему больно и сейчас, он этого не боится, — а потому что тогда он потеряет всё. Без преувеличений. — А так всё хорошо, правда… — И даже шоколад ешь? — Честное шастуновское, не филоню. Хотя, быть честным, крутил его на ху… — Антон! Попов замирает в коридоре от звучного смеха, исходящего из следующей приоткрытой двери. Он такой знакомый, тихий и искренний, что бегут мурашки, и он косит на это странным взглядом. Интерес берёт верх, ведь Арсений всё же человек, а людям свойственно любопытство. Тихо подходит к двери и заглядывает в щель: у компьютера посреди комнаты сидит Шастун и глядит в монитор. Улыбка широкая, искренняя, уголки губ даже не опущены вниз; глаза полнятся светом и радостью, отчего светло-зелёный цвет чарует. Он время от времени морщит свой нос, и родинка забавно расплывается в фокусе. Мужчина невольно на этом зависает, совсем не осознавая. Почему-то от такого счастливого парня внутри теплеет. Странная надежда, что человек с похожей проблемой столь открыт к миру, несмотря на свою привычную отчуждённость, — греет душу. И у него всё ещё возможно. Он смотрит аккуратно, так, чтобы его не заметили, и по-хорошему стоило бы вообще уйти, не нарушая личные границы, но этот огонь жизни, тлеющий внутри Антона, заставляет смотреть, наблюдать и согреваться. Арсению не по себе, ведь он понимает, что сейчас подсматривает за более чем личным разговором. Арсений видит настоящего Шастуна. Антон поднимает руку и проводит ею по кудрям, чтобы убрать пряди от глаз, и мужчина ловит этот момент. Такой обычный, но такой искренний, и улыбка от него становится лишь шире. Один локон выпадает из пряди, и это коробит перфекциониста Арсения, который ловит себя на мысли, что готов зайти в эту комнату и поправить ёбаный волосок. Вроде бы парень что-то даже говорит, отвечает маме, но этот свет, исходящий от него, обескураживает Попова. Так странно видеть отчуждённого, держащегося на расстоянии парня таким открытым и практически обнажённым. Смахивает на фантастику из глубин старинной библиотеки. — А вообще… как ты, сын? — взволнованный, но сквозь улыбку вопрос заставляет сознание Арсения включиться и навострить уши, посылая свои человеческие ценности далеко в эротическое путешествие. Антон замирает с приподнятыми уголками губ, смотрит в монитор и почему-то долго молчит, позволяя всей палитре эмоций бросить тень на своё лицо. Внутри зябко, и ему хочется дрожать от холода, но он лишь улыбается и не отводит взгляд от полных надежды глаз матери. Она верит. — Лучше, чем могло бы быть, — он не знает, честно ли, но отвечает. Арсению от этого ответа становится тепло. Не радостно и не хорошо, просто тепло, ибо это искренность. А она всегда греет. Понимание того, что он и так задержался, отзывается тем, что ему стоит уйти. И мужчина с этим согласен. Он крепче перехватывает свою книгу, последний раз смазывает взглядом по соседу и замирает ровно в тот момент, когда глаза Антона внезапно поднимаются на него. Парень изумляется. Даже не так, в его случае — ахуевает. Немая сцена. «Пиздец…» — проносится у обоих парней в голове, но если в Арсовой от досады и стыда, то у Шаста — от недоумения. Попов уже предвидит эту ссору: как ему прилетает кулаком в глаз, пускай парень и нетактильный человек, но что-то ему подсказывает, что тот сделает исключение ради такого; как они сидят в кабинете Добровольского и где орёт в конце уже он. Замечательно. Но, к его большому удивлению, Антон лишь добродушно хмычет и машет рукой зайти. — Что? — немо спрашивает Арсений, поднимая брови вверх. — Иди сюда, — с улыбкой отвечает второй, продолжая подзывать ладонью. Мама с монитора смотрит крайне улыбчиво, пускай и проскальзывают нотки недоумения. Впервые за долгое время она видит своего сына без усталости и полной закрытости. А это многого стоит. Мужчина неуверенно ступает в кабинет, пытаясь понять, что же удумал парень. Прижимая к себе книгу, он останавливается по другую сторону стола и вопросительно сводит брови, глядя на парня. Но Шаст подзывает ещё, и это уже заметно напрягает ничего не понимающего Попова. Он всё же подходит ближе, опираясь бёдрами о стол справа от него так, чтобы не было видно. Краем глаза он замечает милую женщину с забавными кудрями и искренней улыбкой, что-то вещающую из монитора, а после ловит себя на мысли, что Антон такой красивый в свою маму — просто копия. И Арсения не волнует тот факт, что он дал оценку мужской внешности, всё его внимание занято горящими детской радостью глазами парня и искренней улыбкой, которой он не видел ещё ни разу до этого. По Антону видно, как он дорожит этим человеком, а ещё видно то, как ему не хватает с ней общения. Нет, он не «маменькин сынок», ведь состоялся и полностью самостоятелен, просто эта трепетность… Попов его понимает и по-доброму завидует — у него с родителями такого понимания никогда не было. — Мамуль, а это Арсений — он мой сосед и человек, который отдал мне своё время, — хватаясь за толстую ткань свитера двумя пальцами, подтягивает в зону видимости камеры Антон не ожидавшего такого мужчину, отчего тот едва ли успевает собраться: — Шаст, какого ху… Здравствуйте, — ему и не приходится липово улыбаться, поскольку на лице невесомая усмешка от тёплых отношений Шастунов. Слегка склоняясь к плечу Антона, но находясь выше, он упирает ладонь в деревянный стол и получше рассматривает женщину на экране. — Это моя мама — Майя… — Можно просто Майя, — прерывает с улыбкой она его. — Спасибо Вам за предоставленную возможность поговорить с сыном. Трудно было отпускать его на полюс и, если бы не обстоятельства… — Мам… — Да-да, я помню, — мягко прерывает женщина, переводя взгляд на взволнованного сына. — Просто спасибо. Надеюсь, Ваша семья не расстроится. Арсению бы сказать что-то в ответ, но последняя фраза выбивает к ебеням из колеи. Он смотрит на милую маму своего соседа, ощущает добрый посыл, но не может пробраться сквозь последние слова. Семья-семья-семья-семья-семья-сем… Да блядь! — Нет… кхм… нет, всё нормально, не волнуйтесь, — собираясь с мыслями, отмахивается мужчина, нервно большим пальцем перебирая страницы книги на срезе. Антон мягко улыбается и аккуратно поворачивает голову к Арсу, чтобы увидеть его эмоции, но тут же выпадает в осадок, едва ли не утыкаясь носом в его плечо. Он не может понять, как не заметил столь близкого нахождения, отчего пытается не паниковать, но что-то внутри всё равно заставляет невольно отодвинуться. Но даже это не особо помогает: резкий аромат мужского парфюма ударяет в голову, тепло, исходящее от тела, обволакивает, а точёный профиль не менее прекрасен, нежели сам Арсений. И всё это на расстоянии не более двадцати сантиметров. Антон зависает взглядом на нём, видя все тени грусти и тоски, которые мужчине не удаётся скрыть — по крайней мере, от него — а после и вовсе переводит глаза на тонкие губы, искажённые в лёгкой усмешке. Попов что-то говорит его маме, но в дневном свете, солнце которого тот прикрывает собой, он по-особенному печален***
— Не спится? Антон дёргается, едва ли не проливая на себя кипяток, а после оборачивается, замечая в дверях соседа с ещё большими мешками под глазами, нежели до этого. Арсений даже не пытается слабо улыбнуться, как делал стандартно до этого. — Да что-то сон никак не идёт, — ведёт плечом парень, упирая внимательный взгляд на мужчину. Тот проходит к столу и падает на привычное место у окна, сейчас задёрнутого плотными занавесками — Антон в душе не ебёт, зачем они тут, если так можно не тратить свет при полярном дне, даже невзирая на его тусклость в ночное время. — Чай? — Кофе… Там на второй полке должны валяться ещё парочка пакетиков, — зевая, отвечает Попов. Он откидывается на спинку стула и глубоко вздыхает. — А чего не идёт-то? — Не знаю… Ответ тихий. Парень больше не смотрит назад, отвернувшись к тумбочкам, но остро ощущает, как взгляд соседа пронзает его спину где-то между лопатками. Он понимает то, что совсем не спросил Арсения, почему тот подслушивал и почему отдал своё время, но, быть честным, ему как-то и не хочется это делать. — Кстати, не хочу повышать твою самооценку, но ты первый, кто понравился моей маме из моего круга общения за долгое время, — чтобы хоть как-то убрать эту тишину, говорит Антон и вскидывает уголком губ. Он ставит перед Арсом кофе — в ответ звучит негромкое «спасибо» — и присаживается на своё место, втягивая аромат зелёного чая. — Это льстит, — честно отзывается мужчина. — Майя — очень милый человек. — Да, уже жду, когда вернусь в Воронеж и смогу её обнять. Они переходят установленную грань личного и откровенно вертят это на хую, ибо момент слишком уютный, чтобы его портить. — Это хорошо… Быть честным, мне уже кажется, что я забыл, как выглядит мой родной город. — Антону бы задуматься «а почему не родители?», но он слишком расслаблен для подобного. — А откуда ты? — Омск. — Ничего, поедешь, увидишь, вспомнишь, — отмахивается парень и делает глоток чая, тут же обжигая нёбо. — Нет, — более твёрдо, нежели хотел, произносит Арс, заставляя соседа застыть. — Что? — Нет, Антон. Я продолжу жить здесь, как и три года до этого. Разъяснение обескураживает. Шаст пару раз медленно моргает, застывая с поднесённой чашкой к устам. Аккуратно переводит взгляд на соседа и пытается понять сказанное. — И ты не хочешь вернуться на Большую землю? — в его тоне больше шока, нежели в тот момент, когда он узнал, что поступил на бюджет. — Правда не хочешь? — А зачем? Это вопрос безразличным голосом возмущённой бурей откликается внутри Антона, который искренне не понимает, что с этим человеком не так. Просто какого хуя, блядь? — Как «зачем»? Ты разве не скучаешь по семье, близким, друзьям? Реакция Арсения непонятна для него: он пару секунд ещё с усмешкой глядит, потом медленно опускает уголки губ, оставляя лишь тень печали на своём лице и в огоньках голубых глаз. — Мне не к кому возвращаться, Антон, — мягко произносит он, слегка склоняя голову набок. Парень тут же затыкается, осознавая сказанное, но, видимо, спектр недоумения на его лице достигает пика, ведь Арсений тихо добавляет: — Я одинок. — Но ведь… Я не понимаю… — честно издаёт Шаст, встряхивая головой. Слишком большая озадаченность и много фактов, которые совсем не сходятся в его понимании и мировоззрении. — Обручальное кольцо и фотографии. — Так и знал, что ты был у меня в комнате, — добродушно — наверное, впервые за их общение — отзывается мужчина. Несмотря на странную умиротворённость и искренность, которую он себе не позволяет при остальных, его голубые ледяные глаза полны печали и тоски, которую Антон, кажется, ощущает всем телом. Он стыдливо опускает взгляд в стол и бубнит что-то наподобие: «Я не хотел, просто так вышло…», но Арс не обращает внимания, глядя в небольшое окошко, за которым простирается полярная тёмная ночь. — Я вдовец. Фраза-признание звучит как выстрел в тишине, натянутой между ними. Видно, что она даётся ему сложно, несмотря на всё напускное спокойствие — когда нервничает, Арс всегда крутит своё обручальное кольцо. Антону нечего сказать, точнее, есть, но мысли, сука, так путаются, а шок от услышанного не отпускает и, кажется, сворачивает язык в трубочку. Да он и не знает, что говорить, поэтому молчаливо и
