Любовью навылет

Грохот басов бьёт в рёбра, сливаясь с гулом голосов и звоном бутылок в одно физическое, давящее целое. Воздух в лофте густой от запаха парфюма, пота и алкоголя — типичный коктейль для забытья. Катсуки Бакуго, зажатый у высокой стойки, чувствует себя чужим на этом празднике жизни. Его чёрная водолазка кажется дурацкой маскировкой, а улыбка, которую он пытается удержать, — просто гримасой, сводящей скулы. Он пришёл с миссией: быть заметным, свободным. Но весь план кажется идиотским уже на десятой минуте. Его взгляд, против воли, рыщет по толпе. Тёмных взъерошенных волос нигде нет. Разочарование — кислое и колючее — подкатывает к горлу. Зачем он здесь? Чтобы доказать что-то тому, кто даже не пришёл? Рядом, на танцполе, Денки Каминари вытанцовывает из себя обиду. Он прицепился к шумной компании, фальшиво смеясь и двигаясь слишком резко. Его взгляд, раскалённый текилой и обидой, находит Бакуго. Денки машет, кривясь в улыбке, едва не дотягивающей до глаз. Катсуки лишь кивает. Он вовсе не собирался брать его с собой, но Денки неплохо умеет убеждать, учитывая, что компания ему действительно не помешает. Именно в этот момент, когда Денки, поддавшись настойчивым рукам улыбчивого, крупного альфы с экономического факультета, позволяет его руке лечь на свою талию, в дверном проёме появляется фигура. Серо Ханта стоит, опираясь о косяк. Он выглядит разбитым. Не просто усталым — выпотрошенным. Гон отступил, оставив после себя звенящую пустоту и обострённые до боли чувства. Его обычно спокойные глаза, обведённые синевой, метаются по залу и намертво застывают. На руке незнакомца. На талии своего омеги. Сердце пропускает удар, падая куда-то, словно оно оступилось на ступеньке. Серо чувствует это так отчëтливо, хотя секунду назад всë его тело болело от гона. Сейчас эта боль ощущается слишком остро в области груди, образуя там чëрную дыру, засасывающую в себя остатки успокаивающей мысли, что это ошибка. Что это не его Денки. Что рука на чужой талии — просто игра света. Но свет не врёт. И чужая ладонь, сжимающая талию его омеги, не исчезает, сколько ни моргай. Взгляд Ханты фокусируется на улыбающейся физиономии. В голове пульсирует лишь одна мысль: мой. Воздух вокруг Серо меняется. Он не выбирает идти. Ноги сами несут его сквозь толпу. Ханта, словно ледокол в океане льдин. Люди инстинктивно расступаются, чувствуя волну густых, тяжёлых, яростных феромонов. Запах холодной, слепой ярости. Денки чувствует это первым. Его веселье гаснет, словно свеча. Он оборачивается и видит Серо, идущего на него с нечитаемым лицом. Рука альфы-незнакомца на его талии вдруг кажется раскалённым железом. — Серо, стой… — начинает Денки, но его голос тонет в музыке. Серо не слышит ничего вокруг. Он уже здесь. Его взгляд скользит с бледного лица Денки на ухмыляющегося альфу. — Руку убери, — говорит Серо. Его голос звучит чëтко, словно щелчок затвора. — Эй, дружок, не нервничай, мы просто… — начинает экономист, но не успевает договорить. Реакция Серо молниеносна. Одним быстрым движением он толкает альфу в грудь. Незнакомец, в силу своего алкогольного опьянения, с грохотом отлетает назад, опрокидывая столик с напитками. Стекло бьётся. Раздаются крики. Музыка неумолимо грохочет дальше. Всплеск адреналина и ярости выжимает из Серо новую, ещё более мощную волну феромонов. Они тяжёлые, удушающие, пахнущие медью и дымом. У ближайших омег перехватывает дыхание. Бакуго, стоящий в десяти шагах, морщится, чувствуя, как знакомый, но чужой агрессивный запах бьёт в нос, заставляя сердце биться чаще — инстинктивный ответ на угрозу. Серо уже не видит никого, кроме Денки. Он хватает его за предплечье, не оставляющим выбора захватом. — Пошли. — Ты что творишь?! — кричит Денки, но его собственные феромоны, испуганные и сладкие, лишь подливают масла в огонь, смешиваясь с яростью Серо в невыносимую, головокружительную смесь. Экономист приходит в себя и, рыча от злости и унижения, бросается на Серо сбоку. Пьяные взмахи кажутся сущим пустяком на фоне крепких ударов Серо. Драка набирает обороты, быстро перерастая в грубую, неловкую, страшную в своей простоте схватку. Серо, ослабленный гоном, но движимый слепой яростью, борется молча. Он не собирается никого жалеть — он будет ломать, толкать и валить с ног до последнего. Музыка остановилась, толпа окружила дерущихся, то ли ругая, то ли подбадривая оппонентов, пока Ханта наносил удар за ударом, забравшись на чужое тело. Голова соперника при этом болталась из стороны в сторону. Экономист уже не сопротивляется и даже не пытается закрыться, чего Ханта не замечает, ослепленный яростью. Катсуки видит, как на лице Денки застыл ужас, как по его щекам текут слёзы. Серо не остановится. Он сам не свой. Кто-то должен вмешаться, пока не случилось непоправимое. Внезапно для себя Катсуки решает остановить бессмысленное месиво. Даже когда его собственный инстинкт омеги просит спрятаться, он не отступает, потому что вид дерущегося, обезумевшего Серо и белого от ужаса Денки перевешивает тупую боль страха. Катсуки делает шаг вперёд. Потом ещё один. — Серо! Хватит! — кричит он, пытаясь перекрыть гул толпы. Он хватает Серо за плечо, дёргает назад. Но Серо даже не понимает, кто перед ним. Он рефлекторно отмахивается, толкая Бакуго локтем. Катсуки не успевает сгруппироваться. Боль вспыхивает в плече, потом в спине, когда он врезается в чью-то ногу и падает на пол. Звон в ушах перекрывает всë вокруг. Толпа ахает и расступается вокруг него, образуя пустое пространство. Катсуки чувствует как его хватают за руку, поднимая на ноги. Кажется, это Изуку. Или ему просто хочется, чтобы это был он. Катсуки поднимает взгляд. Знакомые взъерошенные волосы, тёмные, почти сливающиеся с полумраком. Зелёные глаза, в которых сейчас нет привычного спокойствия — в них плещется что-то тяжёлое, горячее, что-то, чего Катсуки никогда раньше не видел. На секунду в груди становится тесно — от облегчения, от неловкости, от того, что его увидели не в лучшем положении. Но комок в горле, душивший весь вечер, наконец исчезает. — Стой здесь, — голос Изуку низкий. Он не смотрит на него — его взгляд прикован к дерущимся. Но его рука всё ещё держит Катсуки за локоть, не отпуская. Он делает шаг вперёд, и Катсуки вдруг остро осознаёт, насколько это странно — видеть Изуку не в их тихой комнате, не за столом со скетчбуком, а здесь, в эпицентре хаоса. Но он не выглядит чужим. Он выглядит так, будто всегда знал, как останавливать драки. Изуку и ещë несколько альф начали растаскивать дерущихся, точнее пытаться оттащить дерущегося Серо от безвольной туши. Ханта тяжело дышал, затуманенным взглядом пытаясь зацепиться за кого-нибудь. Он смотрит на Изуку, потом на бледного Денки, на котором нет лица. В воздухе висит едкая смесь страха, агрессии, разлитого алкоголя и феромонов, от которой сводит судорогой всë внутри. Серо тошнит. Он опускает взгляд ниже, там, на полу, вместо альфы, лежало непонятное кровавое месиво, возле которого столпились люди. Серо делает шаг назад. Потом ещë один, разворачиваясь к выходу. Денки спешит за ним, расталкивая толпу. Он касается чужого плеча, но Ханта сбрасывает его руку. Каминари останавливается... — Ты как? — раздаëтся рядом, и Катсуки теряет Денки из виду. ‎— Я… — оборачивается Катсуки. — Ничего не сломано. ‎ ‎— Пойдём, — говорит Изуку. — Здесь больше нечего делать. — Альфа протягивает свою руку. И Катсуки, после секунды замешательства, берёт её. Ладонь у Изуку сухая и тёплая. ‎И от этого простого прикосновения по телу разливается что-то странное — не жар, не стыд, а тихая, непрошеная уверенность, что сейчас всё правильно. Бакуго прерывисто выдыхает. ‎ ‎Они выходят на улицу. Прохладный воздух отрезвляет после духоты лофта. ‎ ‎— Спасибо, — говорит Катсуки, не глядя на Изуку. — Что вмешался. ‎ ‎— Тебя ударили, — отвечает Изуку, и в его голосе сквозит что-то, похожее на… злость. ‎— Он не специально, — пожимает неболевшим плечом Катсуки. — Я сам полез. ‎ ‎— Я видел, — тихо говорит Изуку. Он смотрит на него странно — не свысока, а прямо. Внимательно, будто проверяет, всё ли в порядке. — Зачем? ‎ ‎Катсуки хочется отшутиться, сказать «глупо вышло», «не подумал». Но под взглядом Изуку ложь застревает в горле. ‎ ‎— Потому что никто даже не попытался их разнять, — наконец говорит он, глядя куда-то в асфальт. — А Денки плакал. ‎ ‎Изуку молчит. Долго. Так долго, что Катсуки начинает жалеть о своей честности. Но потом Изуку делает то, чего Катсуки совсем не ожидает. Он снимает свою куртку и накидывает ему на плечи — на то, которое болит. Ткань хранит его тепло. Запах хлопка, древесины и чего-то глубокого, знакомого. ‎ ‎— Ты дурак, — говорит Изуку. Но в этом «дурак» нет осуждения. Есть принятие. И забота. ‎ ‎— Знаю, — бормочет Катсуки, запахиваясь в чужую куртку. Ему уже не так холодно. ‎ ‎— Идём, — говорит Изуку. — Провожу. ‎ ‎Они идут по ночным улицам рядом. Ближе, чем когда-либо раньше. Изуку не говорит лишнего. Катсуки тоже. Но их плечи почти касаются, и когда ветер становится резче, Изуку инстинктивно придвигается, чуть заслоняя его собой. ‎ ‎У подъезда Катсуки останавливается. Он достаёт из кармана телефон, видит сообщения от Киришимы: «Я забрал Денки. Ты где? С тобой всё в порядке?» ‎ ‎«В порядке», — пишет он. И добавляет: «У дома». ‎ ‎— До завтра, — говорит он, поднимая глаза на Изуку. Эти два слова прозвучали почти как вопрос. ‎Бакуго и не знает нужно ли добавить что-то ещë, в его голосе сквозит осторожная надежда. ‎ ‎Изуку молча кивает. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, когда Катсуки исчез в тëмном подъезде. ‎ ‎Он снимает куртку альфы, сжимая еë в руках. Возвращать не хочется — так и висит на сгибе локтя, когда он заходит в лифт. «Завтра отдам», — решает он, хотя внутри уже шевелится мысль, что завтра он, может быть, вообще не захочет её отдавать. В лифте, глядя на своё отражение в зеркальной стене, Катсуки понимает, что улыбается. Не той дежурной, вымученной улыбкой, которую натягивал весь вечер. Просто — улыбается. Потому что лëд между ними наконец тронулся.

***

Несколько дней после вечеринки тянулись странно, как утро после долгого непонятного сна, когда мир кажется и знакомым, и новым одновременно. Катсуки просыпается с чётким ощущением, что что-то изменилось. Он трогает плечо — синяк уже пожелтел по краям, но внутри всё ещё ноет. Как и та неловкость, которая поселилась в груди после того, как он снова забыл отдать куртку Изуку. Они виделись на парах. Пересекались в коридоре. И впервые за долгое время Катсуки не знал, что сказать. Не потому что между ними выросла стена — а потому что стена исчезла, и новое пространство пугало своей пустотой, которую теперь нужно было чем-то заполнить. Словами. Жестами. Хотя бы обычным «привет», которое вдруг перестало быть обычным. Изуку тоже молчал. Но его молчание было другим — не ледяным, не отстранённым. Он смотрел на Катсуки тем же долгим, внимательным взглядом, но теперь в нём не было вопроса. Было ожидание. Они больше не обсуждали ту ночь. Они лишь стали чуть больше задерживать взгляд. Чуть ближе стоять в очереди в столовой. Чуть дольше касаться, когда Изуку передавал ему тарелку или когда Катсуки брал у него тетрадь. И каждый вечер — короткое сообщение. И короткое «спокойной» в ответ. Это стало ритуалом, маленьким якорем, который держал их в одном течении, даже когда они расходились по разным квартирам. На этом фоне катастрофа Денки и Серо казалась особенно громкой и особенно болезненной. Вечерами Денки обсуждал с друзьями поведение Серо, и в его голосе сквозило сплошным, тихим отчаянием. — Он не разговаривает. Вообще. Смотрит будто меня и нет рядом. Словно я призрак. Так и есть. Странное поведение Ханты и Денки заметили многие. Те, кто был на злополучной вечеринке пересказывали драку Серо в ярчайших подробностях, не упустив при этом возможность добавить что-нибудь от себя, например, что Денки чуть ли не танцевал стриптиз на коленях другого альфы, другие же говорили, что Денки изменял Серо, и что правда вскрылась именно на этой вечеринке. И даже то, что альфа с экономического пришёл в себя только в «скорой», а потом ещё неделю ходил с перевязанными рёбрами и не поднимал глаз при виде компании Серо. Где правда, а где ложь — выяснять никому не хотелось, особенно Денки Каминари. Сам он совсем раскис. Из солнечного и жизнерадостного омеги, Денки превратился в блеклую тень. Кажется даже немного схуднул, так что вещи теперь болтались на нëм. Он мало ел, мало говорил, и в целом выглядел отрешенно. Его запах, обычно яркий и сладковатый, стал приглушённым, кисловатым — отдавал тоской и болезнью. Киришима и Катсуки не оставляли его ни на минуту и ходили за ним везде по пятам, всячески поддерживая. Впрочем как и Ханта Серо. Хотя он не признается в этом даже самому себе. Он не разговаривал с ним уже несколько дней, но всегда держал омегу в поле своего зрения, куда бы тот ни пошëл. Всë слишком затянулось. Серо понимает это. Каждый раз, когда он видит расстроенного Денки, ему хочется ударить самого себя за свой тупой характер. Денки ушел в тот же вечер. Ему даже не нужно было ничего с собой брать, ведь всë и так осталось у Катсуки и Киришимы. Серо злится на самого себя. Злится, что всë получилось вот так. Но как только он приходит к мысли, что должен первым попросить прощения, образ Денки и того тупого альфы встаëт перед глазами. Он снова видит чужую руку на талии его омеги. Его Денки стонет и извивается под мускулистыми плечами, разводит свои ноги и снова стонет, видит его милую улыбку, когда он поворачивается спиной и разводит ягодицы в стороны. Это действует как ледяной душ, замыкая чëртов круг сожалений. Всё разрешается в четверг утром. Студенты уже сидят в аудитории, дожидаясь своего преподавателя. Только Катсуки отлучается в туалет, оставив Киришиму и Денки занимать места. В туалете, едва дойдя до кабинки, его телефон разрывается от серии панических сообщений от Киришимы: «ДЕНКИ ВЫРУБИЛО ПРЯМО НА ПАРТЕ» «ТЫ ГДЕ?» «ГДЕ СЕРО?» «ПОЗОВИ ЕГО» «У НЕГО НАЧАЛАСЬ...» Киришима не дописывает, но Бакуго всë понимает. — Течка, — тупо произносит он, глядя как сообщение всплывает сверху. Катсуки выбегает из туалета в коридор в надежде увидеть где-нибудь Серо. Он оказывается в аудитории, когда видит, что Ханта уже там. Альфа осторожно приподнимает безвольное тельце, в два шага преодолевая расстояние до двери, и стремительно движется к лестнице. Все обиды, вся дутая гордость, ледяное молчание — всё это становится смешным перед лицом простого, неумолимого биологического факта. Его омеге плохо. Он несëт его домой на руках, стараясь укутать своим запахом как можно сильнее, чтобы прохожие альфы ничего не учуяли. Низ живота заныл, почти что болезненно, когда сладкие феромоны омеги забились в нос. Серо из последних остатков терпения открывает дверь их общей квартиры, занося тело внутрь. Бережно укладывает на кровать. Денки ещë не пришëл в себя, у него лишь подрагивают веки, словно ему хочется их открыть. Не дожидаясь пробуждения омеги, Серо тянется к замку тонкого свитера и стягивает его. Пальцы переходят на тугие пуговки светлой рубашки, когда Денки панически хватается за его руку. — Не трогай, — его глаза приоткрываются, но из них тут же льются слëзы, — нет! — вырывается из него истеричными нотками. Тело ужасно ноет и ломит, Денки чувствует как жар распространяется по всему телу, пульсирует в голове, словно выталкивая оттуда остатки здравого смысла. Ему и самому хочется стянуть с себя всю одежду, но он всë ещë плохо понимает где он оказался. — Нет! Стой! — кричит он, чувствуя касания чужих рук. — Я занят, понятно?! — Каминари машет головой в разные стороны. Новая волна истерики снова накрывает его. — Всë хорошо, Ден. Посмотри на меня, — говорит Ханта обеспокоенным голосом. Для Денки все слова сливаются в единый поток звуков, который очень трудно разобрать. Пелена слëз застилает ему глаза. Дрожь пробирает всë тело. Серо решает наполнить пространство своими феромонами, чтобы успокоить омегу, и дрожь в плечах Денки постепенно стихает. Его дыхание, прерывистое и поверхностное, становится глубже. Глаза затуманенные, щёки мокрые от слёз, но в них появляется проблеск узнавания. — Ханта-а-ах, — вырывается из него стоном. Его брюки промокают насквозь, и омега тянется к ним, пытаясь стащить с себя надоевшую ткань. Серо помогает Денки раздеться до конца. Он нежно проводит пальцами по выпирающим косточкам таза, видя как омега отзывается на каждое прикосновение. — Ханта-а, — хнычет Каминари, — пожалуйста-а. Он больше не отталкивает альфу, наоборот пытается притянуть его ближе, цепляясь за него, как утопающий. Спазм в животе усиливается, и имя альфы стоном застывает на искусанных губах. Серо прижимает его к себе спиной к груди, обвивая руками, но не позволяя себе ничего больше. Он чувствует, что ещë немного и сдерживаться будет сложнее, хотя и сам не понимает зачем сдерживаться, ведь Денки узнал в нëм своего альфу. Он прижимается губами к влажному затылку омеги, вдыхая родной запах. Проходит время. Волна спадает, давая короткую передышку. Сознание Денки проясняется, тело на мгновение перестаёт требовать. Он лежит, прижатый к груди Серо, слушая ровный стук его сердца. — Почему? — тихо спрашивает Денки. Его голос хриплый от слёз и напряжения. Альфа замирает. Потом его руки сжимают омегу чуть крепче. — Я очень боюсь. — Чего? — шепчет Денки. — Себя. Потерять контроль. В гон… я перестаю быть собой. А ты… — он замолкает, подбирая слова. — Я боялся, что ты испугаешься. Я боялся причинить тебе боль. Денки поворачивается к нему лицом. В полумраке его глаза блестят. — И поэтому ты… отшивал меня? — Глупо, да? — горько усмехается Серо. — Я думал, защищаю тебя. А в итоге причинил тебе в сто раз больше боли. Слёзы снова наворачиваются на глаза. — Я же не стеклянный! С чего я должен тебя бояться?! Я твой омега, чёрт возьми! Я хочу быть с тобой, даже если ты груб или резок. Но ты не даешь мне и шанса. А потом, на вечеринке… — резко замолкает он, — я этого не хотел. — Я знаю, — серьёзно говорит Серо, касаясь его щеки. — Но когда я увидел вас, внутри меня всё перевернулось. Я не думал, я просто… хотел уничтожить того, кто к тебе прикасается. Это был не я. И это тоже меня пугает. Они молча смотрят друг на друга, и в этом молчании рушатся последние стены. Их боль наконец озвучена. — Какой же ты идиот! — Денки громко шмыгает носом. — Я всегда был твоим! Следующая волна течки накатывает не так яростно. Теперь в ней нет паники, нет отчаяния. Есть только потребность, очищенная от обид. Денки тянется к нему, и его поцелуй — это не требование, а вопрос, и Серо на него отвечает, больше не сдерживаясь. Его прикосновения теперь уверенные, но всë так же чуткие к каждому вздоху, каждому вздрагиванию. — Всегда, — шепчет Серо в покрасневшее ухо, прижимается ближе, скользя руками по талии, пока губы изучают изгиб шеи.