Цена брошенной вечности

Спешно глотает горький алкоголь, всё больше и больше краснея, сгорая. Воротник жутко неудобной водолазки терся об горло, царапая свежие полосы от ногтей. Ноги болели от таких непривычных сапогов с высоким каблуком. А волосы лезли в лицо, болтаясь ненужными плетками. Отвратительно. Её тошнило от безвкусного горького напитка, горло жгло, а голова болезненно заваливалась. Потирает глаза, наверняка размазывая тушь, и заваливается в незнакомый офис. Маленькая, тускло освещенная каморка. Три стола, заполненных бумагами, старыми компьютерами и чашками кофе. Пахло плесенью, пылью. И бледно-кремовые обои в цветочек украшали различные вырезки из популярных глянцевых журналов и газет. Тяжело дыша, натыкается на силуэт тонкой высокой блондинки. Поправляя узкие очки, девушка удивленно приоткрыла рот, тут же натягивая вежливую улыбку, – Добрый вечер, мисс Джонс… Хмурясь, с осторожностью подходит к ней для того, чтобы забрать пальто, и приглашает присесть на потертый стул на колесиках, – Кхм, меня зовут Шарлотта Волкер, я представляю небольшое журналистское объединение… Я связывалась с вашим знакомым, мистером Андерсоном, для того чтобы взять у вас интервью. – Это ваша фотография? – будто и не слушая, медленно протягивает фото, которое ей передал Филипп. – Да. Да, это фото, сделанное моим коллегой, как странно, мы его еще нигде не публиковали… – Но, полагаю, хотели опубликовать? И в каком контексте? Всё ещё с опаской вглядываясь в мутные зрачки Джонс, девушка осторожно придвинула диктофон, щелкая кнопкой, – Я понимаю, вы злитесь, но мы лишь выкупили это фото у папарацци. Мы предполагали приложить его к статье, посвященной годовщине Шерлока Холмса. И, в общем-то, для этой статьи я пригласила вас сегодня. Медленно кивнув женщине несколько раз, Вивьен выхватила из сумки темную бутылку вина. Тут же сделав несколько жадных глотков, она пьяно прошептала, – Вы не против? – Нет… Всё хорошо. Раз за разом Шарлотта заносила небольшие пометки в блокнот, она бегала выстраивая свет, ставя маленькую камеру и наводя объектив на женщину. Это и была та самая Вивьен Джонс? Единственный секрет великого детектива, дива в мире убийств? Из-под очков её взгляд неосторожно упал на скомканный клочок фотографии в дрожащих руках женщины. Там возлюбленная детектива ярко сияла, загадочно и обольстительно улыбалась. Она была так красива и благородна… Однако прошло, кажется, всего полтора года, и это существо вряд ли можно отличить от какой-нибудь алкоголички с Хакнея. Бледная, потухшая, потускневшая. И эти спутанные длинные волосы, припухшие веки, красные от пьянства глаза. Джонс была одета в какие-то обноски: отвратительная темно-коричневая водолазка и длинные протертые джинсы, обличающие неустойчивые ноги. – Что ж, я бы хотела задать несколько вопросов и записать всё это на видео. Часть материала подойдет для нашей статьи, а фрагменты видео мы предоставим телевидению. Вы не против? Однако женщина лишь лениво махнула рукой и вновь отпила скверно пахнущего напитка. – И прежде… Нет ли у вас каких-нибудь запретных тем? Того, на что бы вы не смогли ответить и чем бы не смогли поделиться? – Можешь обращаться на «ты». Шарлотте оставалось лишь терпеливо выдохнуть.

***

Опускает плечи, затаив дыхание, словно перед выстрелом, нажимает мигающую кнопку «Отправить». «Нам нужно встретиться.» Вдох. Еще один. Голова гудит от ласковых прикосновений алкоголя. Тянется к сумке, боязливо оглядываясь по сторонам темного переулка. Она начинает дрожать, разрывает дно сумки, натыкаясь на острый блистер с таблетками. Все смешивается вокруг, и кожу оплавляет морозный ветер, а в горле пересыхает. Глоток вина, еще один. В висках стучит тупая боль. А на языке оказывается любимый яд. Глоток, еще один. Она пьяна. Она ничего не чувствует. Руки опускаются, тело тяжелеет, а белки закатываются вверх к непроглядной тьме, к желанному небу. Бездушным и нерожденным телом человеческим валяется на грязной земле, веки опускаются все ниже и ниже. Хочется вздохнуть, но будто рот и легкие забились морской водой, и женщина лишь приоткрывает губы, словно в немом крике. Всюду ночь. Холодная, непривлекательная. Густой туман, смешанный с редкими невинными снежинками, скользит везде, везде ищет. И в этом зимнем кошмаре лежит, кровоточит, живет, пульсирует она. Безмолвно, неподвижно, ее щеки ласкает мороз. А тело все немеет, покрывается инеем, застывает, как ледяная фигура. Она была влюблена лишь немного, секундой живя. И теперь обречена каждый раз прикрывать глаза и видеть его, любить его, желать лишь его. Сначала ударить, заставить страдать. Затем уткнуться в горячую шею, раскрыть твердую грудную клетку и умолять прекратить ноющую боль, пожелать прикоснуться к точащей душе, ласкать, целовать, успокоить. И время идет, она валяется ненужным трупом в бездне всех живых, ей слышатся звуки медленных машин, стонущего снега и телефонных звонков. Наконец склизкая бледная кожа взмокает, становится жарко, не от горького спиртного, от холодной души, от чужих мечтаний. Встает так неловко, вся грязная, измотанная, жмется к стене. Все плывет, но Вивьен, перебирая ногами, плетется к родному склепу. Там, в тени сновидений, горят окна, слышатся возбужденные крики. Секунда, и ее увядшее тело хватают цепкие руки, доносят до дивана. Чьи-то хрупкие, потресканные пальцы стягивают грязные вещи, прижимаясь слишком близко, слишком осторожно. Ее облачают в незнакомую мягкую пижаму, вытирают лоб горячей тряпкой, укутывают в пушистое одеяло. А она все смотрит, смотрит. Не шевелится, словно и впрямь пропала навек. Хлопок. – Какого черта ты творишь? Это Джон сдёрнул с нее одеяло, в его глазах блестели слезы, а под серой кожей тряслись жилки. Он крепко ухватился за хрупкие плечи, сжимая мягкую пижаму с треском. – Мне больно… Джон… – слабо прошептала она. Однако мужчина не отпустил ее, лишь ухватился сильнее, заглядывая в глаза и крича. – Ты сошла с ума? Неужели тебе плевать на нас всех, тебе плевать на то, как мы волнуемся? Мы искали тебя весь вечер, мы думали… Мы думали, ты умерла! А ты опять напилась и приняла наркотики?! Какого черта, Вивьен… Ты ведешь себя просто… Ты просто… Отвратительно… Он не успел договорить, лишь увидел, как заблестели ее спутанные глаза, как задрожал подбородок и поджал губы. – Ты знаешь, что я не имел это в виду? – выдохнув, чуть тише добавил, – Прости… Просто ложись спать… Джон укрыл ее одеялом, медленно проведя по лбу ладонью. Она вся горела. На кухне слышится скрипучий кашель миссис Хадсон, перепонки растягивают стоны кипящего чайника, и по всему дому скребется тяжелое дыхание отчаяния. Не сводит глаз от дрожащей фигурки, быстро печатает и отправляет сообщение. Вдруг надкусанные губы Джонс двигаются, и она просит воды, изнеможденно сделав пару глотков, тут же хватает друга за потертый рукав джемпера. Тянет, плачет, хватается, как за последнюю надежду. Всё бормочет, бормочет, и в этом женском лепете сквозь боль, безысходность вряд ли можно что-то разобрать. Да и Джону совершенно не хотелось вникать, он давно не мог ей помочь, давно не мог хотя бы позаботиться. Теперь такая крепкая голубая нить между ними треснула, разорвалась, распуталась и разлетелась концами, больно ударяя и связывая каждого в плотный кокон. Наконец она затихает, беспутно смотря вперед. Вперед, где была лишь пустота. – Я перешла черту? Не ждет ответа, не ждет криков и обид. Это же Джон, он никогда не будет ругать за бесстрашные глаза, стертые в кровь руки, за ее бесполезность. Достаточно только взгляда. Потухшего, пережитого и повидавшего всего. Упавшего в самую бездну взгляда. Вытирая слезы, молча кивает в сторону сумки. Слышит шорохи на махровом ковру, отсчитывает шаги. И Джон, добрый Джон, с надеждой приоткрывает темную сумку. Тут же крепкие, натянутые плечи рушатся, руки опускаются, и он перебирает блестящие блистеры, всюду разорванные, опустевшие. Большего она и не ждала, прикрывает глаза и проваливается в темноту своих мыслей. Прошло достаточно времени, чтобы солнце укатилось за горизонт, а Вивьен могла лишь беспомощно притягивать одеяло, щурясь в ночи. Часы в гостиной послушно отсчитывали минуты, всюду игрался слабый лунный свет, а вокруг нее сплошные тени, силуэты. Часто дышит, сжимая глаза и раскрывая их вновь и вновь, как вдруг ее кисть кто-то выхватил, больно уколов. Женщина вскрикнула, приподнимаясь, и в ту же секунду яркий свет от люстры окатил всю комнату. – Прости, Вивьен. Я думала, ты спишь, не хотела тебя будить… Молли в больничной форме, по всей видимости, только с ночной смены. Волосы, собранные в тугой пучок, розовеющие синячки под глазами от усталости и опущенные плечи. Она тут же вытянула концы губ, совсем неумело скрывая смущение. Под пристальным, будто совсем озлобленным взглядом зеленых глаз, девушка отошла к Джону, о чем-то шепчась. А затем вновь, чуть сжимаясь, подошла обратно. Неловко приподняла брови, будто спрашивая о докторе. И тут же заметив недовольный кивок, облегченно выдохнула. – Я знаю, ты не хочешь меня видеть… Но Джон написал, что тебе требуется помощь. Он беспокоится, подумал, что ты… Что ты опять употребляешь. – Надо же тебе не плевать на мое здоровье? Да я скорее повешусь, чем позволю принять твою помощь. Горькая обида скользнула в округлых, до жалости щенячьих глазах Хупер. Она могла лишь глупо приоткрывать рот и время от времени извиняться. Но стоило ей лишь дотронуться до женщины, как та отбросила ее руку, – Уходи. – Вивьен, почему ты так себя ведешь? Молли всего-то хочет убедиться, что ты в порядке… – Я не в порядке, Джон. Просто выпроводи ее отсюда. Что вы двое вообще хотите узнать? Да, я напилась какого-то дешевого пойла, как последняя дрянь. Да, я несколько раз принимала наркотики. Что еще? Волосы тряслись в тон своей хозяйке, щеки краснели все больше и больше, а грудь разъяренно вздымалась. Женщина раздраженно, с отчуждением рассматривала пару, ненавистно оглядывая. – Но тогда мы виделись в последний раз, ты сказала, что это просто побочные эффекты от таблеток, что тебе выписал врач… Неужели ты соврала? – Какая неожиданность, Молли?! – с издевкой выплюнула Джонс, и глаза ее колко блеснули. – Ты и впрямь поверила всем моим словам. Наверняка все еще думаешь, что мы лучшие подруги? – Вивьен, хватит… Это уже слишком… – Вивьен, зачем ты все это делаешь? Вопросы, укоризненные взгляды – все сыпалось на нее вперебой, сплошной мусор в ее все еще одурманенной голове, стрекот жуков. Она осталась одна в конце концов, как и Шерлок сейчас. Хотя нет, у него хотя бы есть Майкрофт… Как иронично, именно он всегда презирал все сантименты, глупые ярлыки друзей, возлюбленных. Но это она осталась одна. Она сейчас обнажена перед всеми и никем не будет защищена. Уже никогда. – Зачем? Зачем? Потому что я никогда не была счастлива! И мне никогда не было так плевать на всех, как сейчас. Так дайте мне хотя бы в последний раз порадоваться гребаной жизни! С криком она рухнула в холодное одеяло, пряча слезы, спадающие крупными гроздями вдоль вен на шее, прямо бьющих по ключицам. Послышался неловкий шепот, топот и шарканье обуви. Затем прошло полчаса, за это время приходила лишь миссис Хадсон, она выключила свет и приоткрыла окно. А затем раздался несмелый стук по косяку двери. – Не сейчас, Джон. Я и так знаю, что веду себя как сука… Не нужно. Пожалуйста. Молчание. Она лишь добавит, – Я не стану бременем. Только не снова. Я уже написала доктору и Майкрофту, завтра меня заберет машина, и я вновь отправлюсь на лечение.

***

– Ты опять читаешь? Со слабой улыбкой разглядывает книгу на столе со стертым корешком. Знакомая темно-зеленая обложка, витиеватые золотистые буквы и несколько неаккуратных загнутых страниц. – Нет, вообще-то… Она валялась в прихожей, поэтому я и принес ее сюда. Шекспир… Я подумал, может быть, это твое? – берет книгу и тут же проводит пальцами по скомканным уголкам, открывает, хмурится. – Да? – неловко смеется, отводя уставший взгляд, – Да, я совсем забыла, что читала ее на прошлой неделе. И он молчит, хмурится, переводит взгляд на блеклый печатный текст, подчеркнутый рваными синими чернилами ручки: “Чтоб мертвым пал тот, кто измучен жизнью, и отлетел бы дух его от тела…” Здесь, на потертой бумаге, везде были подчеркнуты страшные строки, были скомканные записи на незнакомом ему грубом языке. Здесь не было любви, не было страстей. Будто желали и вкушали лишь последние минуты смерти и пожинали лишь предательство и кровь. Отчего читатель этой книги так хладнокровно закрыл глаза на все произведение, но так испепелил дотла, так сокрушил последний акт. Отчего Вивьен так увлеклась глупой, всем знакомой историей? – Я думал, ты не любишь книги, особенно те, что посвящены любви… И будто впервые за эти несколько часов она тревожно приподнимается, облизывает пересохшие губы, но тут же давится улыбкой, – Ты как-то раз рассказывал про Шекспира, помнишь? Вот я и заинтересовалась, подумала, может понравиться… – Судя по записям, ты довольно сильно увлеклась… М? Тут везде перечеркнуто имя Джульетты и все исписано… – Кто может быть глупее нее? – невообразимо жестко промычала женщина, – Как можно было подстроить свою смерть, как можно было заставить страдать возлюбленного? – Но ведь она была вынуждена так поступить ради их счастья… – Разве они счастливы? Ромео умер, зная, что не смог защитить любимую. А Джульетта покончила с собой, потому что не смогла вынести вины за содеянное. Ужасно эгоистичная девушка. Ватсону оставалось лишь поджимать губы и согласно кивать головой, он раз за разом перечитывал знакомые с юношества строки и все пытался разглядеть в них что-то новое. Отчего казалось, что в них, что в этих колючих пятнах чернил, прячется что-то большее, чем простая ненависть к книжной героине. Словно Вивьен просила, умоляла о помощи, давала знаки, а он никак не мог понять: “Тебя я прямо в губы поцелую. Быть может, яд на них еще остался — он мне поможет умереть блаженно…” К чему и для чего цепляться так за страдания, за строки? – Ты любишь пьесы, Джон? Спокойно нарушает его переживания, растягивается на диване, распуская растрепанные косы, и обреченно вздыхает. – Да, конечно… – Значит, и в театр любишь ходить? – Редко, конечно, но иногда посещаю. – Но я уверена, ты начитан и образован, а значит, хорошо поймешь, где обман, где ложь. Где фальшь. Что есть искусство на сцене, а что останется в реальности, даже после того, как занавес упадет. Ты должен знать, что сцена не терпит ничего настоящего, а значит, главная задача актера — убедить зрителя в обратном. Заставить верить. – Да, да, Вивьен. Прости, я не понимаю, к чему это все… Вновь и вновь поднимет глаза, и вдруг она кажется такой нереальной, выдуманной. Слишком жеманной, слишком жалкой, слишком опечаленной. Лишь на мгновение, всего секунда, но будто туман вокруг нее рассеивается, и Вивьен замолкает. Впервые Джон видит ее такой спокойной, такой благородной. Длинные волосы растекались по бледным плечам, она оживленно дышала, растекалась среди одеял и так хитро, радостно улыбнулась. А в глазах ее не было страха, не было замешательства и безумия, лишь мечтательная задумчивость. Секунда. Лишь секунда, и она вновь опечалена, вновь страдает, шумно дыша и краснея. Наверняка это выражение лица он уже не забудет никогда. То было смирение, принятие своей судьбы. И странный отпечаток неизбежного, принятый ею с небывалым спокойствием, отразился на бледном, измученном лице никак самое страшное наказание за грехи, а как поцелуй самой жизни. Лучшей жизни. Прошло несколько часов, и доктор помог ей умыться, расчесаться, пожалуй, это была благодарность за те дни, когда сам Джон едва мог встать с кровати и привести себя в порядок. Наконец к трем часам дня они в полной тишине позавтракали. Вивьен собрала небольшую сумку, вложила туда несколько незнакомых темно-алых рубашек, черные брюки и до ужаса растянутый черный свитер, пару юбок, туфли и еще несколько мелочей. Более его удивил бумажный сверток, который женщина обернула в одну из кофт и с грустной улыбкой положила на самое дно. На вопрос, что же там, она загадочно промолчала. Накинув незнакомый белоснежный, широкий, пушистый шарф, Джонс задумчиво проговорила, – Я слышала, что этим Рождеством будут холода. Наверняка земля будет вся во льду… – Что? – Ну не думаю, что приеду раньше, чем через месяц. Так что это Рождество мы вновь отметим порознь… Я просто волнуюсь, чтобы ты был осторожен, будет скользко. Неловко жмется к стене, тревожно улыбается. – Да, конечно. Ты тоже будь осторожна, я позвоню Майкрофту, может быть, я мог бы тебя навестить? Женщина молча кивает, накидывает пальто, наглухо затягиваясь и подбирая сумку. На секунду она останавливается и вдруг, встрепенувшись, подбегает к столу. Тут же подходит к другу и протягивает знакомую потрепанную книгу, – Ты не прочтешь ее вновь, пожалуйста? И ему остается лишь удивленно взять книгу, натужно кивнув головой. Ему стоит просто согласиться, несмотря на то, что трагедию Шекспира он читал с десяток раз. И только ухватившись покрепче, он тихо шипел, почувствовав, как что-то укололо ладонь. То было едва заметное письмо, торчавшее среди страниц. – Вивьен, ты, кажется, забыла… Тут же Джонс покачала головой и лишь сильнее уложила книгу в его руки. Она обернулась, внимательно вглядываясь в темноту дома, вдумчиво проговорив, – Это мое поздравление к Рождеству… Прочти его в праздник, хорошо? Это только для тебя. Джон не успел ничего ответить, лишь робко приподнять руки, когда женщина его обняла. И повинуясь гудкам машины с улицы, схватила сумку, убегая к двери. – Будь осторожна, Вивьен…