Цена брошенной вечности

Поправляя бледно-голубую рубашку, он вновь и вновь взглядывал на часы, перехватывал букет из нежно-розовых тюльпанов… Как-то раз Вивьен посоветовала на первые свидания покупать самые симпатичные цветы, только не розы, слишком обыденно для любой женщины. Что ж, пока что ни один совет Вивс его не подводил. Вдруг среди громких голосов за столиками, тихой томной музыки раздался привычный цокот каблуков. Мэри… Она устроилась к ним в отделение совсем недавно, громко хохоча и болтая с пациентами, тут же привлекая его внимание. Однажды они столкнулись на обеде, она так легко нашла с ним общий язык, рассказывая уморительную историю про своего кота. Джон вообще-то больше любил собак… Но почему-то за Мэри хотелось наблюдать, рассматривать ее большие светлые глаза, которые время от времени наполнялись каким-то странным своеволием и легкостью. Еще у нее были очаровательные белокурые завитые короткие волосы, которые она часто убирала под голубоватую шапочку. Она всегда была так дружелюбна и ко всему относилась слишком просто, слишком быстротечно. Никогда не обижалась на хамоватых пациентов, не хмурилась, в общем-то просто дышала жизнью и блистала ровной улыбкой подкрашенных губ. И вот сейчас она приподнимает брови, извиняясь за опоздание. Поправляет симпатичное бирюзовое платье, которое волнами спадало к коленям, скручивает губы, сдувая упавшую прядь, и вдруг застывает, внимательно смотря на него, так тепло, так мягко. Первое свидание, как глупо волноваться об этом в его возрасте, но он вновь поджимает нос, стеснительно кашляет, протягивая букет цветов… – Тюльпаны? – ее радостный взгляд и сладкая улыбка, ради которой он бы сорвал все цветы и преподнес только для нее. – Надо же, ты угадал мои любимые цветы. Вновь бурно, размахиваясь руками, болтает, и Ватсон не может отвести глаз от ее тонких светлых бровей, подпрыгивающих лунных волн, качающихся сережек. Он мог бы заметить и описать любую деталь ее лица по памяти, скажем… Чуть прищуренных глаз при каждом громком звуке или же насмешливого взгляда, который сопровождал ее постоянно, или сверкающих яблочек щек от вечных улыбок. – О, ты на прошлой неделе приложил к посту несколько забавных рисунков. Не знала, что ты рисуешь... Верно, Мэри давно следит за его блогом, они и общаться стали больше в комментариях. В прошлый четверг он и вправду выложил новый пост, достал один из черновиков – убийство в океанариуме, которое Шерлок распутал за каких-то пятнадцать минут. Джон никогда и не планировал выпускать это дело, просто вдруг наткнулся на наброски маленьких медузок, которыми тогда Вивьен разрисовала весь его блокнот. Совсем маленькие, разноцветные и ужасно милые… Он подумал поднять ей настроение таким образом. – Нет, это Вивс. Моя подруга, я рассказывал тебе про нее, помнишь? – Конечно, ты обещал нас познакомить. И я уже предвкушаю вкус ее замечательных десертов, ты столько про них рассказывал. – Она приболела, но, думаю, будет очень рада с тобой встретиться. На секунду перед глазами встала дрожащая подруга, которую он только сегодня отпустил на лечение. Всё будет хорошо, верно? В ту же минуту его телефон громко завибрировал, взяв трубку, он услышал лишь два слова, – Вивьен мертва.

***

И с чего вдруг Джон каждый раз думал, что она никогда не умрет? Ведь смерть так внимательно плелась за ней, вилась вокруг и прижималась ближе и ближе. С каждым новым рассветом Вивьен угасала все больше и больше, ей становилось все хуже. И в конце концов ей оставалось лишь погибнуть. Но он не был готов принять это. С необъяснимой пустотой вышел из машины, и тут же холодный ветер потянул за края раскрытой куртки, больно врезаясь в грудь. К нему подошел бледный Лестрейд. Часто отпивая кофе, прикрывая глаза, молча он провел его к трассе. Та самая темная машина горела в ночи яркими языками голубого пламени. Пахло жареной кожей, металлом и нестерпимой болью. Всюду крики людей, сигналы машин и шуршание чужих голосов. Они тушили автомобиль еще минуту, и вдруг все оборвалось. Все в миг стихло, угасло. Как бы ему хотелось, чтобы в этой оглушительной тишине хотя бы на секунду раздался ее ласковый голос, наполненный жизнью. Хотя бы раз, пожалуйста. Но ничего не произошло, лишь взбудораженный взгляд Лестрейда, сквозь который вспыхивали нервы. – Что произошло? – спутанно выпаливает Ватсон. Долго, непозволительно долго инспектор молчит, тупо взглядывает на него, словно с немым укором. – Вивьен покончила с собой. Она арендовала машину с водителем вчера днем. Исходя из заказа, водитель должен был забрать ее с Бейкер-стрит, довести до пригорода и дальше отдать машину на личное управление. В три часа ночи ее засекли камеры на повороте возле станции Хендон – это был последний раз, когда ее заметили живой. Джонс проехала еще сорок километров и свернула сюда, а затем на полной скорости врезалась в столб. Последняя струна натянулась, сорвалась, больно ударив по органам. Мертва? Нет… Нет!! Еще днем он видел ее такую расслабленную, такую умиротворенную, и неужели все, что она говорила вчера, все, о чем думала сегодня. Все это было лишь ради самоубийства? Он не должен был ее отпускать, когда она так крепко к нему прижалась, обняла в последний раз. И будто сейчас его руки горят теплом тонкого усеченного тела, будто в легкие попадает не совсем не мороз, а запах изничтоженного теплого молока и сахара вперемешку с лекарствами и горьким алкоголем. – Джон… Крепкая рука подхватывает под плечо, отводит в сторону. Лестрейд понимающе кивает, словно чувствует, как больно, словно знает, что происходит. Хочется кричать, упасть на холодную землю, прижаться и утонуть в земле вместе с Шерлоком и Вивьен. Быть рядом, как всегда втроем. Трясет за плечи, не поднимая глаз и четко, оттачивая каждый слог, спрашивает, – Джон. Мне нужно, чтобы ты пришел в себя. Понимаешь? Ты. Должен. Прийти. В себя. И доктор кивает, смутно понимая, что происходит, отходит дальше и дальше, подписывает документы. Его ведут дальше, сквозь шум работников, сквозь яркие раздражающие фонари. Дальше. Дальше. Туда далеко, где на холодной земле среди совсем свежего нежного снега, среди едва проступающих сухих стеблей цветов лежит белоснежная простыня. Подходит ближе и рукой стягивает ткань, не скрывая страха, ему хватает лишь взгляда. Мгновение. Желчь горькая, кислая подкатывает к горлу, подступает назад. И в ушах бьется кровь, и лицо стремительно бледнеет, покрывается мутными каплями пота. Запрокидывает искаженное болью лицо, заваливается назад и падает на колени. И перед глазами лишь силуэт когда-то прекрасного тела. Вряд ли он может с уверенностью в той заляпанной, смутной картине признать родную подругу. Спутанные, обгоревшие по концам длинные волосы почти закрыли полностью изуродованное лицо, покрытое ожогами, коричневатыми пятнами крови и едва проступающими сквозь раны белые кости. Ее веки с сожженными ресничками были прикрыты. Он бы ни за что не смог бы вытерпеть бездушный взгляд ее таких ярких, таких солнечных зеленых глаз. Тела почти нельзя было различить, лишь обгоревшее пальто, обрывки подпаленной водолазки и брюк, и среди них он успел заметить лишь вздувшиеся, покрытые пленкой волдыри от огня. Сидя на промерзшей земле, укатанный чужими руками в чертово одеяло, Ватсон не мог раскрыть глаз. И так хотелось, чтобы всё это оказалось дурным сном, злой шуткой. Мертвея от ужаса, в голове проступали грустное выражение лица подруги, ее крики, наполненные надеждой на помощь и так хладнокровно проигнорированные им. Страдала ли она в последние минуты своей жизни? Сгорала заживо, моля о помощи и хрипя от боли? Или же со слабой улыбкой Вивьен задохнулась в огне? А может, удар машины пришелся на голову, и она умерла мгновенно, ничего не осознав? Вдруг перед ним стоит Вивьен, жмется к машине, вдыхает последний раз свежий воздух, кутается в пальто и молчит. И вокруг нее тишина, темная ночь. И кожу румяных щек последний раз целуют холодные снежинки. Русые волосы в последний раз развиваются, прощаясь с дружным ветром. И она наверняка плачет, так устало, так счастливо и испуганно. Вивьен же так боится боли. Вивьен так сильно боится крови. Трясущими руками приоткрывает дверцу, садится, не пристегиваясь, нет, ведь это уже не нужно. Хватается за руль, зажигает газ и взглядывает на мигающие звезды. Кричит, плачет, наконец не пряча чувств, не пряча боли. По-настоящему, вживую вспоминает всю жизнь. Не прячется в алкоголе, не рвет кожу, врезаясь ножом, не тянется к игле. Живет. В последний раз живет. Вся любовь, вся надежда медленно утекает вместе с блеклыми звездами, и тогда, захлебываясь, прибавляет газ. Мчится, противясь желанию наконец всё прекратить. И вот треск. Больно бьется головой об руль, вылетает вперед, и стекло всюду лопается, а вместе с ним и перепонки от собственного крика. Всё кружится, разливается ненужным полотном, зажигается, сгорает. Шерстяное пальто, водолазка всё больше и больше чернеют, промокают насквозь от крови. В горле булькает слюна, смешанная с предсмертным хрипом. И только тогда, приоткрыв опухший глаз, мертвея от боли, Вивьен осознает, что всё самое страшное наконец закончилось. Среди пустого поля, подпаленных снежинок загорится темная машина. Безвольная опущенная голова поднимается, скрипя зубами, харкая кровью, взглянет на погасшую звезду в огне собственной смерти, вдохнет гадкого, серого дыма, кашляя и наполняя легкие, и наконец упадет. Погибнет. Растворится прозрачным дымом. Тряхнув головой, Джон приподнялся, стирая слезы, забывая обо всем, несется вперед, жмурясь и хрипя. Больно. Как же больно. Горло саднит, веки скрипят от соли. Думала ли Вивьен о них? Вспоминала Джона? Ругалась ли на Майкрофта? Желала увидеть Шерлока? Стук дверцы машины, громкий, напряженный голос, и его вновь трясут. Поднимает глаза и натыкается на скрюченный темный силуэт. Вдалеке, согнувшись, как тоненький стебель, весь скрюченный, темный стоял Майкрофт. Он крепко держался за трость и не мог отвести округленных глаз от испорченного тела когда-то знакомой женщины. Бледный кадык часто дергался, скулы сжимались, и светлые глаза, обрамленные морщинками, прикрывались. Холмс так глупо и наивно скрывал страх и ужас, нахлынувший внезапно. Он медленно отвечал на вопросы, раз за разом возвращаясь к опаленным волосам, прикрытым глазам, вздернутой горловине водолазки, под которой скрылись длинные тонкие царапины. На негнущихся ногах дошел до Джона, тупо взглядывая и приоткрывая рот. Человек, который не оплакивал собственного брата. Человек, от взгляда которого зависели судьбы сотен человек. Человек, который бы не побоялся окрасить руки в ярко-красный цвет. Тот самый Майкрофт Холмс сейчас сдерживал слезы, прятал трясущиеся руки в карманы дорогого пальто, сжимал в тонкую линию посиневшие губы. И в глазах его было лишь одно. Вина. – Она ввалилась вчера домой вся пьяная, грязная, абсолютно не в себе. Вивьен плакала, кричала… А я сказал ей, что она отвратительна, – голос Джона сорвался на шепот, и каждое последующее слово резало по горлу спицами, вскрывая изнутри, – А утром мы как ни в чем не бывало обсуждали какую-то нелепицу. Словно это действительно то, что было важно. Я должен был успокоить ее, помочь. А вместо этого поверил выдуманной отговорке и отпустил, не задумываясь. Зажмурив глаза, пряча собственную слабость, доктор надеется навлечь на себя позор, услышать обвинения. Но только бы не оставаться самим собой, не чувствовать жгучие угрызения совести. Но Майкрофт не отчитывает, молча кивает и глотает слезы. Будто и он сделал что-то такое нетерпимое, неисправимое. Они стоят вдвоем, изничтоженные, усталые, теперь уже бракованные, с вырванными с мясом и кровью частичками теплых воспоминаний и надежд. И теперь вряд ли можно в этой вечной пустоте найти хоть обрывок ее счастливого стана. С этой минуты навечно испарится образ невинной, прелестной девы, а в их памяти не будет громкого смеха, теплых объятий. Лишь обрывки безумных глаз, изувеченных вен и потерянного ко всякой жизни чувства. И вдруг такой стеснительный, нежный розовый блеск. В холоде терпеливой ночи медленно поднималось солнце. Вот уже голые ветви вдалеке окрасились рыжеватыми кружевами, а снег заблестел бурей сиреневых и бурых осколков. Совсем другой, чужой мир. И все стало таким ярким, таким светящимся, живым. Бледный диск солнца медленно плыл, забирая чернеющее небо, а вместе с ним все слезы, всю тревогу. И первые лучи розовой дымки пролились на бледное полотно, где лежала она. И тут же мужчины, будто пробуждаясь ото сна, взглянули вокруг. Вивьен была повсюду. Вот краснеющее, смущенное облако совсем как ее щеки и губы. Игриво блистает и хрустит лед под их ногами, пластиться бледно, завороженно, так одухотворенно дышала ее кожа. Темные ветви путаются, переплетаются, прячутся в друг друге под лучами зимнего солнца, они будто густые пышные волосы женщины. А совсем скоро, через месяц или два, здесь запоют птицы, и будет им вторить чудесный ласковый голос. Разольются ручьи, проснется зеленая трава, душистые бутоны цветков. Проявятся не испорченные жизнью молодые зеленеющие листочки, на своих тоненьких ножках они будут тянуться к свету, качаться в такт ветру и шумно шелестеть. И во всей этой природной кухне будет жить она, будет игриво подначивать птиц петь, любовно следить за распускающимися цветками, и под каждым взмахом искрящихся спокойствием очей будет расцветать новая жизнь. Пройдет время, и опаленная земля затянет свои раны, укроется свежим одеялом травы, исчезнут все осколки старого стекла, обломки машины. Ее пряди упадут уже совсем далеко, погрянут в другой земле, и сама она будет нежиться под чужим крестом. Все исчезнет. Останется лишь тишина, зеленеющий луг и ее спокойная улыбка, призрачная дымка гибкого силуэта. – Джон, мистер Холмс? Я должен показать вам кое-что… Лестрейд одергивает их, кивает в сторону машины. И скрипя разбитым снегом, щурясь от ярких солнечных лучей, он тихо объясняет. – Ты говорил, что Вивьен просто предложила встретиться на Бейкер-стрит? То есть ты не знаешь, где она была до этого? – Да, – заторможено отвечает Ватсон, хватаясь за телефон, словно вот-вот там вновь загорится экран с новым сообщением. – Пока вы опознавали тело, мои сотрудники смогли найти кое-что интересное. Еще прошлым утром Салли видела Вивьен, выходящую от Андерсона. И, конечно, узнав о смерти Джонс, она сразу же позвонила ему. Оказывается, между встречей с Андерсоном и встречей с тобой, Джон, Вивьен давала интервью… – Интервью? – громко переспрашивает Холмс старший, хмурясь и кривясь, – Прошу вас, инспектор, Вивьен ненавидит всё, что связано с журналистами, и никогда бы добровольно не пошла бы на какое-то интервью. – Надо полагать, у вас, мистер Холмс, довольно старые сведения о вашей… коллеге? – Подруге, – холодно исправляет его Майкрофт и тихо вздыхает, хватаясь за трость. – Как вам угодно… В любом случае Вивьен абсолютно добровольно пошла на эту встречу, согласовав ее через Андерсона. Небольшое журналистское бюро «Вечерний Нортвуд» даже не газета, просто собрание из трех человек, которые время от времени сотрудничают с небольшими изданиями. Хотя в последнее время они писали статьи о Шерлоке и отправляли их в Дейли Мейл или на ТВ, некоторые из них даже имели успех. И вот вчера Шарлотта Волкер решила взять большое интервью в память о детективе, привлекая мисс Джонс. Полагаю, интервью бы не состоялось и вовсе, если бы Вивьен была в норме. Но, по словам самой журналистки, Джонс была в нетрезвом состоянии, мало что понимала и была очень эмоциональна. В любом случае запись интервью она отправила Андерсона как раз этой ночью и сделала довольно прямое заявление о том, что может «случайно потерять эту видеозапись за небольшое вознаграждение». Мужчина приоткрыл дверцу машины и пригласил их присесть, а позже протянул потрепанный ноутбук, щелкнув по кнопке запуска, – Просто не воспринимайте это слишком близко… По маленькому экрану побежали помехи, а затем в размытых пятнах появилось знакомое, изувеченное страданиями лицо. В темной комнате, среди заляпанных обоев сидела она. Тусклый свет впечатался в болезненно бледное лицо, и тени каморки отражались в угловатых скулах, опущенном подбородке. Губы ее, иссушенные, покусанные, не прекращая тряслись, как и полные слез и испуга глаза. Темные зрачки, заполонившие собою красноватые белки, тряслись вверх и вниз, следя за человеком за камерой. Вдруг совершенно холодный, напыщенный девичий голос,– Добрый вечер, с нами сегодня верная помощница великого детектива Шерлока Холмса – Вивьен Джонс. Сглотнув, женщина выдавила слабую улыбку и кивнула «зрителям». – Вивьен, как вы познакомились с Шерлоком? – Мы с Шерлоком? – нахмурилась, и плечи тут же опустились. – В общем-то так же, как и они с Джоном… Мы просто стали соседями, а потом вроде как подружились. – Думаю, это очень увлекательно – жить с таким гениальным человеком. Наблюдать за всеми преступлениями изнутри. – Да, Шерлок действительно гениален и очень сообразителен. Я безумно восхищаюсь его острым умом и рассудительностью, – покусанные губы вновь расплылись в улыбке, на этот раз любовной, уже тише Вивьен добавила, – Но на самом деле я люблю его совсем не за это… Шерлок… Он же просто замечательный человек. Он очень добр и заботлив, возможно, в начале нашего знакомства он скорее сторонился нас. Но как только раскрыл свое сердце, стал очень внимателен и терпим к нам. В отличие от многих людей Шерлок готов меняться, готов отказываться от единственных идеалов ради дорогих людей. Вы знаете, я думаю, если бы у него однажды встал вопрос о решении задачки всей жизни или же благополучии родных людей, он бы обязательно выбрал второй вариант. За камерой тут же послышалась ядовитая усмешка, а затем скрип кресла. Отчего женщина потупила взгляд и сжалась, покрываясь румянцем, – Простите, это глупо. – Нет, мисс Джонс, я уверена, вы знаете Шерлока Холмса больше, чем кто-либо другой. В конце концов, вы его единственная возлюбленная. Хотя нам известно о множественных фанатках детектива… – Вновь послышалась презрительная усмешка, – Скажите, вы никогда не думали о том, что мистер Холмс мог бы вам изменять… В конце концов, вы довольно просты, скромны, сидели все время дома… Любой мужчина бы заскучал с такой женщиной. В округленных зеленых глазах вдруг заблестело странное осознание, будто Вивьен воспринимала все взаправду, – Нет… Шерлок, он ведь такой честный, он бы никогда не предал меня. Вы знаете, он такой милый, все время плелся за мной и следил, говорил совершенно глупые комплименты, – Громко расхохотавшись, Вивьен случайно ударила по столу, кажется, тронулся свет, и теперь лицо ее наполовину утонуло в темноте, – С ним я всегда чувствую себя такой оживленной, одухотворенной и любимой. – Простите, Вивьен, я все никак не могу понять, отчего вы говорите о мистере Холмсе в настоящем времени. Он ведь давно мертв… Настороженный голос девушки сменился грохотом, настольная лампа окончательно упала, и теперь вряд ли можно было бы разглядеть лицо Вивьен, камера прошлась помехами, и в темноте показались лишь блестящие безумием зеленые глаза. Она говорила так легко, так уверенно, так нежно, словно верила в тот бред, что несла с любовью. – Вы такая смешная… Шерлок мертв? В жизни не слышала ничего нелепей. Это ведь именно он подсказал дать мне интервью для вас, рассказать всем о нашей всеобъемлющей, вечной любви. О том, как она прекрасна и нерушима. Знаете, мы с ним такие разные, но нашли друг друга, и теперь я думаю, ни за что не отпустим. – Нет… Вивьен, вы шутите, верно, – Голос девушки задрожал, блеснула тень, она, кажется, отошла от стола в испуге, – Шерлок Холмс спрыгнул с крыши полтора года назад. Мы говорили с вами об этом перед началом эпизода… Пугающее осознание проскочило в вздутых кровью глазах, на секунду Джону показалось, что то были слезы, однако тут же Вивьен так ярко улыбнулась, вся покраснев, – Ну надо же… Он бросил меня, хотя обещал быть вечно. Мне отчего-то показалось, что мы разговаривали с ним сегодня утром. Он поцеловал меня на прощание… Впрочем, имеет ли это значение? – Что? – Я же уже говорила, что наша любовь вечна. И есть ли разница, где она будет процветать, на земле или под ней. Главное, что мы вместе, понимаете? Мне ничего не стоит пойти за ним… Ах, знаете, я надеюсь, Шерлок не будет обижаться на меня… Я так не люблю кровь, в отличие от него, и так боюсь боли. Думаю, мне стоит выбрать более безболезненный метод. Скажем… Отравление, всего час сна, и я вновь рядом с ним. Шерлок наверняка вновь всю меня расцелует. Я уже говорила, как он мило ведет себя рядом со мной?

***

Ещё долго стучали лопаты, бухтели работники, приговаривая о замёрзшей земле, которую было тяжело копать. А он лишь смотрел на тёмный гроб, в котором лежала Вивьен. Его заранее прикрыли, никто из присутствующих даже не мог взглянуть на женщину в последний раз – лицо было слишком изуродовано. Хотя и смотреть-то было некому, в отличие от похорон Шерлока, где было столько народу… Сегодня едва можно было насчитать хотя бы с десяток человек. Он, Молли с Лоренсом, Лейстрейд и миссис Хадсон. Не было даже Майкрофта, он был слишком занят работой. Джон всё ждал хотя бы кого-то из семьи Вивьен или, может, друзей с работы, в конце концов, её жизнь была так насыщена… Однако оказалось, что сама по себе женщина была давно одинока – родители умерли, а дядя, который воспитывал её всё детство и дал свою фамилию, даже не ответил на известие о смерти. Наконец металлический стук прекратился, и к лакированному гробу подошла высокая женщина, тепло укутанная в тёмный плащ и тёмно-зелёную шаль. Светлые, едва заметные длинные ресницы дрожали, а щёки покрывались алыми пятнами от холода. Вдруг чуть приглядевшись, доктор в каком-то озарении вдруг признал её – мисс Томпсон. Кажется, совсем недавно она своими длинными руками укладывала русую голову к себе на пышную юбку, успокаивала Вивьен, вытирала её слёзы, и вот сейчас женщине нужно вновь успокоить её. На этот раз навсегда. Не обращая внимания на кружащие повсюду снежинки, Оливия провела тонкими пальцами, заключёнными в перчатку, по крышке гроба. Она чем-то поинтересовалась у рабочих, ни на секунду не теряя блаженного умиротворения на лице. Вновь прикрыла глаза, что-то шепча под себе под нос, быстро перебирая тонкими губами. Наконец она кивнула одному из мужчин и заглянула в едва приоткрытый гроб, не отрывая взгляда серых глаз, не морщась, женщина, кажется, подавила улыбку, а затем вложила внутрь букет белоснежных лилий. Она даже не обернулась к тёмной кучке людей, лишь тихо прошла мимо, оставляя за собой шлейф из запаха церковных свечей и мёда. Не было священников, громкого плача, ярких цветов, и на этот раз Джон не может вымолвить ни слова. Он бы хотел рассказать всему миру о том, как Вивьен была добра в их первую встречу, о том, как она мила ко всем людям вокруг, о том, как она необычна и очаровательна. Непременно хочется рассказать об её удивительных способностях творить на кухне, хочется показать крошечные наброски, которые она рисовала время от времени, хочется восхищаться её всеобъемлющей любовью. Но он продолжает просто тупо наблюдать за тем, как тёмный деревянный ящик с грохотом кидают на низ ямы. И вновь раздаётся стук лопат, бухтение работников, в нос забирается запах земли и льда. Вдруг совершенно глупая мысль посетила его голову – что, если бы он бросился туда. В эту тёмную, замёрзшую яму. Встретились бы они тогда снова? Были ли втроём? Но он тут же качает головой, раздувая мелкие снежинки вокруг. В конце концов они впятером ещё недолго постояли вот так, в полной тишине. Опустошенно смотря за тем, как вздымается сильная мужская рука вверх, как скатывается тёмная земля с лопаты и как на место Вивьен Джонс приходит тёмная плита с выгравированными инициалами. Её положили недалеко от Шерлока, совсем рядом. Но вот её могила совсем свежая, под скрипучим деревом с раскинутыми ветвями и широким, длинным стволом. Наверняка летом, когда всё зацветёт, её тонкую надгробную плиту едва ли можно будет разглядеть в тени пушистой кроны. А вот у Шерлока могила на пустом лугу, здесь вечно можно найти свечи, цветы и подарки, в память о великом детективе. Но это совсем не важно… Ведь у самого основания чёрной плиты можно разглядеть сухие лепестки акации и лилий – Вивьен приносила их так часто, что может показаться, будто их запах вечно будет бродить вокруг могилы любимого призраком. Они остались вдвоём, искажённые, изувеченные своей странной любовью и уставшие от всего мира. Наверняка единственное благословение для них будет вечный покой.