Цена брошенной вечности

Необычно жаркие дни, дурманящие тело и голову. Это лето выдалось совсем странным, до жути давящим. Повсюду толпы людей, бесконечно улыбающиеся своим отпускам, палящее солнце и ослепляющие блики везде. От страшной духоты у нее начиналась мигрень, и Вивьен до крови сжимала израненный укусами рот, когда очередные иголки с изяществом впивались в голову, вызывая очередной приступ боли. Она почти не спала – через небольшое окошко всё время светило чёртово солнце, словно оно вообще не могло погибнуть и исчезнуть хотя бы на мгновение. Всюду запах жухлой травы, кислого пота и городской пыли. И она целыми днями на раскалённой кухне прячется, сгорая в багряных щеках, замыленных глазах и вечно обожженных руках. Каждый день точно такой же, как и сотни других. Сонная женщина оставляет завтрак, на износ работает целый день и, пожалуй, только к вечеру выдыхает под розоватой призмой заката, принося очередные цветы на могилу. Вивьен просто смирилась, забыла обо всём. И, как бы ни было странно, стала жить как раньше. За последние несколько месяцев ни одна слезинка не снизошла на бледные щёки, она больше не была ограничена болью и одиночеством. Она всё так же улыбалась, шутливо болтала с клиентами, была озабочена различными безделушками и глупостями… – Джон, тебе стоит поесть, хотя бы ещё немного, – заботливо расставляет коробочки, пышущие острыми специями, – Я забегала в тот китайский ресторанчик, взяла фунчозу с овощами. Ты вроде любишь её. Быстро моргает и неуверенно приподнимает брови, неловко улыбаясь. Затем кивает и усаживается рядом, искоса наблюдая за женщиной. – О, точно, – шепчет Джонс и незамысловато рассуждает, раскачивая ногой, – На улице сегодня просто ужасно жарко, но, несмотря на это, люди по-прежнему заказывают кофе. Горячий чёрный кофе в такую жару?! И что у них на уме… О, и Салли, та рыженькая работница, выходит замуж. Представь себе, они с парнем познакомились всего пару недель назад и уже… Её рот не закрывается, продолжая раскрываться вновь и вновь, щебеча о таких глупых и незамысловатых вещах. Однако так даже лучше. В последнее время её болтовня была одним из немногих, что могло привести Джона в чувства. Он уволился и целые дни проводил в комнате, почти не разговаривая и никуда не выходя. Нередко писал статьи в свой блог, смотрел некогда ненавистные сериалы и читал книги, что приносила Вивьен. Психология, романы, медицинские сборники. Он читал всё подряд, по всей видимости, бесконечное чтение позволяло доктору отвлечься от мыслей о чём-то более важном. Пожирая огромные тексты, Ватсон совсем перестал следить за сном, питанием и отдыхом. Поэтому каждое утро Вивьен вставала пораньше и оставляла горячий завтрак рядом с новой книжкой, днём она выбиралась на обед и отвлекала Джона различными сплетнями, а по вечерам они обсуждали новое чтиво. Вивьен ненавидела читать. Она пропадала целыми днями в учебниках в университете, поэтому любая литература была ей чужда. А всевозможными романы, детективы женщина просто не терпела. Ей казалось глупым тратить столько времени на несуществующую чужую жизнь вымышленных персонажей, а не исправлять свою. Но если её краткие умозаключения могли привлечь Джона к разговору, она могла и потерпеть. – Его оправдали сегодня, – глухо выдаёт мужчина и отводит взгляд. – Что? – Шерлока… Было заведено новое дело и доказано, что он ни в чем не виновен. Он теперь новый британский мученик, – с пересохших губ спадает улыбка облегчения, и Джонс наконец видит покой в его глазах. Она спешно взглядывает на часы, и лицо тускнеет. Так и не притронувшись к еде, торопливо поправляет молочный сарафан и заботливо выбирает пару лиловых гортензий из прозрачной вазы, наполненной пышным букетом различных цветов. Половина восьмого. И Джон лишь смиряет ее поникшие плечи невидящим взглядом. И она, ни капли не смущаясь любопытных глаз прохожих, задумчиво плывет по раскаленным улицам. Волосы колют изнеженную кожу, пересохшее горло сдавливает, а глаза то и дело прикрываются от городской пыли. Влажные руки крепко прижимают пару душистых цветков, и в легкие проникает едва заметный сладковатый запах. Тело движется по заученному маршруту: поворот, еще один, свернуть в дальний переулок и пройти пару метров. Глаза натыкаются на знакомую решетку, идеально подстриженный зеленоватый газон и десятки крестов. Наконец, среди чужих сожалений и бед, она находит излюбленную полированную плиту с витиеватыми буквами, что приятно колошили сердце. Заботливо смахивает пару веточек и кладет принесенные цветы. Его могила теряется среди буйства красок и запахов, и она лишь верит, что он не против. Губы расплываются в грустной улыбке, когда Вивьен присаживается рядом и перебирает лепестки. – Ты вновь герой, и, кажется, на этот раз уже навсегда. И знаешь, это даже к лучшему, я бы хотела, чтобы вся вселенная запомнила тебя таким, как помню я. Гениальным и восхитительным детективом. Хотя было бы гораздо лучше, если бы все просто знали, насколько ты хороший человек, а не очередная сенсация… Я больше не переживаю, не плачу. И не знаю, к лучшему ли это? И простил бы ты мое хладнокровие? Хотя порой в ночи я просыпаюсь с мыслями о тебе. Я все думаю, не одинок ли ты? Ты все так же счастлив и любим? И лишь тешу себя надеждами, что наконец в покое от своих мыслей… Вспухшее болезненными рыжеватыми и синеватыми оттенками небо стало раскалываться на пустые серые трещины. И все чаще бледное лицо обдувал приятный ледяной ветер, а ночи наконец стали поглощать весь город своей темнотой и неизвестностью. И душевный покой сменился восторгом, так же как и всепоглощающее лето наконец зачахло и погибло. Принесенные ею цветы все чаще замораживались и сырели под дождем, однако все так же появлялись ежедневно в одно и тоже время. Она, к собственному удивлению, все меньше стала выходить на работу, кутаясь в меланхолии и одиночестве. И Джон покинул ее. Он наконец приободрился, нашел новую работу, даже стал посещать психолога. Однако знакомые стены все никак не отпускали и душили своими воспоминаниями. Так что в один из дней он просто уехал. Увлеченная лишь прожиганием времени, Вивьен зачахла. Женщина все больше болела, почти постоянно прикрывая болезненные глаза и хрипло кашляя. И все больше в ее голову лезли странные мысли. Ей было неприятно находиться в этой скользкой кожаной оболочке, что часами горела и покрывалась испариной. Вся измученная Джонс могла часами крутить отрывки воспоминаний. Она даже нашла некогда заброшенные блокноты и пыталась воссоздать его облик. Это было катализатором. Вивьен не могла вспомнить его глаз, губ и черт лица. Все выходило слишком резким, недоступным и леденящим. Но Шерлок, ее Шерлок был таким теплым и разгоряченным. Его руки расплавляют ее тело, тонкие губы укутывают душу, жадные глаза бросают в жар. И она растекается в воспоминаниях, в деталях, калеча душу вновь, вновь. Воротя саму себя изнутри, вытряхивая до дрожи в кончиках пальцев, до ослепляющих глаз слез. И так изящно сшитое сердце наконец трескается. Мысли отравляют, и хочется кричать от бессилия и несправедливости. Злость, и только она поглотила ее изнутри. К самой себе, к слабому телу и забывчивой душе. Забываясь, в один из дней она переворачивает всю его комнату, находя целую коробку некогда изъятых таблеток. И наконец, одна за одной, день за днем. Все возвращается на круги своя. Беспорядочный ворох багряных, как кровь, листов, блестящих упаковок, ледяного дождя, притворных улыбок, цветов и слез. Она возвращается на работу, все еще бледная, и плохо наложенный макияж не скрывает фиолетовых паутинок под глазами, красных глаз и дерганных движений. Это ничего, легкие шутки, внимательные движения, и все уверены, что она не совсем вылечилась от простуды. И было в этом что-то тайное и приятное. Все верят, наконец, доверяют и даже не подозревают. Ни докучающий Лоренс, ни мечтательный Джон, даже вечно цепляющийся Майкрофт – все они верят в ее маленький спектакль. Они даже не подозревают, что там, за дверью, она перерождается каждую ночь. Стягивая блеклые и серые кофты, открывая вид на содрогающееся тело и поток слез. Измученная, она едва находит в себе силы залезть в ванную. Именно залезть, по пути оставляя несколько синяков на лодыжках и рассыпаясь на бледном чугуне. Дрожащие руки тянутся к крану, и тут же ее окатывает ледяная вода, смывает пыль, расправляет спутавшиеся волосы. Но нет сил даже чтобы привести себя в порядок. Вся замерзшая женщина совершенно теряет счет времени, но, кажется, прошло достаточно, чтобы губы посинели, а голову начало жечь от холода. Она неуклюже встает, поскользнувшись и сильно задев бедро, отчего из глаз тут же брызнули горячие слезы. Как-то поломанно, прихрамывая, Джонс выползает в комнату, и тут же ее ног касаются что-то жесткое. Опустив взгляд, пара слез падают на белоснежную рубашку. И тут же, словно сумасшедшая, она падает, тихо всхлипывая и прижимаясь обнаженным, мокрым телом к его рубашке. В голове вновь что-то гудит, руки дрожат, но даже так она аккуратно застегивает ее, разглаживая невидимые складки. Осторожно встает и опирается на стену, внимательно всматриваясь в темное отражение зеркала. Худощавая, нездорово бледная, словно в белоснежном платье, Вивьен пугало собственное лицо. Едва не упав, тянется к заветному ящику, резко отодвигая его, и тут же с потрескавшихся губ слышится надломленный крик. Она широко открывает глаза, бросаясь перебирать содержимое шкафа и, будто повторяя мантру, произносит лишь одно слово, – Нет. Нет. Нет… Нет! Там было пусто. Сплошные пустые блестящие блистеры заветного яда. С горла рвется животный рык, и она, уже рыдая, падает на холодный пол, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. В голове сплошной хаос из цветных картинок и ослепляющих бликов, в ушах противный звон, от которого рвутся тихие стоны наружу. Тут же с силой прикусывает язык, и противная кровь заполняет ее рот, будто повелевая молчать… Нет… Ей нужно больше… Сейчас же… Как вдруг совершенно бредовая мысль посещает ее одурманенную голову, хмурится, раздумывает. Но тут же ее губ касается блаженная улыбка. Вымученно встает, тихо спускаясь на кухню. В когда-то излюбленном месте ее встречают столы, покрытые пылью, а не мукой, запах чего-то омерзительного, а не сладкого. Но Вивьен это уже не волнует. Только не это. Медленно тянется к полке с излюбленными приправами. Руки уже привычно потянулись растолочь остатки кориандра и корицы, но, к ужасу самой Джонс, она тут же их скинула на пол, даже не взглянув на блестящие осколки когда-то былого сокровища. Он тоже употреблял. И Вивьен это знала. Наверняка однажды Джон и Майкрофт упоминали об этом… Сейчас она отчего-то не могла вспомнить. Но Шерлок никогда не показывал эту сторону ей. Возможно, он просто не доверял? Но ей бы хотелось верить, что мужчина просто хотел ее уберечь. Наконец руки нащупывают маленькую коробку, она неуверенно приоткрывает ее и тут же закрывает. Вся трясущаяся то ли от холода, то ли от страха… Хотя, может, от предвкушения? С грохотом закрывает дверь в свою комнату, озирается по сторонам и влажными руками стягивает крышку, беспокойно рассматривая содержимое. Шприцы. Вата. Жгуты. Маленькие ампулы с янтарной жидкостью. Из глаз текут слезы, но женщина уже решительно хватает, затягивает жгут как можно сильнее. Холодные пальцы с силой жмут на вены, она же понятия не имеет, что делать… Завороженно набирает темно-оранжевый яд в шприц, собирается тут же воткнуть его, но внезапно вскрикивает. Все тело трясет, но женщина не может ни пошевелиться, ни вздохнуть. Будто кто-то затянул крепкую удавку на ее шее, и из пересохшего рта вырывался хриплый кашель, смешанный с рвотными позывами. Ее тошнило. Тошнило от самой себя. Как же она была отвратительна сама себе. В ней больше не было ни грамма жизни, она была просто слабачкой. Вивьен не приняла потерю Шерлока, монотонно выстраивая свою жизнь заново, как Джон. Не смогла закрыть свое сердце и сделать вид, что ничего не было, как Майкрофт. Все, что она могла, — прожигать время без него, утопая в собственных рыданиях и скорби. Словно Вивьен главная мученица, и как только она познает истинную агонию, наконец и в ее жизнь придет покой. Совсем растерянная, обезумевшая тянется к игле и совсем не раздумывая грубо вставляет ее в ярко синюю вену. Из пустых глаз не прекращая текут слезы, а сама она второй рукой прикрывает рот, перекошенный от боли. Резко вытаскивает иглу, на пол падает пару капель крови. Омерзительной, ярко красной, вязкой крови. Но ее уже не волновала ни кровь, ни что либо еще. Как-то неестественно и поломанно она свернулась на полу, не мигая уставившись в одну точку. Ей вдруг стало тепло и словно ничего и не было, кто-то крепко обнял ее, прижимая к себе. Наконец она не чувствовала боли, а лишь светлую радость и спокойствие. Губы сами собой растянулись в глупую улыбку, и она лениво растянулась, нежась в чем-то поистине прекрасном, родном. Все вокруг сияет, и Вивьен впервые за месяц чувствует, что она жива. Затуманенный взгляд падает на коробку, наполненную янтарными капсулами. Это не зависимость… Просто так легче. И нет ничего плохого в том, чтобы иногда побыть немного счастливой. Верно? Безропотный снег и укатывающий ветер сжимали ее хрупкое тело в своих объятиях каждую ночь. Дожди сменились бездонной пеленой, накрывающей своим холодом весь город, и Вивьен наконец обрела спокойствие. Она сорвала синие занавески, часами наблюдая за прозрачным небом, ниспадающими снежинками и мерцающими кристаллами в ночи. Всё увядшее, погибшее и отвратительное скрыли нежные кружева метели, и наступила тишина. В последние дни или же, скорее, месяцы, женщина не знала, поскольку всё слилось в обширный, ласкающий душу сон, она то проваливалась в покои собственного унижения, то воспевала времени и уединению. Теперь тело, будто исколоченное, вырубленное и прибитое гвоздями неумелым творцом, углами врезалось в глаза. И без того бледная кожа стала прозрачным шелком с мерзкими желтоватыми и фиолетовыми оттенками, покрытым кружевным узором из вздувшихся вен, синяков, багряных точек. Вся переломленная и иссохшая женщина с тяжестью передвигалась, извечно утыкаясь и качаясь на тоненьких ножках. Никто и не догадывался, что она, играясь со смертью, медленно травит себя. Как всегда искусно, словно увязывая кольца теста, женщина тихо шептала и улыбалась, блистая обезумевшими глазами, ее умелые руки, выверенные движения и действия в совокупности со страхом обвивали и топили в сладкой и приторной лжи. Никто. Хотя миссис Хадсон нередко провожала ее изогнутый силуэт в ночи, но и не смела сказать и слова. Она уволилась почти сразу, как впервые волны боли окатили ее, заставляя сжаться и сдерживать крик. Так убивают грешников, языками пламени лаская кожу, а затем сжигая внутренности. Медленно и беспорядочно. Тогда еще с румянцем на щеках и пьяными глазами Джонс извиняюще преподнесла все документы, наплетав что-то о путешествиях. И даже милому Джону она пообещала развеяться, найти новых друзей, обременить жизнь чем-то новым. И она обременила, вскинув на себя непосильную ношу медленного убийства себя и мучения. Все еще красивая, изящная и счастливая женщина нарисовала яркий фасад новой, беззаботной жизни. Сама же она навсегда стерла все грани реальности и фантазий, рая и ада, боли и наслаждения. После первого укола эйфория еще долго не спадала, однако к вечеру следующего дня, царапая деревянный пол, стачивая все ногти в кровь, сжимая зубы от боли в висках и ползая по полу, Вивьен впервые почувствовала настоящую смерть. Почти тогда же она догадалась запастись алкоголем, он был не так действенен, как желанные пузырьки, но утолял надежду в следующий день жаркими объятиями и опьянением. И все же в первые разы она была неосторожна, все еще кривясь и глупо хныча, вкалывая очередную дозу, распыляя кровь и боязливо оглядывая синяки на венах и тонкие отверстия от шприцов. Она не рассчитывала дозу, не запирала дверь в комнату, не обрабатывала иглы, просто со всей силы вгоняла тонкие серебринки в заплывшую синевой кожу. Ловя такие необходимые минуты блаженства и счастья, Джонс зациклено смотрела в окно, пробуждаясь, пожалуй, только спустя мгновение, когда рай сменялся обыденностью и нарастающей паникой в ожидании новой ломки. Но время шло, день сменялся ночью, наркотическое отрезвление — пьяной горечью, и мысли уходили в пустоту. Она стала строже, спокойней и одурманенней. Теперь время заключалось в сверкающих снежинках, а жизнь — в кроткой улыбке и таком долгом отчаянии. Пышная и мягкая фигура уступила неровным линиям, выпученным ребрам и костям, что скрывались за черными рубашками любимого и длинными брюками — в их объемности нельзя было проследить за пугающей худобой, неловкими движениями и яркими пятнами от уколов. Ногти окончательно стерлись, превращаясь в кровавое месиво, а на смену вечным ожогам пришли мелкие следы от иглы, что были взяты дрожащими пальцами. Волосы, впрочем, как и всё в ней, потускнели, они заметно отросли, небрежно ломаясь концами и летя во все стороны. И лишь ее лицо было единственным, что на всякие секунды отрезвляло. Сплошные углы, опухлости и бледность. Узкий подбородок, тупые скулы и упавшие, изнеженные темнотой и алкоголем краснеющие глаза. У нее то и дело лопались капилляры, поэтому тяжело было разглядеть в массе крови и стекольного взгляда былую красоту свежей зелени или драгоценных изумрудов. Пылающая жаром и обданная сахарной пудрой, паром сиропов теперь кожа потрескалась, сминаясь нежной шкуркой, белесыми, мертвыми останками. Впрочем, и это всё Джонс скрывала темными очками, туго завязанным платком и буйными сломанными локонами. На руках возгорались легкие синяки от самых первых, почти невинных уколов. Более глубокие, профессиональные все они были на бедрах,излюбленных имбедрах. В ударах, кровоподтеках от вечного чесания, синяках, гематомах — Вивьен старалась не смотреть, просто делала свое дело. А когда рыжеватая жидкость в склянках закончилась, она стала приучать себя к новому яду. Прозрачному, едко пахнущему, с благородным золотистым оттенком. Он был более коварен, чем прошлый. Всего две-три минуты блаженства тут же сменялись тупой резкой болью, когда вороны воротят свои крылья в глазах, путы свивают тело, обвиваясь вокруг сердца и сжимая его сильно. И все стучит в висках, в руках, в желудке. Эти болезненные часы не спасали даже горькие, пропахшие спиртом бокалы, лишь надежда и терпение в агонии. И Вивьен воротит лишь одна мысль: «Выживет ли она сегодня?» Ровно дышит и ступает в темноту. Что было вчера? И наступит ли завтра? Сплошная путаница от буйства мыслей и чертей, ей вдруг привиделось, что кто-то стоит позади. Высокий, напыщенный, чуть нисходящий взгляды и все к ней. Он смотрит, смотрит и вдруг медленно плывет совсем рядом, хватает и гладит талию, но ни один мускул на ее лице не дрогнет. Очередная галлюцинация, что уже не пугала и возбуждала истерзанное, измученное мышление. Проводит продрогшей рукой по волосам, путаясь и стягивая пару слабых прядок, что упадут рядом. Тянет рубашку вниз, за ней оглядывая мертвенное тело, спустившийся, как шарик, живот и пульсирующие бедра. Все смотрит в окно и дивится красотой за тонким стеклом. А там спокойствие, сплошная гладь и нормальность. Бушующий ветер, быстро борющиеся снежинки и такой жесткий, сжимающий душу туман. Никого, там темно и одиноко, и хорошо. Руки сами перебирают обшарпанную коробку, что стояла на подоконнике, по привычке тянут новенький холодный шприц, обдают йодом иглу. Пару движений, и очень заботливо женщина проводит пальцем маленькую ампулу, осторожно кладя ее назад. Вдох, и игла возвращается в омертвевшую кожу, и мышцы вокруг нее содрогаются, пульсируют. Очередная безделушка падает в мусорку, наполненную ее маленькими радостями. И легкая улыбка проступает на обездоленных губах. Медленно, уверенно накидывает кофту, брюки и большую мягкую куртку, поверх нее платок синий и шарф колючий, тоже синий. Вивьен кидается к бутылке, жадно глотая горящее красное вино, и жаром обдает не только душу, но и тело. Спускается вниз, ловя пару нелепых ударов, наконец находит вазу, в ней все еще стоят уже не столь яркие и живые цветы. Усохшие. Одинокие. Бесполезные. Но всё же она возьмет их с собой, забывая накинуть очки, спешно выплывает на улицу. И там, пропадая в буре, бежит к любимому. Поворот, еще один, свернуть в дальний переулок и пройти пару метров. Она добегает до его могилы, падая на колени, и горячие слезы расстилаются на замерзшей земле. Лепестки цветов рассыпались вокруг, и их смыло очередными объятиями метели. И сама Вивьен тянется, жмется к темной плите. Едва находит в себе силы смахнуть снег, и пальцы тут же леденеют. Всё, что так долго пряталось в ее сломанной душе, наконец вырывается судорожными рыданиями. Горячие клубы пара поглаживают плиту, а ветер хлещет по щекам. – Сегодня холодно, и мне привиделось, будто ты замерз. Но ты ведь не можешь, ведь так? Ты ведь уже мертв. Тебе не может быть холодно или грустно. Но зачем ты меня оставил здесь? Зачем я должна мучиться? Почему не могу погибнуть, как ты? Почему же ты был удостоен смерти, такой блаженной, долгожданной для меня! Я осталась жить сухую, тягучую жизнь в одиночестве, в упоении, в страхе и злости. Тебе ведь не холодно? Мне теперь тоже. Я лишь боюсь, что темную прохладу сменит удушающее лето, и я не смогу до него дожить. Потому что нет больше сил моих. Я ничего не помню, не знаю и не верю. Лишь пустой конвейер для однотонных, пустых действий и боли! Ты тоже проживал так? Тоже тешил себя краткими биениями сердца и бесконечных механизмов? Тогда, если знаешь, как это больно, зачем оставил? Она упала на холодный мрамор, растрепанными и мокрыми от снега волосами закрывая пышно пашущие темнотой глаза. Лежа рядом и наблюдая за темным небом, первый удар настиг ее внезапно, глухим криком врываясь в пересохшее горло. Онемевшее, холодное ее тело укутали снег и растрепанные стебли увядших цветов, когда она резко согнулась пополам, все ломалось внутри, горело и сжималось. И бедра пульсировали все чаще и чаще. Ее слезы повсюду, удушливые крики и тихие мычания, скрежет зубов. Она бьет ладонями по ледяной земле, сбивает тонкую кожу в кровь, мотает головой и плачет, плачет. Наконец привстает и резко стягивает куртку, оставаясь в смольной, душащей кофте. Тянется к карманам, но руки не слушаются, тогда Вивьен резко бьет себя по щеке, всхлипывая и застывая. Достает блистающий в темноте осколок от очередной бутылки. И, запрокинув голову быстрому ветру, что игрался с волосами, оттягивает кофту, обнажая взмокший, плоский живот, и с радостной решимостью полоснула по тонкой коже. Тут же, словно лист бумаги, она разошлась, и из нее попадали капли крови. Звенящие, тянущие иглы пробежали по телу, но лишь немного утолили боль. Однако в ушах зазвенело, и женщина обессилено упала в мокрый, грязный снег, словно раненый зверь она тихо стонала и обезумевше оглядывалась по сторонам. Вновь выхватила осколок, так и норовящий выскользнуть из мокрых рук, и в застеленных пеленой глазах все закружилось. Она так и не закончила начатое, разбросав слезы и капли багряной крови на его могиле. Встав на четвереньки, Джонс перевязала синим платком кровоточащий живот и с вскриком встала на ноги, ковыляя обратно. Приступ закончился так же быстро, как и начался, и на русую голову упал хмель вина, быстро забывшись, она уже ковыляла до дома, с грохотом поднявшись наверх. Слыша возбужденный голос хозяйки за дверью, а затем обеспокоенный стук, Вивьен что-то промямлила и закрылась в ванной. Там, упав на холодный кафель, на губах проступила улыбка незнания и забывчивости. Дрожащие пальцы скинули пропитанный кровью платок, и только сейчас она заметит всюду следы крови, что оставлены за нею. Хватает прозрачную бутылку и нещадно поливает пенящейся жидкостью живот, а затем бережно обвивает его йодом, лучше не становится. Края уродливой, свежей раны лишь немного запеклись и, вероятней всего, вновь раскроются при малейшем движении, тогда она тугим поясом от халата перевязывает рану и оставляет всю промерзшую одежду на полу, надевая лишь белоснежную рубашку, что тут же окрашивается алыми разводами. Выходит в комнату и хватает коробку, быстро и резко ставя очередной укол в пылающий болью черный синяк. Внутри всё переворачивается, и голову кружит, а горло сушит и тянет вниз. Очередной приступ тошноты всё подкатывает к горлу, и на языке привкус желчи, почти мертвая ложится на кровать и прикрывает глаза. Секунды и блаженная улыбка. Она лишь верит, что забудет это внезапное, такое животное, но честное и истинное желание умереть. Лечь с ним рядом и заснуть навсегда, отмучиться наконец.