Цена брошенной вечности

Ее нет. Ее нет. Ее нет. Он не понимал этого, не знал, как поверить в эту глупость. Бессмысленно отпустив день, лишь ночью, когда шорохи в комнате миссис Хадсон исчезли, Шерлок, шурша халатом, поднялся наверх. Он медленно опускался рядом с истощенной дверью, прижимался к холодному дереву и прикрывал глаза. В чертогах всплывали картины ночных кошмаров, он слышал ее крик, слышал тихие слезы и спутанные бормотания. Вивьен… Бедная, дорогая Вивьен не узнала, что где-то там он мечтает о ней, как о холодной ночи Лондона. Она не знала, не слышала, что он любит ее. Вечно сильная, красивая, до страха прекрасная Вивьен страдала, убивала себя, и его не было рядом. Кудри щекочут бледные скулы, ресницы дрожат, и Холмс вдыхает вновь и вновь, не зная, что сделать. Он не мог уснуть. Далеко, в других уголках земли, он с упоением ожидал темноту. Потому что тогда, прикрыв глаза, его любовь появлялась перед ним. Он мог вспоминать ее ласковый взгляд, тонкие реснички, восхищенную улыбку, подаренную в поцелуе. Только так Шерлок мог жить дальше. Сегодняшняя ночь была другой. В голове звенело. Ее больше не было ни наяву, ни во снах. Она исчезла, растворилась, будто бы ее никогда и не было. Щелчок. Дверь отворилась, и мужчина упал на пыльный пол. Здесь все еще пахло отвратительно – спертый воздух, призраки алкоголя. А он не видел этого. Сжавшись, прижимая колени, уткнулся взглядом в синеву тени с улицы. Как вдруг ледяные пальцы коснулись чего-то острого. Иглы… Жертвенный вздох укатился с дрожащих губ. Их слишком много. Блестящих, колких, острых. Слишком неаккуратных, жестких для Вивьен. Ее кожа нежная, молочная, пахнущая любовью, слишком свята для грубости, для боли. Он дрожит, как маленький мальчик, оставленный в одиночестве собственных страхов и темной комнаты. Он скулит глупо, как пес, брошенный хозяйкой. Сжимает рубашку, как больной, хрустя накрахмаленной тканью и кипящим сердцем. Закатывает глаза, натыкаясь на нее повсюду. В тени обрывков выцветшей небесной тюли видит кровать. Вивьен… Она не знала, как прекрасна. Он никогда не говорил ей об этом. Но всегда прижимался влажным телом, пряча за кудрями темные глаза, наполненные образами озаренной женщины. Вивьен выглядела как чистый секс: вздымала аккуратную грудь, скрещивала бедра, распутно расставляя их, и жадно смотрела на него, как хищница. Шерлок никогда не говорил, но был влюблен в ее громкие стоны, наполненные не нежностью, а кровью, вожделением, страстью. Ночью влажная, чудесная она обнимала его, прикрывала глаза, делая вид, что спит. Она не спала, наблюдала за его дыханием, смахивала прядки, тихо шептала, –Мой. И не знала, что он слышит, видит из-под полуприкрытых ресниц ее расплывчатую фигуру. Потому-то Шерлок никогда не засыпал раньше, ждал ее милого сопения, умиротворенных губ. Боялся упустить, боялся потерять. Она заслуживала большего, чем ночные призрачные признания. Большего, чем властный, собственнический взгляд удовлетворения, что Вивьен только его. И он старался быть лучшим. Каждое утро проводя в душе по часу, разглаживая пряди волос маслом, зная, как она любит их мягкость. Смазывая лосьоном ключицы, кисти рук, избавлялся от своего настоящего запаха погонь и опасности. Выбрасывал светлые рубашки, оставляя только всё самое темное, чтобы окружающие восхищались прекрасными нежными юбками и платьями Вивьен, чтобы она могла сиять. Стоило ей лишь взглянуть, и Шерлок наклонял свою голову ровно настолько, чтобы увидеть ее глаза – всё лишь бы ее шея не уставала. Холмс целовал ее в висок каждое утро, впивался в шею каждую ночь и осторожно прикасался губами к бледным кистям. И каждый раз, изо дня в день, он думал лишь о том, чего не успевал сделать. Видя ее сверкающие глаза в сторону другого, мужчина уже ждал ее ухода. Ведь окружающие ее мужчины были лучше, были ласковей, нежней, были как чертовы амуры, воспевающие богине. Они знали, когда подать руку, когда придержать дверь, когда очарованно похвалить новую заколку, как слащаво ее назвать. А Шерлок не знал, не умел. И тогда он начал читать любовные романы, заучивая фразы, стоя перед зеркалом, сжимая кулаки. Он не сказал ей ни слова, хотя выучил Гюго, знал наизусть стихи Ромео, ведь всё казалось ничтожным, несравнимым с его любовью. Шерлок мог лишь безвольно поклоняться ей, бедно даря холодный взгляд или ненужные строки из медицинских отчетов о больных сердечными заболеваниями. Ей было бы лучше с другим. Но Холмс не мог даже думать о таком. Одна мысль о ее коротких ногтях на чужой шее, о внимательных губах на чужой шее, о сладких словах утомления для чужака разбивала его нутро, заставляло сочиться ядом и грехом. Вивьен ненавидела кровь, и только потому он все еще детектив, а не преступник. Хотя больше всего его пугала мысль о праведном раскрытии. Вивьен копалась в его душе бесстрастно, болезненно. Она рвала, метала, скрипя зубами жевала его устои и идеалы, вшила любовь к себе. Милая Джонс знала его, видела малейшее изменение, потому он и боялся. Страшился, что его истинные чувства выйдут наружу. Она узнает о его глупой ревности и будет громко хохотать, а затем увидит все пороки – его жадность, граничащую с жестокостью, жесткую, кровоточащую любовь, на которую он способен, и Вивьен обязательно станет противно. Он бы никогда не сделал ей больно. Просто желал видеть ее всегда. Он хотел быть единственным человеком, который бы ощущал ее всхлипы и знал, что под кружевами девичьих сарафанов на ее груди расцветают букеты алых отметин. Шерлок мог повторять в полудреме о том, что она только его, о том, как она важна, как красива в его объятиях, но все это было лишь ночью, когда возлюбленная, ни о чем не подозревая, проваливалась в царство Морфея. И мужчина бы ненавидел того, кто причинял ей боль. Он все больше нетерпел Андерсона, который однажды задержал слишком долгий взгляд на ее талии. Он скрипя зубами спас Адлер, потому что знал о том, как важна эта женщина Вивьен. Он все еще помнит тот вечер, когда женщина, морщась и неловко смеясь, рассказывала о родителях, когда они встали под дождем и Шерлок впервые увидел мелкие искры в зеленых глазах. И в тот же вечер он помнит дрожащие руки незнакомца за прилавком, протягивающие номер, рвано записанный ручкой. Это его не беспокоит. Уже нет. Никогда этот идиот ищет новую работу и утопает в долгах из-за анонимного письма начальству. И теперь Шерлок ненавистен сам себе. Он причинил ей столько боли, привнес сплошное уродство и иголки в пламенную жизнь. Вновь и вновь опускается до шприцов, разбросанных бутыльков, его бутыльков. Медленно потянувшись к одному, тут же одернул себя и ударил по щеке. Животное. Горячая, нарастающая боль растеклась виной по бледной коже лица. Мысль о том, чтобы утопить себя наркотиками, была такой ясной, такой понятной. Отвратной. Вколоть немного морфия и забыться, доставить наслаждение разлагающейся душе и мертвым воспоминаниям. Нет. Он должен страдать, должен оплакивать единственного дорогого и любимого человека, должен принять вину и расплатиться ненавистными сантиметрами, увидеть результат своей любви. Вивьен… Первая, нежная, богоподобная… Растоптанная, исковерканная им. И в этой комнате ее раскаяния, ее удавленных чувств среди иголок, плесени и алкоголя лишь Шерлок был мерзким существом, решившим вершить судьбы. Он остался здесь, прикрыв глаза, слыша, как гулко стонет сердце, засыпая, видя ее слезы, ее обиду. Лишь на рассвете усталое лицо расслаблено растеклось среди солнечных лучей.

***

– Вы в любом случае не ошибетесь, но если вас устроит моя личная рекомендация. Последнее в списке, – лукаво указывает пальцем в меню, – мое любимое. Оно, если можно так сказать… Словно взгляд из прошлого. – Отлично. Воспользуюсь вашим советом. – Вкус знакомый… Но не перестает удивлять! Шерлок выдавливает улыбку, радостно размахиваясь руками, пытаясь сосредоточиться. Но друг был непреклонен, он, казалось, вообще не видит окружающих, слишком сосредоточенный на своих мыслях. Раздражительно отмахивается, не глядя сует меню: – Что ж, удивите меня. – Сделаю всё возможное, сэр. В груди неприятно закололо, а спина вдруг вытянулась по струнке. Мужчина отошел к стене, не сводя глаз с Джона. Он нервничал, конечно, в такой-то день… Шерлоку хватило всего одного взгляда, чтобы всё понять. Разглаженная рубашка, кричащий одеколон, спутанный взгляд и небольшое уплотнение во внутреннем кармане пиджака. Наверняка коробочка с кольцом. Майкрофт был прав, жизнь протекала дальше, и никому не было дела до Шерлока. За это время Ватсон сильно исхудал, стал более нервным, и причина даже не в предложении, он устал. Под глазами виднелась маленькая паутинка из морщинок, а лицо украшали усы, похожие на щетку. Однако взгляд все еще такой же цепкий, строгий и в то же время светлый. Если бы здесь была Вивьен, она бы наверняка обругала Шерлока, схватила его за воротник рубахи и увела домой. Как же он собирается испортить такой важный день. Но это у Шерлока был важный день… Он провел несколько суток дома, просто обдумывая всё, что произошло за эти два года. Папка с документами так и осталась лежать на столе – Холмс не нашел в себе силы прочитать хотя бы дальше первых двух страниц. Хотя пару лет назад он бы облюбовал документы и знал ответ, он бы трясся в предвкушении возле стены и просто сел за стол, приглашая Джона на очередное дело. Эти люди испортили его. Наконец, спустя пять минут, мужчина замечает высокую блондинку с зализанными волосами, покатыми плечами и болтающимися серьгами. Она довольно симпатична, но сильно отличается от прежних пассий друга. Выглядит более спокойной, не начинает болтать о глупостях, просто приветствует его и ведет разговор. Шерлок видит, как краснеет Ватсон, едва сдерживает усмешку, когда тот неловко бубнит и незнакомка заливисто смеется. Если бы… Если бы Вивьен была жива, они бы продолжали жить вместе… Это было бы тем, чего она ожидала? Или, возможно, она уже ждала предложения? Они никогда не говорили на эту тему… Но Шерлок не видел пользы брака, однако, если бы Вивьен желала этого, он бы просто сделал так, как его любовь пожелает. В груди пусто отозвалось знакомое чувство одиночества. Выхватив бутылку вина, совсем не видя ничего перед глазами, остановился возле столика, вновь карикатурно картавя и изображая французский акцент. – Сэр, я надеюсь, этот винтажный привкус старины с нотками новизны придется вам по вкусу. И доктор уже неловко улыбается спутнице, сжимая костяшки, не успев договорить, –Если можно… – Так же, как и взгляд из толпы, когда ты вдруг осознаешь, что ты смотришь в лицо старого друга. Их глаза пересекаются. Усталые, знакомые, родные, ненавистные, удивленные. – Интересная штука фрак: не лишая индивидуальности друзей, он обезличивает официанта. Слышится скрип, треск бокалов, и вдруг впервые за долгое время Джон чувствует, как нога начинает ныть, как трясется грудь и в глазах застывают слезы. Это лишь дурной сон. Мертвецы никогда не восстают из-под земли. Шерлок бы никогда не вернулся. Потому что должен быть мертв. Он разглядывает до скрипа костей, до белесых пятен от ночных кошмаров острые черты лица, наконец вспоминая, о чем говорила Вивьен. Его скулы, хищный взгляд, поджатые губы — всё смертельно опасно. – Я жив. Нет. Сегодня другое. Он взволнован, возбужден и напуган, поэтому пришел к Джону. Поэтому его глаза такие красные, поэтому изо рта несутся глупые, ни на что не годные шутки. Шерлок даже пререкается с Мэри, пытаясь объяснить свое появление. И вдруг до его ушей доносится слащавое, –Неожиданно понял, что хочу извиниться… Ударяет кулаком по столу, и сквозь гнев до него едва доходят умоляющий голос женщины, – Джон, прошу, не нужно. – Два года, — его голос скрипучий, изломанный, сухой. Не из-за злости, нет… Это удушливый комок в горле, рыдания, которые Ватсон едва сдерживает, – Я думал… Я думал, что ты мертв. Два года тебя оплакивал. Как ты мог? Большего вспомнить он сможет. Затем были лишь крики Мэри, недовольное ворчание некогда друга, хлесткие удары по лицу. А затем всё по новой: ресторанчик тайской кухни, заумные речи, неловкие смешки, удары, крики.

***

Утирая кровь, он вновь взглянул на меховую накидку женщины. Мэри была на удивление более приятна, чем обычные возлюбленные Джона. Забирая ее, Ватсон лишь на мгновение остановился. Он заглядывал в израненное им же лицо, видя опухшие веки, искусанные губы и отпечаток чего-то страшного и большого. Вздохнув, он кивнул Мэри и встал рядом. – Мне бы хватило одного слова. Намека. Чего-нибудь. – Я не хотел подвергать вас опасности. Медленно кивая, друг криво улыбался: «Конечно, дело превыше всего… Ты был нужен ей. И должен был намекнуть хотя бы Вивьен. Она всё время держалась за призрак ваших отношений, она страдала из-за тебя». – Я знаю… – Ты ни черта не знаешь, Шерлок. Это я видел, как она целовала твой труп, как ходила в любую погоду к тебе на могилу. Она истекала кровью у меня на руках и думала лишь о том, чтобы не запачкать твою рубашку. Она протыкала себя иголками, вгоняла в кожу острие заколок и умоляла оставить в покое. И знаешь, что самое ужасное? Из раза в раз ее последним словом могло стать твое имя. Его руки затряслись, и зрачки бездумно заболтались. Но Джон уже не мог остановиться, он говорил и говорил, выплевывая каждое слово, вспарывая запекшиеся раны. – Ты чудовище, Шерлок. Ты знаешь об этом. Она хотела понять тебя… Нет, мы оба пытались помочь тебе. Но мы не в силах. Никто не в силах. Самое отвратительно то, что я не могу тебя ненавидеть. Но точно знаю, что могу оставить одного. Так же, как и ты сделал с нами. И знаешь, что было самым ужасным? То, какой Вивс становилась. С холодным, безразличным взглядом, устремленным в свои мысли, с путанными речами и высокомерной ухмылкой. Я боялся того… Я боялся, что не пойму, кто передо мной. Потому Вивьен стала похожа… на тебя? В тени высоких колонн, в глубине синеватых глаз что-то засверкало. Точно звезды отражались из-под опущенных ресниц, но сегодня небо было затянуто тучами. Слезы. Они смотрели друг на друга, сдерживая слезы, глотая обиды, сжигая все нити, обрывая концы и выбрасывая. Как вдруг голос Шерлока, тихий, почти робкий и невинный. Просьба. – Ударь меня. Я серьезно, Джон. Ударь меня, – он глупо рассмеялся, часто дыша, – Ударь! Я заслуживаю, ради нее. Ради ее смерти. Но друг отступил, пораженно смотря и будто бы осознавая. Рот приоткрывается, и тут же мужчина отворачивается, исчезая в темноте. И Шерлок продолжает кричать, обессилено, устало, громко, – Ударь меня! Ударь, чтобы я перестал видеть ее! Чтобы я не мог дышать и понимать, и думать. Джон! – крик нечеловеческий, раненного зверя почти что стон, – Ударь еще раз. Прошу. Поднимает голову, не замечая, как путаются жесткие темные кудри, не слыша шепота людей. Бросается к ближайшей машине, спутано шепча, бросая смятые купюры. В ушах стучит сердце, нет, милый голос. Все проноситься быстро, мимо, ненужно. Машины, фонари, люди. И он почти выпрыгивает из машины, несясь вперед, пачкая брюки и туфли в мокрой земле и траве. Наконец видит злосчастный кусок темной плиты и чуть поодаль пушистая крона дерева, и под ней… – Нет. Нет. Нет. Бросается бездумно, слепо в камни, поросшие травой, прикасаясь замерзшими пальцами по возлюбленным инициалам. Она здесь, его любовь, его единственная дорогая Вивьен лежит под глыбой камней, бесцветных, темных. Она мерзнет в земле, и всё, что может сделать Шерлок, запустить пальцы в сырую землю, лишь попытаться уткнуться в любимые волосы, прикоснуться к губам. Он бездумно шепчет, окрашивает пыльный гранит горячими слезами стыда и вины. – Ты должна быть рядом. Прошу. Ты, Вивьен, ты единственная, дорогая… Первая и навечно любимая. Не можешь бросить меня вот так. Ты заставила меня опуститься, выживать в сантиментах, ты подчинила и исчезла, теперь мне жить без тебя? Вивьен, ты же и есть мое сердце, так зачем оставила его? Чтобы оно в наказание стонало и болело без тебя? Я… Я ни за что никогда не отпущу тебя, слышишь? Ночью, днем ты теперь моя. Всё, что мне только нужно. Только ты. Моя.