Цена брошенной вечности

Больно. Холодно. Страшно. Ее силком затаскивают в темную комнату, бросают на что-то мягкое и уходят. Дрожит. Темно. Она будто ослепший зверек, хныча, ползет по полу, натыкаясь лишь на пустоту. Проходит час, возможно, два, но женщина так и не натыкается хотя бы на подобие двери. Глаза бешено пульсируют от слез, и она срывает связки в крике и мольбах. Никто не приходит. Никто не услышит. Когда с горла рвутся дребезжащие сухие хрипы, а во рту растекается вкус крови, она наконец замертво падает на мягкий пол. Сжимается, хватаясь руками за колени, и прячет голову. Длинные растрепанные волосы обвили, обняли важное тело, будто сотни виноградных лоз, такие текучие и длинные и совсем слегка колючие. Она просто утомленно прикрыла глаза, хватаясь за перекошенное, надломленное сердце. Громко дышала, чтобы не сойти с ума от тишины. Время от времени шипела и стонала от внезапной режущей боли внутри. Словно кто-то резал, крутил, выворачивал все наизнанку. И так хотелось отмыться, хотелось умереть, стянуть вязкую кожу, как ненужную одежду, и остаться в глубине чувств. Спустя какое-то время все так же в темноте она сидела, оперевшись на одну из стен, в глазах бегали мурашки, а тело трясло от холода. Она вся вспотела, билась в судорогах и совсем не двигалась. Температура упала, и ее стошнило пару раз желчью. Тогда горький едкий запах вцепился в легкие, дурманя и отвращая. Но все так же безбожно ползая, как самое отвратительное существо, женщина перебралась в другой угол, пытаясь спрятаться в двух стенах. Вдруг захотелось, чтобы все это было глупым кошмаром. Чтобы она непременно открыла глаза и растянулась на мягких простынях, взглянула на расцветающее небо и с облегчением вздохнула. Но раз за разом открывая глаза, перед ней была лишь непроглядная темнота. Она просидела так еще какое-то время, тупо смотря в никуда. Иногда дергалась ее левая рука, просто выбрасывалась в темноту и возвращалась на место, иногда рот сводило от привкуса крови и горечи, и она расходилась в ужасном колючем кашле, иногда она с силой и слезами вытягивала ноги вперед, когда их сводила очередная судорога. Вивьен боялась уснуть, хотя глаза то и дело закрывались, тело тупым мешком распластывалось на полу, тогда она щипала себя за щеки, вгоняла грязные ногти в еще свежие раны, раздрабливая, расчесывая их до крови. В конце концов она просто отрубилась, отдав свое изнеженное тело и вытресенную душу на волю других зверей.

***

Монитор гаснет, и мужчина шумно выдыхает. Противный запах спирта, горьких лекарств и стерильных боксов кажется таким неприветливым и совсем несвойственным ему. Однако Холмс продолжает смотреть, как мягкотелый доктор с улыбкой раздает указания трем помощникам, неторопливо заносит данные в документы и чуть прищуриваясь взглядывает на измученное тело пациентки. Верно. Сейчас Вивьен Джонс лишь пациентка хорошей клиники. Они помогут ей справиться с переживаниями, вылечат от зависимости, вернут к нормальной жизни. Не важно, сколько пройдет времени, рано или поздно она просто устанет от самоистязаний и вновь улыбнется. И тогда Майкрофт поможет ей, даст шанс начать все с чистого листа. Он поможет ей переехать из шумного Лондона, возможно, куда-нибудь за город, чтобы просто отдыхать, или же на море, она его любит… А может, Вивьен захочется открыть пекарню или же вновь вернуться к нему на работу? Да даже если она захочет прожить всю жизнь где-нибудь на отшибе, в одиночестве и умиротворении, он поможет обеспечить ее. Он обязан помочь. Слышится противный писк, и несколько врачей с шумом удаляются, оставляя Майкрофта наедине с доктором. – Мистер Холмс, вам не о чем волноваться, уверяю, месяц, два, и ваша подопечная придет в норму, – он тут же добродушно улыбнулся, указывая на экран. Судя по всему, Вивьен наконец пришла в истощение, и теперь медицинские помощники осторожно грузили ее тело на каталку, попутно привязывая ремнями ноги и руки, вставляя очередную иглу в один из пожелтевших синяков и везя ее в неизвестность. – Я надеюсь, мои вложения не окажутся напрасными, мистер Дональдс. Все же о вашей клинике довольно много восторженных слухов, да и в прошлый раз ваш препарат был неплох. – О, верно, вы ведь покупали партию Воксина в прошлом году, полагаю, также для мисс Джонс? И Майкрофт лишь холодно улыбнулся, качнув головой. Ему определенно стоило забрать Вивьен еще тогда, возможно, она бы ненавидела его и даже билась в истерике пару недель, но всё лучше, чем то, что есть сейчас. Наконец расстёгивает надоедливый галстук. Тяжело, всё кружится. И в ушах умоляющий голос женщины. Её глаза, наполненные обидой и страхом. Не снова. Не нужно. Я не буду мешать вам. Я буду тихой, как мышка, и больше никому не помешаю. Он презирал себя за каждую слезинку, упавшую с её ресниц. Майкрофту всего-то следовало быть чуть внимательней, настоять на ее отъезде перед смертью Шерлока, поддержать на похоронах, чаще видеться. Возможно, тогда бы он предотвратил всё это, смог ей помочь вовремя. Ведь лучше других Холмс знал, что его работница – сплошные эмоции, переживания, и даже так оставил ее путаться в сетях ловко сплетенной игры. Внутри всё похолодело, что будет, если Шерлок вернется? Она уже ненавидит его и мистера Ватсона наверняка. Сейчас у Вивьен не осталось никого, кому она могла довериться, лишь болезненные воспоминания о любимом. Но если Шерлок вернется, женщина просто сломается, испепелится, наконец закончит жалкое влечение лжи и обмана. – Прошу, мистер Холмс, подпишите все документы, – Остин в очередной раз поправил очки и протянул бумаги, – Я уже говорил несколько лет назад, когда мисс Джонс проходила психологический тест для работы, ей необходим полный осмотр и исследование, а в дальнейшем лечение некоторых “изъянов”. Он вновь широко улыбнулся, делая акцент на последнем слове. Верно. Как только Майкрофт принял Вивьен в качестве личной помощницы, она проходила несколько тестов. Психологический в том числе, тогда еще вполне молодой Остин Дональдс, не имеющий клиники, но очень хорошие контракты со многими уважаемыми людьми, проводил обследование и работников “особенно высоких государственных должностей”. Врач отметил, что новая подопечная Майкрофта особенно восприимчива, гиперэмоциональна, возможно, имеет аффективное расстройство. Но мужчина лишь закрыл глаза на все диагнозы, скрыл все результаты тестов и забыл о глупых формальностях. И вот теперь они здесь. – Что ж, очень жаль, что у меня нет возможности увидеть медкарту пациента в более раннем возрасте. Вы уверены, что в детстве у мисс Джонс не было проблем, заболеваний? – заметив неподвижный взгляд Холмса, врач неловко прокашлялся и продолжил, – Ничего, это ничего. Полагаю, будет достаточно моих прошлых тестов и ваших показаний. Первоначально мы поможем справиться мисс Джонс с последствиями употребления веществ, вернем ее показатели здоровья к нормальным. Затем проведем психологическую подготовку с целью устранить все дальнейшие срывы и восстановить эмоциональный фон. Возможно, на первых этапах наши методы будут немного, – он слегка задумался и, честно кивнув, закончил: – жестокими, аморальными. Но мы не сделаем ничего, что принесет вред пациенту. А все обследования будут проводиться исходя из ее состояния и реакции. – Просто делайте то, что считаете необходимым, – выдохнул Холмс и поставил последнюю подпись.

***

Больно. Руки тянет от постоянных игл и жестких ремней. Теперь они чаще привязывают ее к кровати, после того как Вивьен укусила незнакомую ранее медсестру. Сколько их здесь… Когда она проснулась, уже была в новой комнате с приглушенным светом, низким потолком и кремовыми стенами. Кровать с ремнями, капельница, к которой ей нельзя прикасаться, да и только. Скучно, ужасно скучно. Может, она наконец умерла и это ее персонализированный ад? Одинаковые, ничем не отличающиеся дни, проведенные в кровати и смешанные с редкими приемами пищи, лекарствами и осмотрами. Ей смутно объяснили, что она находится здесь для восстановления иммунитета и ради лечения ран. Но вряд ли в обычные больницы набирают медперсонал по внешним данным моделей, а еще выдают муслиновые пижамы каждому пациенту. Но и это ее почти не волновало. В любом случае она жила как во сне, очень реальном, глупом и одинаковом сне. Ей вгоняли очередную иглу, она падала в темноту, слышала размазанные разговоры, с криком просыпалась, ей давали таблетки, пытались накормить бульоном (ужасно унизительно) и вновь всё по новой. На пятый виток ее вдруг стало пугать обилие лиц вокруг. Вивьен всегда с вдохновением относилась к людской внешности, было что-то приятное и загадочное в том, чтобы запоминать мельчайшие детали, оттенки незнакомцев и потом долго носить их собой. Но медсестры вокруг каждый раз менялись, почти все они были одного телосложения в приталенных серых рубашках и таких же штанах. В синей маске и с безразличными глазами, все они смешались, и женщина едва различала их по цвету волос. В конце концов все эти девушки стали одним бесформенным существом, без лица и личности, что просто выполняло свою работу. С ней почти никто не говорил, лишь изредка давали пояснения, словно проговаривая заученную инструкцию, – Мисс Джонс, вы находитесь на сохранении, ваше лечение… Мисс Джонс, сейчас вы должны выпить эти лекарства, в них входит… Вам не о чем волноваться, лишь физраствор и витамины. Отвратительно. Она отказывалась есть, просила хотя бы немного поговорить, объяснить и помочь ей. Сцепляя зубы со всей силы, прикусывала язык до крови и просто притворялась спящей. Тогда в очередной раз проснувшись, Джонс почувствовала ужасную пронзительную боль, они решили кормить ее через зонд. В очередной раз, пока она была без сознания, просто поставили анестезию и протянули жесткую трубку через нос прямо к горлу. Мерзко. Она перестала чувствовать вкус еды, нередко захлебывалась водой и просто сжималась от холодной тонкой трубки внутри. Ее хватило всего на два приема пищи, а затем Вивьен умоляюще качала головой и обещала, что будет питаться как положено. На одиннадцатый виток они стали замечать, что, когда Вивьен нервничала, то начинала впиваться отросшими ногтями в мелкие ранки на бедрах. Тогда они тут же обрезали ее ногти под корень, руки стали ограничивать ремнями и каждый раз проверяли ее тело на наличие новых ран. И, возможно, ей бы хотелось послушно следовать их указаниям, постараться выздороветь. Но женщина ничего не могла сделать с гнетущей пустотой внутри и странным страхом, который обволакивал своими влажными прикосновениями все тело. Ей было до ужаса стыдно за свое жалкое состояние, было стыдно за резкие крики и совсем не привлекательные ругательства, которые она время от времени выбрасывала на ни в чем не повинных работников. Она даже пару раз ударила ногами одну из сотрудниц, когда та в очередной раз безмолвно стянула с нее простыню, намереваясь осмотреть следы от уколов. В другой раз Вивьен укусила новую медсестру, женщина не видела ее ранее, и все бы ничего. Но сквозь сон она вдруг почувствовала такой противный, знакомый, удушающий запах духов. Чуть приоткрыв глаза, она наткнулась на темный взгляд с зелеными крапинками и короткие темные волосы незнакомки. Никто до этого не был так реалистичен, так ярок, и от страха неизвестности Вивьен просто вцепилась в тонкую руку работницы. Ее напугала совсем не девушка, а то, насколько Джонс окунулась в эту нелепую больничную жизнь. С каждым витком она становилась все спокойней, боль постепенно уходила, возвращаясь лишь приятным воспоминанием. Ее больше тревожила несправедливость работников, безбожность и бессмысленность всего происходящего. Она перестала думать, вспоминать. Ничего яркого вокруг, ничего будоражащего внутри. Лишь тягучая, бледная, как жвачка, жизнь. На двадцать третий виток Джонс с улыбкой отметила, что даже нашла приятную радость в редкой музыке. Она все так же часто проваливалась в беспамятство, но теперь, возвращаясь обратно, воспоминания были более четкие. Вивьен только заметила совсем тихую классическую музыку, ее включали редко, но когда включали, это становилось самым прекрасным мгновением в жизни. Звуки незнакомых инструментов заставляли ее открывать глаза, усаживаться поудобнее и улыбаться. Это такое приятное, щекущее чувство родного, когда ноты играются со струнами души и сердцем. Когда каждый, даже самый тихий звук долетает до каждой клеточки тела и расплывается в голове. Но больше всего она любила скрипку, всегда жадно вылавливала ее пение среди других и внимала, внимала. И каждая мелодия на ее струнах, вытащенная хрупким смычком, заставляла сердце биться чаще, а щеки краснеть.

***

– Мисс Джонс? Прошу, не отвлекайтесь, – вновь улыбается, приподнимая брови, – О, нет, нет. Не нужно вырываться, все хорошо. Из-под круглых стекол в ее тело вновь врывается холодный, пустой взгляд. И тогда она, криво ухмыляясь, язвит, – Не думаете, что стоит представиться, объясниться? Вы же навещаете меня каждый день, а я даже имени вашего не знаю. – Вообще-то два раза в день, но, полагаю, чувство времени и пространства у вас серьезно нарушено, ничего, это скоро пройдет, – вновь и вновь делает пометки в своем блокноте, молча пытая ее взглядом еще пару минут, – Остин Дональдс, полагаю, вы так или иначе слышали обо мне. Предвещая все ваши вопросы, ваш покровитель направил вас в мою клинику с целью избавиться от наркозависимости и восстановить ваш психологический фон. Еще раз повторюсь, вам не о чем беспокоиться. Отрешенно смотрит на него, слегка приподнимая брови. Опять светло и так ужасно. Переводит взгляд чуть дальше на матовую панель напротив. Ну конечно. – Покровитель? – приподнимает уголки губ. – Можете передать Майкрофту, что я скорее повешусь, чем вновь назовусь его подопечной. Хотя к чему… Он ведь и сам всё слышит и видит? – Она вновь переводит взгляд на совершенно несуразную матовую панель на стене и чуть громче говорит: – Как дела, Майк? Не хочешь прийти сюда и пообщаться, как старые друзья? Я в любом случае ничего не могу сделать, ремни слишком тугие. – Мисс Джонс, я понимаю вашу агрессию и обиду, но все же продолжим разговор? Молчит, постукивая бледными пальцами по мягкой кровати. Теперь здесь стало приемлемо. На пятидесятый виток она с радостью заметила, что капельница пропала. Они усилили свет в ее комнате, теперь он не выключался почти никогда. Разрешили ей наконец ходить, развязали руки, и хотя первые шаги были совсем неуверенными, Джонс была рада хотя бы какой-то активности. Медсестры тоже сменились, теперь их было всего три. Высокая, рыжая и в очках… Вивьен так и не научилась вновь разглядывать в людях их истинную, не похожую на остальных красоту. Она сама питалась, под взглядом рыженькой работницы, но все же. Иногда пыталась заниматься растяжкой, но множественные синяки и царапины постоянно ныли, а затвердевшие мышцы никак не хотели приходить в норму. По мнению Вивьен, прошла, кажется, неделя, прежде чем незнакомый мужчина время от времени стал навещать ее. Он был молчалив, немного неуклюж и почти всегда добродушно улыбался. Просто обрабатывал раны, следил за ее питанием и весом. Впрочем, Джонс он почти сразу не понравился. Этот холодный изучающий взгляд… И вечный блокнот в его руках. Будто она снова подопытный кролик. Объект? Позавчера он вдруг заговорил, все спрашивал о том, как ей здесь, как она себя чувствует. А потом вдруг вспомнил его. – Скажите, мисс Джонс, вы испытываете вину из-за смерти Шерлока? Вы наверняка очень любили его и считали своим долгом вытащить из передряги. Но в этот раз у вас не получилось. Вам грустно? Обидно? Скажите, вы бы хотели вновь навестить его? Простите… Его могилу? Она чувствовала, как давно забытые слезы вновь разлились по щекам, губы задрожали и жадно глотали спертый воздух. Сердце стянуло, и ей вновь захотелось, чтобы всенепременно кто-нибудь всадил в ее содрагающее тело тонкую иглу, холодный осколок, хотя бы что-нибудь. Только бы не слышать ужасные мысли в голове, не чувствовать боль от потери. Вновь уйти в забытье… Подходит ближе, будто собираясь ответить на вопрос, медленно кивает. И в ту же секунду набрасывается, как грязное животное, на доктора, вырывает его блокнот, отбрасывая в другой конец комнаты. Стягивает очки, смотря в неприступные глаза. И сжимает его горло. – Не нужно. Ее тут же уволокли несколько работников, поставили укол, как она и мечтала. И вновь сладкое неведение. Однако на следующий и на последующий день теперь перед приходом незнакомца ее вновь пристегивали к кровати, как какую-то сумасшедшую… Хотя, возможно, оно к лучшему? – Мисс Джонс, вы совершенно не слушаете, – выдыхает и вновь размеренным голосом повторяет, – Теперь я буду навещать вас чаще, буду проводить опросы и просто вести беседы, и в ваших интересах отвечать. Пока вы проявляете агрессию и не хотите мириться с тем, что у вас есть проблемы. Однако чем дольше вы будете сопротивляться, тем дольше ваша жизнь будет такой же скучной. Но если вы потрудитесь хотя бы немного, я смогу выстроить ваш план лечения и обеспечить более пригодные условия вашего нахождения. – Будете отстегивать меня чаще? – вновь язвит и прикрывает глаза, борясь с раздражительностью. – Нет, переведу вас в восточный сектор. Поверьте, там у вас будет полная воля в действиях. А пока… вы будете проживать в серверном. К вашему сведению, здесь мы держим зависимых не больше недели, только чтобы восстановить их здоровье. Однако вы здесь уже целый месяц. Пора двигаться дальше. Продолжает молчать и в конце концов прикрывает глаза, отворачиваясь. – Что ж, в любом случае мы теперь знакомы. Если у вас есть какие-то пожелания, прошу. Но женщина молчит и лишь когда слышит, как тяжелые шаги удаляются, негромко говорит, – Включайте классическую музыку почаще, особенно скрипку. – Скрипку? – доктор хмурится и пожимает плечами. – Что ж, хорошо…

***

Свет от ярких ламп режет глаза, разрывая остатки сознания в клочья и грязную кашу. Она вновь устало опускает голову, но тут же поднимает ее обратно. Разглядывать все эти синяки и яркие царапины на обнаженной коже было противно… И странно? Будто и не ее тело это было, а чужое. Глядя в пустоту белых потолков и яркого света, даже не вздрогнула, когда ее в очередной раз касались чьи-то руки в попытке отмыть. И вновь глаза слезятся от яркого света, в легкие проникает приторный запах мыла с какими-то травами, и дышать становилось еще тяжелее. Здесь даже вода была всегда одной и той же температуры, ровно 37 градусов. Она была ни холодной, ни горячей, она была нормальной… Кажется, здесь все было слишком нормальным: идеальные белые стены, потолки и полы, что сводили ее с ума. Всегда отутюженная серая одежда, белье и халаты, которые ей приходилось носить. И дымчатая мебель: одна кровать, одно кресло, стол и стул. Она забыла, как рисовать и какие бывают цвета, не помнила запаха свежей выпечки, лишь спертый воздух комнаты, лечебных препаратов и безвкусных овощей на пару. И казалось, это было так давно, что иногда она сомневалась, а есть ли другая жизнь, кроме этого нормального места? – Мисс Джонс, могу я..? – неловко что-то прошептала медсестра, и женщина, даже не обратив на нее, привычно протянула руку, прикрывая глаза. Щелк. И холодное железо прикасается к ее коже, напоминая, что она может чувствовать хоть что-то, кроме белоснежных одеял и гладких стен. Два месяца назад они стали отрезать ее ногти по самый корень, чуть не доходя до кожи. И все, чтобы она не навредила себе во время очередных кошмаров, оставляя глубокие царапины на шее, груди или ярких синяков, щипая себя каждый раз, когда вновь снижали дозу лекарств или меняли их вовсе. Ее ополаскивают, осторожно поднимают и натягивают на нее хлопковый халат, ведя в комнату. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Ровно семнадцать плиток до ее кровати и тридцать пять плиток от ванны. Медсестра удаляется, и Вивьен торопливо тянется к окну, забирается прямо на стол и просто наблюдает. Это весело и так прекрасно. Впервые войдя в свою новую «палату», она едва не расплакалась от радости. Здесь было более чем мило, все также пусто, но теперь ее место проживания смахивало на спальню, а не карцер. Она могла приглушать и выключать свет на дисплее, ходить, у нее даже была собственная ванна (хотя душ женщина до сих пор не могла принимать самостоятельно). А еще было окно. Глоток свежего в ее жизни. Там, за тонким стеклом, виднелся живописный луг и сплошные дали глубин природы. Видимо, лечебница находилась за городом, ближе к лесу. Здесь внутри все было нормальное, серое. Но там. Там яркое солнце. Пугающе красивое и подвижное небо. Вкусные теплые закаты. И колышущаяся трава. Она целыми днями только и делала, что любовалась той яркой жизнью за преградой. Раздается стук, а за ним такие знакомые шаги. Даже не оборачивается, лишь ради приличия здоровается. Дональдс все так же обыденно садится в кресло, достает блокнот и надоедливо болтает. – С добрым утром, Вивьен. Итак, твои показатели почти в норме, нехватка железа… Ничего… Но ты опять стала меньше есть? – А скоро перестану питаться совсем, почему нельзя добавить хотя бы немного соли? Совершенная безвкусица. – Эта безвкусица богата витаминами, и именно она вернула тебе необходимую массу тела, но я подумаю насчет изменений в твоей диете. Что насчет бассейна, библиотеки? На прошлом сеансе ты неплохо себя вела, и я разрешил тебе гулять по территории клиники… Я думал, тебе скучно. – В бассейне слишком влажно и скользко, а книги я не терплю. Да и в комнате мне гораздо комфортнее. – Но ты могла бы общаться с другими пациентами и… – С этими снобами? Боже упаси. К тому же ты говорил, что я должна выбирать комфортную территорию и не нервничать, для достойной динамики лечения, – она проговорила это чуть заумно, слишком громко, как говорил и сам Остин, и, легко улыбнувшись, развернулась. Сквозь очки пробиралось недовольство, он ненавидел, когда Джонс его пародировала. Удивительно, но Вивьен даже смогла привыкнуть к доктору. Оказалось, что за приторной улыбкой стоит неподдельный интерес к своей работе. И вот такие из ряда вон выходящие случаи, вроде Вивьен, действительно будоражили Остина. Он искренне исследовал ее, даже хотел помочь. И что-то да у него получалось. Мужчина был неплохим собеседником, быстро привык к ее колкостям и просто слушал запутанные речи. Многие из его советов действительно помогали, да и в конце концов он был единственным собеседником. Ни Джон, ни Майкрофт, никто ее не навестил. Но она старалась об этом не думать. – Ты все время смотришь в окно, хочешь сбежать отсюда? – Не знаю… Здесь пугающе, но вполне неплохо. Спокойствие, понимаешь? Я так гналась за размеренной жизнью, и вот наконец заслуженный отдых, но что-то не так… Да и мне бывает одиноко. – Что ж, ты и впрямь стала гораздо спокойней и задумчивее. Нужно полагать, это к лучшему, но вот выпускать тебя пока рано. Что ж, ответишь на тест, и я оставлю тебя, – снова ободряюще улыбается и поправляет очки. – Ты тревожишься о своем будущем? Да. Нет. Не знаю. – Не знаю. – Тебе печально, одиноко? Да. Нет. Не знаю. – Да. – Воспоминания о прошлом приносят тебе удовольствие? Да. Нет. Не знаю. – Не знаю. – Тебе хочется вернуться обратно, к прошлой жизни? Да. Нет. Не знаю. – Нет. – Тебе снятся кошмары? Да. Нет. Не знаю. – Да. – Кошмары о Шерлоке? Да. Нет. Не знаю. – Да. Ответ слетает с ее потрескавшихся губ совсем необдуманно, случайно. Все это время ей удавалось обмануть их. Заставить поверить, что Шерлок больше ее не волнует. Как же... Он все еще течет по ее венам, улыбается в снах и хмуро глядит с голубых небес. Дрожит и тихо мотает головой, – Нет. – Вивьен, ты опять меня пыталась обмануть, – устало вздыхает, снимает очки и собирает блокнот. – Знаешь, я рад, что ты почти со всем справилась. Серьезно. У тебя совсем нет тяги к наркотикам, ты научилась контролировать эмоции. Но его, Шерлока… К тому же я слышал, что ты выхватила иглу и попыталась поцарапать себя вчера на процедурах. – Это… Нет, это случайность. Я ничего не хотела, – голос предательски ломается, и она опускает голову, вытягивая длинные прядки и размеренно дыша. – Я понимаю, ты считаешь себя виноватой, а если иначе, то коришь себя и его за то, что осталась одна. Тебе его не хватает… Но каждый раз наказывать себя бездумно, вот так? Это ужасный метод и манипуляции, и я не должен этого говорить, – тихо шепчет, словно оправдывая самого себя, и чуть громче произноси, – Просто подумай, как бы Шерлоку было больно, узнай, до чего он тебя довел. Он бы всенепременно считал себя виноватым. Просто подумай, ведь он наверняка тоже тебя любил. И Дональдс оставляет ее в одиночестве, опять. А в русой голове лишь мысли о том, как бились их сердца и как они любили друг друга. Нет. Любят и по сей день. Она устремляет полный безысходности взгляд в окно, идет дождь. И ей бы очень хотелось окунуться в этот рой холодных капель, вдохнуть свежего воздуха и просто жить опять.