Цена брошенной вечности

Это нелепица. Глупая шутка миссис Хадсон и Вивс, чтобы развеселить его, чтобы встретиться. Борясь со странным гнетущим чувством, несется к знакомым дверям. Натыкается на уставшие глаза, обрамленные упавшими выцветшими ресницами. Хозяйка даже не приветствует его, только вскидывает руку, указывая наверх.  – Миссис Хадсон, что произ… Женщина молча качает головой и вновь указывает наверх. И, пожалуй, только сейчас он замечает, как истощено ее лицо, как дрожат руки и глаза покрываются пеленой страха и вины. Медленно поднимается на самый верх, подгибает голову и морщится от пронизывающего холода, что забирался своими объятиями прямо под куртку. В страхе заносит руку, стучит. Тишина. Оглушающая, волнующая сердце тишина нарушается лишь скрежетом приоткрытой двери. – Доброе утро, прости, я не хотел вот так врываться… Но миссис Хадсон столько раз звонила мне и… Он затихает и неуверенно приоткрывает глаза. Холодно. Кровь стучит в висках, и глаза мечутся в ужасе. На небольшом окне, что пропускал каплю света, болтался разорванный синеватый кусок тюли. Свистел гнетущий ветер, летела пыль и даже пару снежинок. Всюду осколки бутылок, бокалы, шприцы. Омерзительный запах плесени и пьяного мороза, смешанного со спиртом. Под ногами капли засохшей крови, расплодившиеся огромными кляксами. И там, среди свернутых сальных простыней, ее блаженная улыбка, сонный… Нет, мертвый вид. Бросается вперед и раскрывает тело, надеясь, что всё привиделось. Просто воображение сонного мозга и темной комнаты. Сильные руки потряхивают, и Джон лишь молит об одном: Пожалуйста, только не снова. Только не с ней.  Никто не слышит. Его желаний не слышит никто.  Стягивает холодную простыню, отряхивает лицо от спутанных волос и громко выдыхает. Она не шевелится. Неуверенно зовет женщину по имени, а в ответ лишь свистящая тишина. Ее обычно красивое лицо иссохло и свернулось нелепыми клочками бумаги. Глаза с редкими темными завитками мертвенно прикрылись. А губы побледнели, сделались почти желтыми от постоянных укусов и запекшейся крови.  Кричит ее имя, трясет и наконец откидывает на спину. Покрасневшее тело со вздутыми венами, скрытое лишь тонкой рубашкой. Проводит холодными пальцами по синякам, глубоким царапинам и витьеватому узору из проколов. Расстегивает пуговицы, и под ними уродливый порез, покрытый грязью и только свежей корочкой запекшейся крови, будто паутина, от него идут десятки вздувшихся капилляров, и на пальцы попадает белесый тягучий гной.  – Миссис Хадсон, вызовите чертову скорую, – вскрикивает и легонько приподнимает женщину на руки, неся в ванную. Скользко, душно, влажно. Глаза застилают слезы, и внутри все переворачивается, видя ее на свету. Она едва дышит, когда Ватсон бьет по щеке, стирает горячей водой белые полосы с лица, омывает рану. Осторожно кладет ее в белую чугунную ванну, хватая вату и вдалбливая ее в рану пальцами, проходя сквозь пораненную кожу.  Внутри всё горит, несется перед глазами, а в голове лишь калейдоскоп из синих, черных, фиолетовых синяков. Налившиеся вены подруги обвиваются вокруг горла, и он больше не может дышать. Шумно, плохо, тошно. Вновь бьет по щекам холодными руками, и узкие щелки приоткрываются. А там в крови капилляров затянутые дурью и мраком зрачки. Прижимает к тонкой шее палец, прощупывает пульс – беспорядочный, суматошный, как и его собственный взгляд. – Джон, – хриплый вопрос, после которого она болезненно кашляет. Быстро дышит, и пульс ускоряется, безумные зеленые глаза болтаются из стороны в сторону, расфокусировано, боязливо. Пытается встать, поднять руки, но в истощенном организме нет сил. – Нет, нет! – осторожно поднимает, прижимает к себе, боясь даже взглянуть. Лишь смотрит в ослепляющий белоснежный кафель и раз за разом повторяет, – Всё хорошо, родная. Всё хорошо. Всё закончилось.  – Джон… Глупая улыбка и вновь закрытые фантазиями глаза, она дрожит.  И доктор лишь повторяет, словно мантру, что всё хорошо. Несет ее вниз, прикрывая курткой, и передает в руки врачей. Ладони горят, когда на смену липкой и холодной коже приходит пустота. Он садится рядом, гладя по голове и слушая тихие диагнозы. Капиллярное кровотечение брюшной полости. Множественные гематомы. Обезвоживание. Истощение. Воспаление легких. Язвы в зоне бедер и локтей от множественных уколов. Нагноение кожных покровов. Вивьен вскрикивает, когда незнакомцы дотрагиваются, и тут же обессиленно бьет ногами в живот одному из докторов. Тогда, вытерев руки, Ватсон заботливо гладит ее волосам, смахивает слезы и просит успокоиться. Ей больно, он знает.  – Вивс, родная, только не двигайся. Всё хорошо, слышишь? Пару мгновений, и всё закончится. Когда в налившийся синяк вставляют тонкую иглу и накачивают ее физраствором, она вновь кричит, и слезы, не прекращая, текут по сдувшимся щекам. – Мистер Ватсон, нам необходимо зашить порез как можно быстрее. Однако из обезболивающего только морфий… – Восемнадцать миллиграмм, – спокойно командует он, тут же хватая Джон за плечи еще сильнее. – Но… – Восемнадцать, вы что, не видите, что она… наркоманка? После тихих слов раздается очередной болезненный, сдавленный кашель, и он лишь вздрагивает, смотря сквозь уставшее лицо женщины. Усаживается рядом, держа ее за руку и внимательно наблюдая за тем, как опытные руки врачей оголяют обезображенную кожу, обрабатывают и, затягивая жгут, вставляют очередной укол. Бездонные угасшие глаза в мольбе взметаются вверх, и губы пытаются вымолвить хотя бы слово. Она не успевает, такая родная и теплая волна умиротворения окатывает с ног до головы. И Вивьен растягивает желтоватые губы в улыбке, прикрывает прозрачные тонкие веки.  – Прости, Вивьен.  Под писк приборов, звон машины он смотрит сквозь нее. Медленно бледная кожа покрывается гнилью, грязной землей и кровью, тощая грудь перестает дышать, и все смешивается. Ее жалобный стон, стеклянные вспухшие глаза и выпотрошенная душа вместе с сердцем брызжет ядом, выпрыгивая из темных ран. Мелкие машинные окна царапает снег, и доктор молиться о ее здоровье.  Вновь такие глупые, бесчисленные смерти и обожженные войной пациенты на его руках. Молодые парни, курсанты, зрелые сержанты и десятки незнакомых лиц. Сквозь них пробивается лишь одно — смерть. И вот вновь вытаращенные зрачки, стоны боли, и он снова облажался. Это, черт возьми, центр Лондона, а не засушенное афганское поле боя. Не курсант, готовый отдать свою жизнь на благо мира, а обычная обедневшая, одинокая женщина. Ее вид был гораздо хуже, чем пройденная война. Там все было просто. Взрыв, и от человека ничего не остается, лишь бездыханная, разорванная туша. Или же пулевое ранение, неудачный обстрел, огонь — все лечилось. Все раненые теряли одну часть (ногу, руку, получали шрамы), а вместе с тем желали жить еще больше. Но здесь иное.  Самоуничтожение.  Самоунижение. Разложение не внутренностей, а чего-то крохотного, невиданного глазам. А когда умирает что-то в мыслях, погибает и тело. Оно медленно разлагается изнутри, изнашивается, как ненужная обувь. Затем опускаются плечи, бледнеет лицо. Всего пару недель, и живой труп отсчитывает секунды до свидания со смертью.  Джон кротко вздыхает, когда они наконец подъезжают к больнице святого Томаса. Он даже неуверенно улыбается девушке за стойкой, заполняя все документы и отвечая на вопросы. В голове сплошной шум и вопросы. Как до такого дошло? Ведь она всегда с такой теплотой вспоминала о Шерлоке, буднично болтала и жила. Как нормальный человек. И вот даже собралась путешествовать. Сплошной обман. Когда Вивс потеряла любую веру в себя и в жизнь? Когда так искусно переманила его взгляд к счастью, а не реальности? С каким чувством занесла иглу над собой и искалечила? Джон Ватсон всё думал над тем, как же любимая подруга просто отдала свою жизнь на волю случая и боли. Наверняка это был очередной рабочий день. Она варила горячий кофе, бросала улыбку в зеркало, подкрашивая губы, и беспечно пропадала в вихре сладостей и ароматов. И что, в один из вечеров ей стало, скажем, плохо? Она разрыдалась, прижимаясь к его кровати, к его рубашке. Вновь открыла глаза, подкрасила губы, улыбнулась в зеркало. И вновь разрыдалась, уже чуть раньше, на его могиле. Наверняка пропустила обед, а может и ужин. И, проснувшись на следующий день, ничуть не улыбаясь, побрела по холодным улицам. Попуская слова, воздух, жизнь, спустя себя.  Прошла неделя, а может целый месяц. И в один день Вивьен Джонс просто запустила тонкую иглу в себя. С мыслями, что она готова. А может, с надеждой на лучшее?  И что же он делал в тот момент? Болтал с новой подружкой? Выпивал на корпоративе? Попивал кофе и писал новую статью? Его мысли остановил громкий вскрик. Ее держат несколько людей, и она отчаянно вырывается, кусается, и слезы не переставая текут из ее глаз. Вены от частых движений вздуваются еще больше, и женщина в беспамятстве бьется головой, вскидывает руки, ударяясь прямо по прогнившим синякам. Один из незнакомцев медленно снимает куртку и разрезает заляпанную рубашку. И с каждым надрезом ее голос все громче, все отчаяннее. Он срывается хрипотцой и воем, — Не надо! Пожалуйста — корчится и рыдает, — Только не ее. Пожалуйста…  Глаза наливаются кровью, и она с болью выдыхает, со страхом сжимаясь и нагибая голову к груди, — Шерлок?  — Прости. Прости. Прости.    Речитативом повторяя одно и тоже, уклоняясь от сильных рук и раз за разом со свистом набирая воздух. И Джон бросается вперед, пропуская мимо ушей возгласы персонала. С силой отталкивая одного и прижимаясь к ее дрожащим рукам, настолько осторожно, насколько это возможно, он прижимает ее к кушетке. Почти обнаженная, испуганная, в отрепьях царапин, трубок и грязной рубахи, женщина корчится от боли, раз за разом мотая головой и вскрикивая. Он прикасается к перекошенному лицу, убирает пару прилипших прядей темных волос, и наконец она застывает. — Все хорошо. Вивьен, все хорошо. Это я, видишь? — сжимает челюсти от нарастающей боли, щурит глаза, надеясь, что она не заметит его слез, и ласково, совсем по-родному улыбается, —Вивс, это я, Джон. Все хорошо. Посмотри на меня.  Разбитые глаза натыкаются на его небрежный силуэт, и Вивьен, рвано хватая воздух, расслабляется. Она крепко хватает его руку, приоткрывая рот, — Убери. Совсем не с добротой и лаской. Изнеможденно, устало, зло. Глаза горят от слез и света. Придерживая оборванные куски ткани, второй рукой она почти опрокидывает друга на себя, сжимая зубы от боли. Качает тяжелой головой на трубки и вновь хрипло повторяет, – Убери.  И он мотает неуверенно мотает головой, быстро тараторя, – Вивьен, это для твоего же блага. Поверь…Вновь брыкается, пытается сама вырвать иглу, – Нет! Нет. Нет. Вивс, родная, не сейчас. Просто потерпи, до тех пор пока они не зашьют и обработают все раны. Я клянусь, потом ты отдохнешь, поспишь, будешь чувствовать себя гораздо лучше. Я знаю, тебе больно, но нужно потерпеть еще немного. И, кажется, его слова ее чуть успокоили. Словно под колыбельную она прикрывала глаза и рвано вздыхала, слушая непонятные медицинские термины, болезни и лекарства, что так сладко лились из его рта. Она лишь слышала знакомый, ласковый голос, наполненный жизнью и летом. Не обращала внимания на едкие запахи спирта и физраствора, холода на коже и вечно снующих врачей. Лишь утомленная фантазиями вновь растворялась в такой близкой боли и еще не ушедших распадах наркотиков в крови. 

***

Это чувство, когда конечности тянет от боли и отвращения. Их режут, связывают и тянут. Обезображивают душу до безобразия. И в горле ком, он давит, давит. И легкие заплетаются собственным страхом вперемешку с головной болью. Слёзы ниспадают огромными гроздьями и бьют по щекам, ключицам. И мокрые влажные дорожки на разгорячённой коже. Противно. Подбородок трясётся, зубы отбивает мелкий стук. И лишь прикрываются заплывшие обидой глаза, открывается рот. Помогите. Посмотрите. Помогите. Больно. Больно. Трясет. Вытягивает жизнь, разум через окоченевшие конечности. Красный распухший нос едва пропускает воздух, и всё кончается, будто и ничего не было. Страшно. Болит голова. Тихий надломленный воздух из груди, почти смешок. И пустота внутри. Давит. Плохо.  Она так устала. Приподнимается, дрожа от непривычных теплых объятий одеял, и тут же чьи-то сильные руки придерживают плечи, гладят по волосам, останавливают от очередной ошибки. Джон. Такой мягкий и приветливый. Он мило щурит глаза и подминает одеяло, наверняка зная, как ей больно.  – Вивьен… Всё хорошо? И женщина заторможено моргает, надеясь, что друг воспримет это за согласие. Но нет. Уже ничего и никогда не будет хорошо и в порядке. Лучше, чем раньше, уже не будет никогда. Она не сможет принять счастье или спокойствие, будучи мертвой изнутри, прогнившей, разложившейся снаружи. Внутри уже никогда не станет тепло, но ей и не хочется. Единственное ее желание – вновь почувствовать леденящий душу ветер. Его внимательный, холодный взгляд, немые прикосновения и будоражащие мурашки.  Сердце бьется сильнее, когда Джонс наконец чувствует что-то чужое, неправильное в своей руке – очередная игла, а вместе с ней прозрачный раствор. Ноги бьет судорога, вытягивает, сжимается и часто дышит. Слышится писк, и знакомые руки вновь обхватывают тело, с силой прижимая и шепча слова успокоения. Но она не слышит, бьется, по-детски глупо хнычет и медленно ослабевает. Теперь даже собственное тело не принадлежит ей. Грохот. Дверь раскрывается, а за ней такой непривычный, давно потерянный шлейф дорогих, горьких духов. Темная тень нависает над ней, будто палач, и сквозь заплывшие слезами глаза видит кривую улыбку и бесстрастные глаза. – Я вижу, ты и впрямь хорошо отдыхаешь? – Майкрофт, не нужно… – О, даже не смейте вмешиваться, Джон. Вы, возможно, испытываете к ней сочувствие, а я лишь жалость. Как такая женщина могла потерять себя в трущобах на Бейкер-стрит и уколоться, как последняя наркоманка. – Майкрофт! Разве можно так… Громко. Вновь слезятся глаза, и она устало их прикрывает. Так жарко и скучно, что хочется немедленно умереть. Она ненавидит жару и тепло. Надоедливая болтовня лишь раздражает, хочется спрятаться. Лгать остальным так легко, но вдруг, отчетливо чувствуя каждый синяк, видя все эти капельницы и нервный тон Джона, принять правду сложнее. Наверное, Майкрофт прав, но чем плохо мучение? Сладостное принижение человеческого перед неизведанным видением взрывов звезд кокаина и тлеющими кометами морфия.  Вновь такой глупый писк и чей-то тучный голос, хочется окунуться в ледяную воду. Так жарко. Будто все конечности разом опалили окурками и подожгли склизкие органы изнутри. Ребра сжимаются и бьются с хрустом раз за разом. Что-то горячее, такое родное стекает по бедрам, сквозь пелену из паутинок собственных ресниц видит, как свежие швы разошлись. Что ж, так даже лучше. Дальше всё было, пожалуй, слишком скучным и однообразным. Вечный писк непонятных машин. Яркие лампы, выжигающие и без того потускневшие глаза. Тихий голос Джона и чей-то такой невинный и грустный на подкорке сознания. Она никогда не слышала его раньше, иначе обязательно бы запомнила. Горький, пропитанный болью и жалостью, хотя, скорее, виной, постоянно крутился вокруг. Ей всенепременно хотелось тут же встать и утешить незнакомца. Может, потому что ей было жалко. А может, в этих надрывных нотках она видела жалкую себя? В любом случае женщине так и не удалось пересилить себя и открыть глаза вовремя. Пропитанный лекарствами воздух, нестерпимая боль, жесткие уколы, Джон. От боли приоткрывает глаза и тяжко дышит, натыкается на светлый потолок и вновь падает в небытие. И так раз за разом две недели. Всё время в чужих руках, чужих мыслях и словах, от нее ничего не осталось. Наконец, морщась от теплых солнечных лучей, что надоедливо игрались с волосами, Вивьен осторожно бредет к маленькому столику. Хватает расческу и дергает ею за отросшие волосы, смотря в мелкое зеркальце на стене. Заплывшие усталостью глаза, впалые щеки, мелкие синие завитки, что проступали сквозь такую кожу. Одинокая, болезненная, дикая. Кажется, теперь ясно, почему почти все медсестры с опаской глядели на нее. Боялись. Брезговали. Оставляет расческу, покрытую спутанными клочками, на столе и взлахмачивает и без того буйные волосы. Натягивает футболку, темный кардиган и огромные спортивные штаны. Нелепо большие вещи теперь даже не вызывают трепета, лишь пустоту.  Она просидит еще десяток минут, пока в палату не забежит вечно улыбчивый Джон. Сквозь паутинку морщин Вивьен видела редкие слезы и красные глаза, но всегда молчала. Она в последнее время вообще перестала говорить, лишь существовать. Вовремя пить таблетки, умываться, делать разминку и обедать.  – Вивс уже собралась? Так быстро… Впрочем, Майкрофт уже ждет нас внизу. Он тянет ее за собой, прижимаясь к плечу и холодным, уставшим взглядом внимательно следя за каждым вздохом. Спустились вниз, садятся в машину, а дальше полчаса нравоучений и бешеной болтовни. Вновь совершенно мимо ее мыслей. Ни Джон, ни Майкрофт не спрашивают ее ни о чем. А даже если бы спросили, ответа не дождались. Однако суждения думать, что у нее проблемы, видимо, есть. Засматривается на грязные, растекшиеся улицы. Они только отошли от новых, чистых дождей. Появились редкие зеленые листики на острых ветках деревьев, и все цвело под свежим ветром и улыбчивым солнцем. Скучно. Сквозь стук сердца и дыхания слышит свое имя. Приподнимает голову и качает головой, вызывая очередной вздох Холмса старшего. – Конечно, ты не слушала… Мы с мистером Ватсоном приняли решение, более благоприятное для тебя. – Мы не настаиваем, лишь хотим позаботиться… – тут же добавляет доктор и счастливо взглядывает на нее. – Да, верно. Но все же, Вивьен, тебе лучше пожить у меня в доме. Там более тихо и спокойно, горничные помогут тебе адаптироваться. К тому же я подумал, встречи с доктором тебе не помешают и… Мозгоправ? Отлично, может хотя бы он поможет обрести ей покой. В доме Майкрофта было совершенно неуютно. Хотя раньше он и казался сказочным, до боли красивым и искусным. Теперь лишь громадное полотно пустоты. Огромные комнаты с высокими потолками, заполненные картинами и мягкими коврами. Пустые длинные коридоры. И в общем-то здесь было жутко. Однако женщина нашла небольшую спальню в дальнем крыле, она находилась рядом с библиотекой, поэтому всегда было тихо. Большая кровать, накрытая серым балдахином, засохшие цветы в вазе на столе и небольшой комод, где хранились вещи. А еще наглухо закрытое темными шторами окно. Почти все время она спала, пила таблетки или же просто лежала часами. К двум выходила на обед и вновь уходила в комнату, избегая напряженного взгляда мужчины. Он стал больше пить, меньше есть, заметно исхудал. И по всей видимости смерть брата не прошла бесследно, но только ли она? В семь она встречалась в библиотеке с доктором Прайсом. Он задавал глупые вопросы, что не имели ответа. Вроде: Вы счастливы? Чем бы вы хотели заняться? Есть ли у вас мечта? Однако он был достаточно мил и даже не надоедлив, не лез слишком глубоко и не доставал по пустякам. Однажды даже пытался завести разговор о ее зависимостях, получилось скверно. Ему стало плохо на десятой минуте ее разговоров. Это была детская шалость, хотя скорее маленький протест, когда Джонс с удовольствием рассказывала, как вгоняла острую иглу, как царапала горло до крови от боли и с какой нежностью впивалась осколком в живот. Больше разговоров они не заводили, лишь сухие тесты. Впрочем, все стало таким одинаковым, таким безрадостным. Хотя все же была у Вивьен и своя маленькая радость. Пока всюду сновала жара и наступало лето, она валялась на холодном полу в темной комнатке, тонким серебряным гребнем, что подарила одна из служанок, водила по искалеченным бедрам. В едва зажившие шрамы она с искусной точностью и мукой вгоняла тонкие острые концы гребня, все глубже и глубже, до тех пор, пока в глазах не плыли зимние бураны, а руки не окрашивались кровью.  Еще женщина изредка звонила Джону, он как ребенок радовался каждому сухому, выдавленному слову, но ей не хотелось общаться. Было как ни странно стыдно за свое состояние, да и сколько времени он потратил, выхаживая ее. Глупо и обременительно. Но было кое-что отвратительно прогнившее в ее дружбе. Она хоть и искренне желала доктору лучшей жизни, старалась исчезнуть, чтобы не становиться ношей, воспользовалась им. В один из апрельских дней Джонс предложила навестить миссис Хадсон, как же он был счастлив. Они попили чай, даже посмеялись. А затем она спрятала шприц и десяток бутыльков в своих карманах. Отвратительно.  Каждый миллилитр, каждая капля была на счету. Вивьен отсчитывала ровно восемь дней прежде, чем принять новую дозу. Несмотря на жалящее желание вколоть все в мгновение и забыться навсегда. И как бы ни было больно, как бы ни хотелось большего, женщина просто не могла вновь облажаться. Так она думала.  Утром в дверь неожиданно постучались, и женщина, натягивая шелковую пижаму, как можно сильнее сжалась в ожидании.  – Вивс, ты уже проснулась? Нам нужно кое-что обсудить, знаю, я так внезапно… Прости. Ласковый такой, изнеженный голос Джона, и она незамедлительно хмыкает, вороша волосы и скрывая потемневшие от совсем свежей дозы глаза.  Из-за двери слышится неуверенный топот, и Джонс уже расплывается в фальшивой улыбке, заметив еще темный силуэт друга, как за ним появляется еще несколько незнакомцев. Майкрофт, доктор Прайс и двое незнакомцев. Тут же инстинктивно жмется к стене, поджимает ноги и тянет одеяло на себя, хрипло спрашивая, – Кто… Что все это значит? Джон, — ее испуганный взгляд виден даже в темноте собственной тюрьмы, мотает головой и вновь уже громче спрашивает, –Майк? Такое далекое, совсем запыленное прозвище колет его в сердце прямо под накрахмаленную белоснежную рубашку, и Холмс лишь отступает к стене, – Тебе не о чем беспокоиться… Но глубокие, прогнившие тиной и наркотиками глаза наполняются животным страхом, когда она вся сжимается и прикрывает уши руками. – Вивс, это доктор Прайс, вы уже знакомы, тебе не о чем волноваться. Он лишь познакомит тебя со своими коллегами, и они вместе помогут. – Что? Со мной всё хорошо, мне не нужны новые… новые доктора. – В комнате стоит камера, я видел всё, что ты делаешь, – тихий, разбитый голос Холмса и его уверенный кивок. Обида. Она заполняет всё. Руки дрожат, и она, тяжело дыша, вскрикивает, заметив, как незнакомец придвигается ближе, –Нет! Нет. Со мной всё в порядке. Безумный, истощенный взгляд и такая надломленная улыбка, – Я больше не буду. Обещаю! Я не буду. Джон, ты слышишь? Майк, я больше ни за что не возьмусь за эту дрянь. Я не буду мешать вам. Я буду тихой, как мышка, и больше никому не помешаю. – Отрицание и извинение… Я полагаю, вина мисс Джонс достигла маниакальной фазы, стоило перевести ее на принудительное лечение еще месяц назад, как я и говорил. Приговоры доктора Прайса уверенные, совсем не нелепые, как раньше. Словно другой человек. Ну конечно, они всё знали. Лицо, спрятанное в горячих слезах и боли, вновь перекашивается, плечи содрогаются в дрожи, и женщина, не прекращая, качает головой, умоляюще смотря на когда-то родных людей. – Джон, поверь, со мной всё хорошо… Мне лишь нужно еще немного времени… – До тех пор, пока вы не убьете себя, мисс Джонс? – вновь вопрошает доктор. – Заткнитесь! – А вот и агрессивность. Сердце бьётся непозволительно быстро, и женщина быстро ползёт к углу кровати, прячась и всхлипывая, – Я хочу, чтобы они ушли… Пожалуйста… И Ватсон не выдерживает, тут же подлетая к ней и приобнимая дрожащее, лёгкое тельце. Мужчина вытирает нескончаемые слёзы, следит за тем, как судорожно она хватает воздух, в конце концов закашлявшись. Он крепко обнимает и всё шепчет, шепчет до тех пор, пока резко не переворачивает на живот. Атласная пижама приподнимается, и влажная кожа соприкасается с разгорячённым воздухом. Он, скрепя зубами, держит её плечи, пока ещё двое мужчин прижимают её ноги, обездвиживая.  Лишь Майкрофт смотрит, как из покрасневших глаз сыплются слёзы, смешанные с обидой. Она приоткрывает рот и издаёт животный крик. Её голос наполнен страхом и ненавистью, – Не нужно. Пожалуйста. Майкрофт? Джон? Она всё брыкается, словно загнанный зверёк, пытается выбиться из цепкой хватки. Больно. В панике лёгкие сжимаются, заставляя глотать воздух. И она лишь мечтает, чтобы всё это оказалось дурацким кошмаром.  Но доктор уже вгоняет шприц успокоительного в тонкую нежную кожу, протыкая насквозь. И глаза прикрываются в обиде.