Цена брошенной вечности

Совсем скоро сочные живые зеленые луга посерели, все чаще стал идти дождь, причудливым узором растекаясь по стеклу. Солнце почти смешалось с хмурым небом, и облака трепетно расплывались клубками. Вдалеке в таких редких деревьях она видела золотистые и багряные проблески, и каждый опавший листик отзывался биением сердца. Было в этом во всем какая-то загадочная и завораживающая прелесть, наблюдать за поистине прекрасным увяданием, желать облизнуть губы после ледяного дождя, вдохнуть запах свежести и совсем юного мороза. И Вивьен с улыбкой наблюдала за каждой, каждой мелочью, будь то слишком сильное дуновение ветра, который приводил ее ресницы в трепет, или игривые тени грозы совсем вдалеке, что притягивали ближе и ближе. Она все еще не могла прикоснуться к отсыревшей земле, не могла наполнить легкие таким чистым и осенним кислородом, как и всегда могла лишь наблюдать. Зато совсем недавно за успехи ей принесли блокнот и пару карандашей, так что теперь женщина пропадала в плавных линиях и блеклых цветах. Она рисовала далекие образы пастуха со стадом овец, что время от времени мелькал вдалеке – наверняка рядом с клиникой есть небольшая деревенька. А совсем рядом, почти под ее окном росли маленькие цветки герани. Такие голубоватые и нежные, Вивьен непременно уделяла час ежедневно, чтобы зарисовать их, убедиться, что тяжелый ветер не надломил слабые стебельки. Они стали ее верными друзьями в этом сером идеальном мирке, где, казалось бы, никогда не сможет прорасти что-то настолько волшебное и мягкое. Правда одним дождливым утром женщина с печалью заметила, что совсем крохотные цветки завяли, видимо, из-за холода. Однако она все еще могла радоваться их красоте, заглядывая в небольшой блокнот. Вот так этим же самым утром Джонс задумчиво вырисовывала причудливые узоры, что свивались в кудри, она раскрашивала морской пейзаж, который непременно заканчивался круглыми зрачками, и набрасывала силуэт персиковых роз, которые казались такими горячими и родными. В конце концов она даже не обратила внимания на начавшийся дождь и вечно снующих работниц, что приносили еду, вытряхивали подушки и приносили новые таблетки, которых, как могла с большим удовольствием оценить Вивьен, стало гораздо меньше. Наконец что-то зашуршало у нее за спиной, и она лениво развернулась, приветливо оглядывая Остина. В последнее время они стали гораздо ближе, он заметил ее рисунки и стал приносить ей такие замечательные бордовые яблоки, которые Джонс подолгу рисовала, а потом с наслаждением вкушала. И женщина могла поклясться, что они были слаще и вкуснее всех десертов, что она когда-либо готовила. Еще доктор подолгу разговаривал с ней о погоде, о художниках и еще о сотне бесполезных, но очень приятных тем для Вивьен. Пожалуй, в такие моменты Джонс могла расслабиться и даже представить, что она просто на отдыхе, а не в удручающей больнице. Хотя наверняка для доктора Дональдсона это было очередным экспериментом, тестом. – Вивьен, с добрым утром, сейчас одиннадцать часов тридцать шесть минут. О, еще одна новая практика, теперь, когда доктор навещает ее, он обязательно несколько раз говорит, сколько времени или какой сегодня день. Безумно глупо и, конечно, смешно, однако теперь Вивьен стала лучше ориентироваться во времени и наконец наладила биологические часы. – С добрым, – постаралась улыбнуться, чуть прищуриваясь. Что-то было не так. И Остин, он пришел слишком рано, да и выглядит он неуверенно? Обычно он просто садится в кресло и тут же болтает с ней, а сегодня кажется слишком задумчивым, да и этот шуршащий пакет в его руках… Он, будто раздумывая, перемялся с ноги на ногу и, выдохнув, наконец подошел к ней чуть ближе. Достал пару конвертов и протянул ей. – Что это? – На третьем этапе лечения запрещено встречаться с родными, поэтому многие отправляют письма. Сентиментально, но все же бывает полезно… Доктор пожал плечами и, скрывая улыбку, удалился. Вивьен выглядела до невозможности озабоченной, она все перебирала три конверта, вертела их и внимательно рассматривала. Письма? Ей казалось, что все давно уже забыли ее и не хотели даже разговаривать. Щеки ее вдруг загорелись, и захотелось спрятаться, как глупо было обижаться на всех из-за того, что они не пытались навестить ее. Она выбрала совсем простенький конвертик: белоснежный, хлипко заклеенный, такие обычно выдавали на почте. Бережно раскрыв его, она затаила дыхание, и взгляд зеленых глаз тут же расцвел, оттаял. Знакомый размашистый, крупный почерк коснулся ее сердца, и Вивьен заботливо провела пальцем по тщательно выведенным буквам. Ну конечно, Джон. Она всегда ругалась на его неаккуратные записки, которые друг оставлял на холодильнике. У него, как у врача, был совершенно неразборчивый почерк, обычно его разбирал Шерлок… А когда его не стало, Джон стал старательно выводить каждую букву специально для Вивьен. Привет, Вивс. Знаешь, мы тут все по тебе очень соскучились. Миссис Хадсон привела в порядок твою комнату, она нашла несколько набросков, а затем целый день перебирала их и называла тебя “совершенно глупой молодой леди, которая потратила весь талант понапрасну”. И я стал чаще заезжать на Бейкер-стрит, мы вообще-то все там собираемся: и Молли, и Лоренс. Они теперь живут вместе, настоящая парочка возлюбленных. Хотя ты, наверное, обрадовалась бы, увидев их. Они передают тебе большой привет и очень надеются, что с тобой всё хорошо. О, еще Молли совершенно по секрету рассказала о том, как Браунс страдает на работе. Он запретил выпекать твои фирменные круассаны и постоянно отчитывает работниц, говорит, что они совершенно не умеют готовить. Глупо. Ты совершенно не хочешь слушать про Молли и Брауна… Мне жаль, если бы ты только знала, как мне жаль. Прости. Ты же всегда была рядом, Вивс, ты так мило поддерживала меня после его смерти. А я сбежал сразу же, как только смог, и оставил тебя одну. Я потерял друга, наверное, лучшего друга, но ты, Вивс, ты потеряла частичку сердца. И я даже не смог тебя утешить, даже не подумал об этом. Мне жаль, мне будет жаль еще сто тысяч раз. Я не хотел, чтобы ты разочаровалась в жизни еще больше, не хотел, чтобы ты плакала. Я лишь подумал, как тебе было больно и одиноко всё время, и поверил, что в больнице тебе помогут. Ты можешь меня не прощать. Ты можешь забыть обо мне навсегда. Но я правда верю, что наступит день, когда ты с улыбкой обернешься назад и просто забудешь. Ты будешь счастлива, непременно будешь. Но если вдруг тебе станет плохо или грустно, знай, что я всегда и в любое время буду готов тебя утешить, буду готов принять каждую слезинку. Джон. Глаза задребезжали, будто раскаленное стекло, и на тонких ресницах застыли слезы. Ухватившись за письмо, как за самое драгоценное сокровище, приложила его к груди, а в голове добрый, невероятно добрый и родной Джон. Его сильные, чуть шершавые ладони, пшеничные волосы, вечно хмурый, но одобряющий взгляд и спокойствие. Она не злится, никогда бы не смогла. И вдруг так захотелось отпустить всё это, сбежать не в себя, а во всепоглощающую жизнь. Вновь прожить день, наполненный теплыми улыбками, тихими разговорами и жаром печи. Захотелось прикрыть глаза, прижимая дорогое сердцу письмо, открыть и оказаться на темной кухне на Бейкер-стрит. Сдувая такие надоедливые пряди, помешивать крем и болтать с Джоном. Доктор понятия не имел, в чем различие между темперированным шоколадом и обычным, почему для Вивьен так важна именно итальянская ваниль, что такого в ненастоенных дрожжах. Но всегда увлечено кивал головой и выслушивал ее, давая понять, что он полностью на стороне Джонс. Пожалуй, хуже его знаний в кулинарии могли бы быть знания женщины в медицине. Для нее равно полуночному бреду и нескончаемому потоку научных терминов, тщательно смешанных с латиницей. Однако и она одним глазом следя за тестом, а другим понимающе моргая, переживая за очередного пациента с острым воспалением верхних дыхательных путей (Джон никогда не сознается, что это обыкновенная простуда, уж слишком ему нравилось наблюдать за переживаниями женщины). Пробегая по строчкам раз за разом, в груди становилось теплее, и тогда Вивьен осторожно сложила письмо в конверт, кладя на подоконник, будто знакомя двух дорогих и единственных друзей. Мутное осеннее солнце и опечаленного военного доктора. Как вдруг пальцы нащупали что-то твердое – маленькая открытка. Темно-бордовая с острыми углами и так сладко пахнет? На ней всё тем же размашистым округлым почерком: «Пожалуй, тебе не помешает женская поддержка. Джон». Чуть хмурится, когда такие чистые и нетронутые легкие касается запах чего-то знакомого, яркого и острого. Переворачивает аккуратные завитки слов, сплетающиеся во что-то большее, чем простая записка, и близкий, озорной отпечаток губ внизу. Моя милая Вивьен, ты заслуживаешь большего. Впервые встретив тебя, я сразу поняла, что ты, дорогая, создана, чтобы сиять, чтобы покоиться в сладком наслаждении. Ты чудесна, и малейшая слезинка подобна преступлению против прекрасного. Мистер Ватсон так сумбурно описал, что с тобой происходит… Но Вивьен, ты должна знать, что ты не будешь одинока никогда. Сколько бы людей ни погибли, ни исчезли, ты должна знать, что твоя преданная подруга ждет тебя у прибойного моря. Я лишь надеюсь вскоре вновь удостоиться твоего теплого взгляда, и поверь, мягкие объятия и солнечные лучи Италии быстро вылечат тебя. К тому же ты обещала навестить меня, так что даже не думай что-то сделать с собой до тех пор. Моей дорогой властительнице. Ох, она не видела ее, но могла чувствовать этот жадный взгляд, цепкие когти и запах роз, что обвивал грудь, голову, и Вивьен сдавалась ему каждый раз. Ирэн. Вновь и вновь повторяет забытое имя, удивляясь, как оно колется и опьяняет. Ее слова вдруг жаром разлились по телу, и Вивьен всенепременно захотелось вновь увидеть игривые зеленые огоньки в женских глазах. Ирэн была, пожалуй, единственной, кто знал всю подноготную Джонс. Она позвонила так внезапно, так пугающе, когда полумертвая женщина валялась в своей ванне, успокаивая вечно колющую боль от новых уколов ледяной водой. Ее озорной голос, быстрая речь с совсем легким незнакомым акцентом, по всей видимости, Адлер уже обжилась в Италии. Ирэн была лучшей в плетении сетей фальши и обмана, а потому всего за пару предложений прекрасно осознала всю бедственность положения Вивьен. И к большому удивлению Джонс даже ничего не сказала, лишь тяжко вздохнула и предложила приехать к ней нежиться под солнцем и морским воздухом. Она отказала. Отключила телефон, заблокировала номер. Жестоко и глупо, но более глупым было бы слушать ее такой восхитительный голос, наполненный лаской и нежностью. Только вот эта нежность лишь колола сердце, как новенькая проспиртованная игла. Нет, Вивьен не нужна была томящая, жаркая ласка подруги, не нужны были и печальные взгляды, и полные сострадания глаза Джона. Она хотела лишь спокойствия и одиночества. И вот она одна, кругом пустота, застывшая жизнь и такая необыкновенно живая, не тронутая болью природа. Неужели это есть счастье? – Нет, – тихо прошептала женщина и закусила губы. Глупая, ужасно глупая. Ей была дана вечность, все время мира такое непокорное и неукротимое. Вечность в томящихся моментах с Шерлоком, вечность в сладких воспоминаниях из детства, вечность в окружении невероятных, прекрасных друзей. Но раз за разом Вивьен лишь желала большего, не задумываясь над настоящим. И вот теперь она здесь. Поднимает записку, с увлечением наблюдая, как бордовая открытка поблескивает на солнце, будто Ирэн во плоти. Прижимает ближе, наполняя легкие запахом скучающих, страстных роз, и прикрывает глаза, осторожно складывая записку в свой блокнот. Вновь берет очередное письмо. Тонкая бумага молочного цвета, а на ней беспорядочный, мелкий почерк. Хмурится, поджимает губы и недовольно пробегается по строчкам: Маленькая моя Вета, ты болеешь и страдаешь, и я ничем не могу помочь. Мистер Холмс попросил подписи для какой-то больницы. Они прислали отчет. Я никогда не подозревал, что ты сможешь опуститься так низко… Тебе стоило написать мне ответ, рассказать о своем возлюбленном и приехать сразу же. Дома я бы мог о тебе позаботиться, я бы мог тебя утешить, как в детстве. Но ты все еще обижаешься, верно? Я думал, когда ты повзрослеешь, перестанешь держать обиду на семью. Но я, как всегда, оказался глупым стариком, верно, мышонок? Иногда мне так жаль, что ты выросла. Я бы хотел, чтобы ты вновь была моей русой малышкой, я бы залечивал твои ранки, мыл твои непослушные волосы и читал сказку перед сном. Но ты выросла, ты сбежала, и я больше никогда не смогу утешить тебя, как раньше. Не могу позволить залечь под пушистое, тяжелое одеяло и спрятать от всего мира. Мне так жаль. Мне жаль тебя, Вета, мне жаль, что я сказал те ужасные слова. И те таблетки, я видел их в отчете, ты продолжала их принимать, но разве… Она даже не дочитывает, глотая слезы, рвет тонкую бумагу в клочья. Каждое движение черных чернил, каждая запятая своим треском с болью вгрызается в сердце. Быстро, словно ничего и не было, слова стираются из буйной головы, откликаясь ненужной и тупой обидой. Вивьен не дочитала, а впрочем и не нужно, чтобы знать, кто мог написать подобное. Наверняка Майкрофт обо всем рассказал ее дядюшке, и тот решил, что письмо с краткими извинениями будет милым и ободряющим. Горько ухмыляется и шепчет, – Вета… Как славно. Ей даже не нужно гадать, что за письмо осталось. Фирменная печать, теплый оттенок французской бумаги, что слегка пахнет бергамотом. Вивьен отправляла сотни таких же писем, когда работала в правительстве. Пальцы подрагивают, когда она раскрывает конверт и достает совсем небольшой листок. Сухие слова, запечатанные в ровные строчки. Рад приветствовать, Вивьен. Нужно полагать, совсем скоро мы сможем встретиться вживую. Я видел отчеты, ты хорошо поправилась и вновь вернулась в норму. Доктор Остин и его клиника оказались и впрямь полезны, думаю, ты не станешь с этим спорить. Возможно, мне стоит извиниться, но лишь за слегка грубое отношение. Надеюсь, ты понимаешь мой поступок и уже совсем не злишься. В нашей ситуации ссоры довольно обременительны и непрактичны. Мистер Ватсон сказал, что я непременно должен загладить вину перед тобой, возможно, мне и стоило спокойно все обговорить и предложить лечение более гуманным способом, но поверь, Вивьен, в твоем состоянии любые разговоры были излишни. В любом случае, как только ты полностью излечишься, я готов взять ответственность и быть джентльменом. Всё что угодно. Поездка к мисс Адлер, место в правительстве, работенка в французской пекарне – всё, чего пожелает твоя буйная натура. Ну конечно, никаких извинений и ободряющих слов, лишь формальность. Наверняка это мистер Дональдс попросил его написать хотя бы пару строк, и да, Вивьен была полностью уверена, что сейчас через маленькую камеру на потолке за ней уже наблюдают и пытаются трактовать ее слезы, улыбки и неосторожные прикосновения для продолжения лечения. Как же это… Рецидив? Вот чего постоянно опасался доктор, он стал давать ей больше свободы, больше эмоций, всё для того, чтобы вызывать этот самый рецидив и взглянуть на ее изменения. Вряд ли, конечно, еще что-то потрясет ее так же, как смерть любимого, к которой она в последние недели охладевала все больше и больше. Теперь Шерлок разливает приятной болью в груди и смутным мгновением прошлого. Она помнит его и наверняка все еще любит. Но вечно любить невозможно, а ее смерть вряд ли вернет его к жизни. Игра, такая страстная, такая впечатляющая, наконец закончилась. Они глухо затянули веревки на шее друг друга, перекрыв доступ к кислороду и оставив темные следы на нетронутой судьбе. И надо полагать, Вивьен осталась в живых, она победила. Теперь лишь она и ее дорогие сердцу воспоминания. С легкой улыбкой свернула конверт, бросив его на стол. Майкрофт… Пускай и дальше пишет высокопарные, холодные строчки, надеясь отвернуться от нее. Холмс старший чувствует себя виноватым, а потому желает откупить деньгами, желает, чтобы Вивьен возненавидела его грубость и равнодушие. Вряд ли, конечно, она когда сможет возненавидеть его по-настоящему. В небольшой белоснежной комнате витал запах чернил и бумаги. Вокруг нее листки, сотканные из слов и чувств родных и таких близких людей. И эти слова протыкают вены, тянутся, как липкий наркотик по всему телу, подпитывая, делая счастливой. На этот раз счастливой по-настоящему. И женщина лишь вскидывает голову, радостно наблюдая, за как серыми облаками проглядывается золотистое солнце, оно освещает багряную, влажную землю, и капля этих ласковых лучей касается ее бледных щек, вызывая задумчивую улыбку.