Цена брошенной вечности

Сквозь темноту пустого кабинета проступает ее холодный взор. Сплошная тишина и спокойствие, лишь треск перегоревшей белоснежной лампы, что время от времени моргала. Неподвижно, будто хищник, выслеживающий добычу, следит за торопливыми женскими движениями. Прищуривается, едва дышит, видит, как расстилаются подолы белого халата, как подпрыгивают волосы в тугом хвосте. – Привет, Молли. И тут же Хупер застывает, округлив глаза, жмется к столу и вглядывается в темноту своего кабинета. А там среди высоких шкафов, столов, заполненных микроскопами, напротив окна стоит она. Холодная, неподвижная, ее все еще тонкий силуэт облизывают алые лучи заката. И бледные щеки, кажется, утопают в крови. Волосы все так же пушатся, летят во все стороны длинными ловкими змеями, словно защищая хозяйку. И все в ней неподвижно, нетронуто. Лишь глаза внимательно бегают из стороны в сторону, и совсем непроглядные темные зрачки малодушно болтаются. – Вивьен? Я не услышала, как ты вошла… – нервно смеется и подходит ближе, – Ты что-то хотела? Малиновые губы ломаются, кривятся и будто бы неохотно вытягиваются в подобие улыбки, – Нет, ничего такого. Подумала, мы давно не общались, ты не занята сегодня вечером? – Я? – Хупер боязливо осматривает ее и смутно отвечает, – У нас с Лоренсом забронирован столик в ресторане… Прости, но мы могли бы встретиться на следующей неделе? – Да, я напишу тебе… Женщина задумчиво впивается в нее своим взглядом, подходит ближе, будто плывет меж столов и кресел, не отрывая глаз. И тут же длинные волосы лениво потянулись за ней, а сама сейчас напомнила холодную, такую ядовитую змею. В своем темно-болотном плаще, что противно шуршал, как чешуя. Не отводя зеленых искрящихся тоненьких щелок, что заглядывали прямо в душу и протыкали мелкими иголочками. Теперь, уйдя от алых объятий заката, она укуталась в темноте кабинета, скользя все ближе и ближе. И теперь Молли даже могла разглядеть, как бледна ее кожа, как она блестит от капель скользкого пота. Яркая синяя вена на ее шее послушно пульсировала, а грудь почти не вздымалась, будто женщина боялась вдохнуть. Вдруг она застыла и наклонила голову, случайно обнажая за воротником темной кофты еще не зажившую тонкую царапину. – Что с твоей ше… Как Лоренс? – не задумываясь перебивает, приподнимает насмешливые глаза и следит за ней. – Все хорошо, просто замечательно, – Молли и сама не замечает, как ее собственные губы растянулись в сладкой улыбке, а щеки покрылись румянцем, – Мы собираемся пожениться. Лоренс сделал мне предложение несколько недель назад. Боже, Вивьен, если бы ты только видела тот вечер… Мы были в кино… О, новый фильм про принцессу Диану безумно волшебный и милый… Затем Лоренс сказал, что забыл какие-то документы в кофейне, и нам пришлось идти туда уже ночью. И представляешь, там везде были свечи, розы, и Лоренс встал на колено и протянул кольцо. Хупер вновь улыбнулась, потирая серебряное тоненькое колечко, которое она пока носила на цепочке, поскольку медикам не разрешено носить украшения. Она все задумчиво болтала и смеялась, отводя глаза в смущении, как вдруг, подняв голову, женщина наконец наткнулась на неподвижную фигуру. Вивьен оперлась на стол, цепко хватаясь руками до побелевших костяшек. Пару буйных прядок вольно болтались, бросая скользящие тени на перекошенное лицо. Немигающим взглядом она впилась в поблескивающее кольцо и будто задрожала, уголки губ чуть приподнялись, и Джонс скривилась. – Я очень за вас рада, желаю счастья. Вы замечательная пара… Знаешь, Молли, – вскинув кисти и ударившись ими об стол, она подплыла ближе, – Я всегда мечтала, чтобы Шерлок стал моим мужем. Это так глупо, я знаю… Но разве можно приказать сердцу? Тут же на глазах Вивьен, подруга побледнела, она словно прикусила язык, нервно шепча, – Шерлок? Почему ты вдруг вспомнила его? – Просто увидела, как ты светишься…И вспомнила себя саму. Ведь я так любила его, так верила, в то что все наконец наладилось. Но моя любовь оказалась слаба. Теперь Шерлок погребен в земле, а я должна жить дальше… Но как? Как мне жить дальше, Молли? Зная что я не смогла защитить единственного дорогого человека, зная что я оказалась слабачкой, зная что вся моя любовь, все слова, что я ему шептала, оказались бесполезны. – Нет, нет не говори так. Ты не виновата… Тонкие брови сдвинулись и шурша полами белоснежного халата, подруга подошла ближе, хватая Джонс за изнеженные холодные кисти. Случайно, совершенно случайно она почувствовала как кипит пульс, увидела не пустые гладкие зрачки, а покрытые вязкими слезами белки. Вивьен дрожала и будто бы билась в лихорадке. – Вивьен? Все хорошо? – шепчет, наклоняя голову и следя за дергающемся подбородком. Вдруг совершенно обезумевшие глаза округляются, как будто удивляясь своим же слезам. Она улыбается, хватается за Молли и вплотную накрывает изувеченным телом. – Я должна была умереть вместо него. Я. – скрипучий, незнакомый голос раздается в тишине и ему вторит треск лампы, – А знаешь сегодня мне приснилось, что все это шутка. Неудачная,затянувшаяся шутка. И он вернулся, увидел меня тощую болезненную уродливую. Он потянулся за поцелуем и наткнулся на горькие таблетки. Сорвал одежду а за ней всюду синяки, шрамы от капельниц и длинные белеющие растяжки. Он бросил меня и ушел. И я проснулась. Все это сон. Но одна только мысль о том что Шерлок бы меня встретил вновь, такую отвратительную. Он бы с презрением отвернулся и называл бы меня идиоткой. Мне стоило бы умереть это гораздо лучше, чем пытать себя ежедневно и страдать. Но я настолько слаба и без характерна, что не могу хотя бы наглотаться таблеток и больше не позорить его. – Что ты такое говоришь? Вивьен?! – громко вскрикивает, тяжело дыша, ведет ее на свет и встречается с округлившимся огромными темными зрачками, – Что ты сделала? Что ты сделала? Вивьен?! – трясет, расстегивает плащ дрожащими тонкими пальцами и не затыкается ни на что кроме темной кофты и таких же брюк, – Вивьен сейчас же скажи что ты сделала, что ты принимала? Но Джонс молчит, смотрит на нее и пожимает плечами, – Мне страшно Молли. – Что? – Я боюсь смерти. Боюсь, что там ничего больше нет и я никогда не встречу Шерлока. А еще больше боюсь боли. Боюсь, что ничего не выйдет и вновь стану обузой для вас всех. Боюсь, что там он меня не ждет, а если ждет то только не такую… – Шерлок жив! С тонких губ срывает совершенно бесчинно, хрипло и надрывно. Словно последний гвоздь в крышку гроба. Прижимает руки ко рту, застывает и внутри все сжимается под холодным взором. Вивьен почти не движется, лишь изредко опускает и приподнимает плечи спокойно дыша и кивая головой. И слезы, такие жалкие, такие бедные тут же исчезли, словно и не было их никогда. Прячет совершенно мягкие, живые руки в широкие карманы плаща и тихо отмеряет комнату шагами, усаживается за стол. – Полагаю, ты, Молли, помогла ему? Безумие. Сумасшествие. Всё это дурной сон. Хупер ожидала слез, злости, радости, всего угодно. Но вот она, Вивьен, сидит перед ней, греет руки, плавно, лениво моргает, бросая легкое снисхождение в ее сторону. Нет судорог. Нет трепещущих ресниц. Нет никакого страха. – Молли? – вновь вторит, и женщина, повинуясь, в смятении садится напротив. Ее собственные пальцы, которые ежедневно ласкают мертвых, решают их судьбы, сейчас закоченели. Всё тело горело, и сердце билось в глотке, было тошно. – Я? Да, я… – махнула опьяненной головой, все еще хмурясь, – В тот день они были у меня с Джоном, потом у нас был небольшой разговор, и Шерлок попросил о помощи… Он сказал, что если вдруг он погибнет, то именно я должна буду провести вскрытие. Он был таким веселым и возбужденным, я подумала, это очередная неуместная шутка. А потом его падение, Джон, я ничего не понимала, но вызвалась всё осмотреть. Правда, взяла немного времени, чтобы успокоиться. Вечер, когда все разъехались, я начала вскрытие. Лишь я, никаких помощников. Как вдруг в лабораторию ворвались двое медбратьев, я не видела их раньше… Это был Шерлок и его брат. Они смутно объяснили мою задачу и уже через пятнадцать минут покинули здание. Было холодно, в окно стучалась метель, странная, такая настойчивая. Лампа, не переставая, стонала, доживая последние часы своей жизни, она мигала, хваталась за темноту, желая вечно сиять, но предначертано ей было совершенно другое. Пахло спиртом и медикаментами, горько и сыро. Кровавые нити падающего солнца исчезли, а на смену им пришла непроглядная ночь и яркая, большая пряная луна. Подняла уставший взгляд и вновь наткнулась на призрак печали. Иссохшая от своей же любви, томная и такая же прелестная женщина сидела перед ней. Она поджимала губы, приподнимая уголки. Сияла глазками, пряча мольбу о помощи. – Вот как… – лишь вырвалось у нее, – Шерлок не мог ничего не продумать, верно? Улыбается, словно оправдывая его хотя бы для себя. – Вивьен, послушай… Я не хотела, правда, не хотела всего этого. Я должна была рассказать вам правду еще тогда, на похоронах. Вы с Джоном так страдали… Ты так страдала. Прости, если сможешь, умоляю, прости. Но я уверена, Шерлок никогда бы не причинил тебе боль. Он никогда бы не пожелал тебе такой жизни. Плачет униженно, как ребенок. Крутит кольцо в руках, и серебряная цепочка сдавливает горло. Здесь всегда было так холодно и темно? – Это он тебе сказал, когда уходил? – отсекает каждое слово, воротит смертью и презрением, – Или же он даже не вспомнил про нас? Затаивает дыхание, привстает, и слезы вины, не прекращая, льются из глаз Хупер, – Ты знала, верно? К ее удивлению, Вивьен не подбегает и не успокаивает. Смотрит сквозь нее и хмурится. Расправляет плечи, вновь отпускает на охоту длинных русых змеек, скрипит стулом и шуршит зеленым плащом. Проходит мимо, даже не задерживаясь взглядом. От нее пахло кровью. На секунду перед самой дверью останавливается и твердо говорит, Я узнала вчера. Никак не могла поверить, что вы все… Ты, Майкрофт, Шерлок… Не могла даже представить такого. Наверное, я ошиблась, слишком долго оставалась дурочкой. Резко разворачивается и видит такие знакомые, наполненные виной и болью глаза, то же самое, что смотреться в зеркало. Ты думаешь позвонить Майкрофту? — следит за тонкой кистью, что ухватилась за телефон, – Думаешь пожаловаться на меня? Сказать, что я вновь сорвалась? Не стоит тратить время, Молли. Скачущая температура, расширенные зрачки, учащенный пульс — всё лишь побочные эффекты от моих лекарств и капель. Прости, я обманула тебя. Заставила волноваться. Иначе ты бы никогда не созналась, даже если бы я и впрямь умерла. Раскрыв двери, несется по лестничному пролету, прячется от теней больницы, от удушающих запахов. Всюду мерещатся грозные фигуры серых халатов, жесткие ремни и иглы, тонкие, блестящие, изящные. В ушах крики, мольбы, слезы, извинения, эхом разлетающиеся по всему зданию: «Вивьен! Прости… Я никогда не хотела! Умоляю, прости. Вивьен?! Я так виновата. Но никогда бы… Прости!... Молю…» Бежит навстречу холодному снегу, и за ней, приплясывая, несутся женские крики, шум ветра ласкает уши, беспокойные, растрёпанные волосы. И она, стирая ноги, прячется в холоде этой ночи. Ей больно. Ей так больно. И так хочется тепла. Так хочется, чтобы кто-то проломил грудную клетку, вырвал сердце и расцеловал, утомил в ласках. Лишь она, искорёженная, перевёрнутая жизнь и небо, которое знает, как она любит, и уносит все последние слёзы. И в чём её вина, в чём слаба любовь? Почему единственный ненаглядный человек заставляет её страдать? Почему лишь она обречена страдать вновь и вновь? Сколько прошло времени, сколько прошло увядших минут скорби, злости, и она оказалась в снежном тумане острых решёток, тёмных крестов и невидимых для людей её следов слабости. Стягивает тёмные сапоги, ступает на замёрзшую землю и шипит от боли. Плывёт, наблюдая за голой землёй, видя в ней свои кровавые отпечатки. Шаг, ещё один. Стягивает отвратительный тёмно-зелёный плащ, как и тогда оставаясь в одном тёмном похоронном обличье. Шаг за шагом, в груди отзывались горькие стоны боли, а живот, бёдра дрожат в путах воспоминаний. В голове лишь одно, – Люблю. Люблю. Люблю. Изуродованным сердцем жмётся к гладкой тёмной плите. И жёлтый, отвратительный блеск лунного диска отображается в пустых глазах. Что же это… Вся их любовь, все чувства были лишь случайностью, занимательной подробностью будней? Он клялся, молился, и в глазах его было что-то такое… Необъятное, ненормальное… Пугающее. Отчего Вивьен всегда казалось, что это чистая, нетронутая, почти первородная любовь. Ведь Шерлок наверняка любил её не за красивые изгибы и сладкие речи. Он возлюбил само её существование, возможность жить и наполнять всё чувствами. Шерлок видел в ней не женщину, не друга и даже не любовницу. Он видел её странным существом, незнакомым и непредсказуемым — сгустком плоти и крови, связанных меланхолией и загадкой. Поэтому она и возлюбила его. Потому никогда не ругалась на холодные речи, никогда не ждала рьяных ласк и мягкости речей. Сама считала его чем-то неземным. Ведь не бывает таких людей, таких мужчин, чтобы не были озабочены жизнью, чтобы терялись в своих же чувствах и мысленных путах. Она любила его, как, возможно, любил бы моряк беспокойные волны — отрезвляюще и беспокойно. Она считалась с ним, как муза со своим творцом — ласково и игриво. Она плелась за ним бездумно, слепо, как любит раб единственного бога. Она всегда была его. С рождения до самой смерти под грудой холодной земли. Лишь она была предназначена ему, чтобы увлечь безнадёжную жизнь, дать надежду чувствовать больше, чем простые думы. Она была его созданием, как маленький прочерк в графе «эксперимент». А теперь в чём будет заключено её существование? Теперь, когда он высечен в её груди, теперь, когда он изуродовал её душу, теперь, когда от неё осталась лишь оболочка живого человека, костюм подобия женщины. Что теперь? С бездушием и пустотой огибает кресты ровным взглядом. Вверх, вниз. Влево, вправо.