Captain Rope

АКТ I

6 ОКТЯБРЯ 2014 ГОДА

СПЕЦОПЕРАЦИЯ «ОХОТА» КАНДАГАР, АФГАНИСТАН

МЕСТНОЕ ВРЕМЯ: 05:46:32

*НАЧАЛО БРИФИНГА*

      ~Карты Кандагара, краткая раскладка южного района — места действий, картинка — со спутника. Звук вызова по рации, закрытый канал. Маячок Грэйс, краткая схема проложенного маршрута, начало вступительного диалога~       ///соединение установлено///       Капитан МакТавиш: — Грэйс, ответь.       Лейтенант Грэйс: — Bye, lassie.       ///сброс соединения///       Капитан МакТавиш: — Да твою мать…       ///попытка повторного соединения///       ///помехи///       ///соединение установлено///       Капитан МакТавиш: — Грэйс! Я наизусть знаю твою частоту. В таком дерьме можешь плавать только ты!       Лейтенант Грэйс: — Браво, кэп. Но я не в настроении болтать.       Капитан МакТавиш: — Ты уже начала. Не вздумай отключиться!       Лейтенант Грэйс: — Да что ты, блять, вообще здесь делаешь?       Капитан МакТавиш: — Решил прогуляться.       Лейтенант Грэйс: — Я не составлю тебе компанию.       Капитан МакТавиш: — Не сомневаюсь, Грэйс. Но всё же должен сказать, что с этого момента ОТГ берёт под контроль твою операцию. С Шепардом я договорился, он готов отдать нам ведущую роль.       Лейтенант Грэйс: — Слышать не хочу. Валите отсюда. Это — мои проблемы.       Капитан МакТавиш: — Уже нет.       Лейтенант Грэйс: — Засранцы…       ///сброс соединения///       ~Протяжный гудок, затихание рации, фотографии с дрона с примерным расположением целей — оценка с тепловизора, перемещение основной камеры в визоры протагониста~

*КОНЕЦ БРИФИНГА*

***

      В проклятой войной пустыне погода завсегда была невыносимой. Стоял пышущий знойной жарой день с постоянно сияющим в небе солнцем. Адские лучи с виду дружелюбной звезды выжигали бескрайние песчаные моря, в которых покоились обломки зданий и остатки чьих-то трупов. Сухой воздух вытягивал влагу отовсюду, будь это хотя бы только что выступившая капелька пота на лице — она испарялась в считанное мгновение. Ночи здесь всегда были чёрными и грязными. Длинные и мерзкие, они любили скрипеть на зубах кровью и пылью, оставаясь во рту горьким послевкусием. Однако к этому вкусу приходилось быстро привыкать, а вскоре после ты просто переставал его замечать — песок и кровь здесь были повсюду, и не стать их частью за всё своё пребывание в этом месте было просто невозможно.       Цивилизация давным-давно отступила перед лицом жестокой войны и бежала в мирные города далеко отсюда. Здесь больше не оставалось ничего человеческого, ничего реального и ничего настоящего. Разве что слабый ветер, поднимающийся лишь иногда, продолжал петь глухую песнь пустыни. Он почти мирно гулял по изломанным скелетам зданий, метя по земле своими шуршащими вихрями. Местами даже пытался убаюкать, был вкрадчив и монотонен, но здешним призракам всё равно было не до сна. Засыпать нельзя, и в этом случае отлично помогали сигареты и фенотропил. Кофе, припрятанный на дне полевого рюкзака, мерзкий — сухая дрянь в пакетиках, пустышка. Он тоже скрипел на зубах, когда приходилось его пить. Но этот кофе был всяко лучше здешней воды — мутной, грязной и ужасно вонючей. Вода из снаряжения давно закончилась, а таблетки нужно было чем-то запивать, поэтому периодически приходилось импровизировать.       После дневной духоты всякий раз наступал не менее жаркий и не менее опасный вечер. Осенью существовать в Афганистане было порядком проще, нежели летом, хотя свои изъяны всё равно сохранялись. Было легче, разумеется, но не намного. В ночи, когда бушевали вихри, порождая песчаные бури, приходилось тщательно прикрывать лицо и глаза, а это плохо влияло на возможность видеть. Хотя со временем это и вошло в привычку — привыкать приходилось долго. Единственное спасение — по вечерам дыхание становилось легче, воздух — свежее, и казалось, что было можно закрыть глаза, вслушаться в эти монотонные песни ветра и задремать, не меняя позы. Делать этого по понятным причинам было нельзя, и с этим снова приходилось свыкаться. В общем-то, в Кандагаре погода всегда была очень изменчива. Погода, но не пески.       — База, есть ли в моём квадрате ещё бомбардировщики? — змеиным шёпотом спросила Грэйс, связываясь с командованием по рации.       Однако в рации — тишина. Лейтенант не услышала в ответ ни единого слова, даже треска не было слышно. А это могло означать только одно — в районе её местоположения не было связи. Смирившись, Грэйс лезет в карман армейских брюк привычным отточенным движением — таким, что даже жетоны на шее не звенят. Затем она выдавливает из пластинки маленькую белую таблетку, кладёт ту на язык и запивает несколькими каплями мутноватой воды — так называемым «кофе» — из полевой фляги. Спустя минуту наступает облегчение, и сон в привычной манере уходит. Теперь Грэйс, кажется, начала понимать, почему рядовые солдаты Второй Мировой и большинства других войн нередко принимали амфетамин, идя в бой. Это искореняло даже малейший страх, желание сна, дарило контролируемую эйфорию, которая придавала силы и возможность сражаться дальше.       Когда зрение возвращается в норму, лейтенант прижимает к плечу приклад своей винтовки и смотрит в её оптику. В прицеле всё ещё только ночь, только звёзды, и лишь где-то вдали поднимается и оседает зарево взрывов. Там были ещё бомбардировщики. Раньше дальние залпы заставляли её вздрагивать, мерцая в иссушенном сознании хлопками фейерверков, но три обстрела назад, когда Грэйс случайно оказалась слишком близко, громкие звуки исчезли и до сих пор больше не возвращались. Слух сошёл на нет, и до настоящего момента ей это было только на руку. Она знала, что это скоро пройдёт, поэтому не волновалась. Теперь, в целом, стало тише, спокойнее, и даже как будто обострилось зрение. Можно было не услышать, как сзади подкрадётся боевик, но так было априори только интереснее. Так сама смерть ходила ближе.       Оптика снайперской винтовки вдруг часто замелькала в тёмном пространстве ночи, уловив огоньки секунду назад пролетевшего над головой вертолёта. Моргнув, лейтенант бросила взгляд на внешнюю линзу, став испытывать какое-то мрачное удовлетворение от того, что не смогла узнать отражённого в нём человека. Там уже больше не лейтенант первого класса одного из передовых отрядов канадского спецназа по имени Анна Грэйс — там кто-то похудевший, смуглый, с резкими складками между бровей и непривычно заострёнными чертами лица. На её суровом лице застывшей маской просачивалось явное утомление — тёмные круги под глазами и потускневшая кожа с отёчностью. Это одновременно пугало и дарило какое-то успокоение, хотя и ей не было до этого никакого дела. Сейчас всё её внимание было направленно на другое.       Грэйс здесь уже почти девятые сутки. Зачистка местной контрабанды и поиск самого Аль-Абаса — местного криминального авторитета, за которым и гонялся CSOR — не уложились во временные рамки, но о подкреплении или ином сообщении о помощи не могло быть и речи. Связи не было, да и вся её спецоперация — это осознанное самоубийство, на которое она подписалась добровольно. Перед десятками и сотнями вооружённых талибов, разумеется, у неё не было и шанса, но почему-то до сих пор у неё сохранялась навязчивая идея убить их главного. Улыбнувшись этой мысли, лейтенант сухо облизнула губы и вновь пристально посмотрела в прозрачно-песчаную ночь. Кроме крови и песка, там действительно больше ничего не было. Но ей стало ясно: она — одинокий призрак, и это — её война.

***

      После рассвета почти всегда становилось тоскливо, противно и глухо. Исключение — едва уловимый ветер, который продолжал напевать свою грустную мелодию вынужденного одиночества и совершенной пустоты. Мелодию, которая закралась в сознание Грэйс и напрочь засела там своими повторяющимися вновь и вновь длинными нотами. Светало быстро, и новый день наступал слишком внезапно, не предупреждая и не церемонясь. Температура поднималась так же стремительно, и лейтенант, скривившись от жары, продолжала вглядываться сквозь свою оптику в прозрачно-песчаный день, в котором, кроме песка и грязи, всё ещё ничего не было. Яркое солнце, расплываясь миражом, поднималось всё выше в безоблачном небе. А вот после наступления полудня здесь всё становилось немного по-другому: мир пробуждался окончательно, и казалось, что даже сама война отступала. Казалось, что всё то, что произошло и продолжает происходить, существовало только где-то во снах или в плохих фантазиях ублюдков-политиков и жадных талибов-националистов, устроивших эту войну.       Однако Грэйс точно знала, что война — это такая зараза, которая будет существовать всегда и вне зависимости от времени суток, числа в календаре, месте или чьей-то прихоти. Война — это не имеющий временных рамок приговор, а солдаты — его исполнители.       Голову пекло до солнечного удара, и спасала только армейская кепка, которую Грэйс не снимала от рассвета до заката. Так и продолжалась её командировка: засада — обстрел — горстка трупов — ещё одна непродолжительная перестрелка — идентификация Аль-Абаса — мнимое, но ожидаемое поражение — вынужденный отход… И так уже девятые сутки. Аль-Абаса всё ещё нет. У Грэйс есть его фото, а его ужасные чёрные усы и борода с пустыми жестокими глазами слишком чётко отпечатались в её сознании. Она его ни с кем не перепутает.       После полудня они никогда не появляются. Теперь, после очередного обстрела, можно было спокойно уходить. Собравшись, Грэйс покидает позицию. Она выходит на открытое пространство лишь у большого глубокого колодца. Его не тронул ни один человек из тех, кто проходил через это место, только камень местами был выщерблен. Плеска помятого ведра на дне почти не слышно. Грэйс со слабым усилием достаёт его, смотрит в мутную песчаную воду, налитую до краёв, и затем несёт в своё логово. Это — её вторая лёжка. Первую пришлось поменять из-за продолжительной стычки с боевиками. Грэйс отделалась лишь повреждением мягких тканей в районе левого предплечья — неглубоким ножевым — и ещё парой царапин. Два медицинских комплекта, антисептик, и она снова была как новенькая.       Окна брошенного домика забиты — меры предосторожности. Внутри достаточно уютно: бывшая кровать, книжная полка, напичканная старыми газетами, картами и наркотой, разломанный шкаф, кухня с твёрдым столом и пачкой сигарет, полевой рюкзак со всем военным барахлом, пара американских М16 и несколько полных магазинов для неё. Здесь можно было вполне сносно жить — почти королевские условия. Грэйс уже давно отвыкла материться, пытаясь очистить местную воду. Этой водой можно убить за один раз любой фильтр. Конечно, оставался вариант ещё процедить её через десять тысяч слоёв марли, но в ней всё равно будет попадаться песок, и она будет отдавать непонятной ржавчиной, слишком сильно напоминающей запах свежей крови. Однако чем дольше Грэйс находилась здесь, тем меньше у неё оставалось претензий, и поэтому, уничтожив банку консервов, свой вечерний стакан воды она выпивает почти с наслаждением и медленно, как элитный алкоголь.       Завершив трапезу, Грэйс скидывает полевую военную куртку, рыкнув треснувшей из-за резкого движения ране на предплечье, экономно умывается, быстро делает себе перевязку, расшнуровывает ботинки, стаскивает их и бросает как попало, заваливаясь на кровать. Тело почему-то давно перестало ныть — привыкло ко всему, — но ложиться на старенький матрас и расслабляться всё равно было приятно до одури. В комнате темно, но Грэйс всё равно видит извилины растрескавшейся побелки, пялясь перед сном в потолок. Самое сложное теперь — заснуть, и сразу заснуть крепко. Без желания выпить весь фенотропил, выкурить все сигареты и съесть весь кофе, высыпав его прямо в ведро, лишь бы не спать и не видеть снов. Просто быстро и крепко заснуть, не задумываясь о вероятных последствиях этого сна.       Сегодня Грэйс везёт — во сне она не видит ничего. Ей не снится мама, отчаянно пытавшаяся отговорить её не идти в армию. Ей не снится родная Британия, по которой скучают остатки человеческого в её душе. Ей не снится её напарник, которого она похоронила почти два года назад. Ей не снится заснеженный городок в Германии, горячий глинтвейн и пёстрые фейерверки. Ей не снится дорогой номер в американской гостинице, где она в компании старого друга из морских котиков до беспамятства напивается виски после очередной одиночной операции. Ей не снится спокойная и чистенькая Канада, где вкусный кофе и красивые рассветы за территорией военной базы «Кингстон» в Онтарио. Ей не снятся заснеженные шапки хребтов канадских гор, так сильно напоминающие ей шотландские горы…       Грэйс выныривает из чёрной блаженной пустоты небытия и в очередной раз отмечает, что не спать двое суток подряд — неплохой способ вымотаться так, чтобы не видеть снов. Может быть, благодаря этому даже получится не сойти с ума.

***

      Они появляются после полудня, когда Грэйс уже на полпути к новой контрольной точке.       Лейтенант вновь уверенно смотрит в прицел, уже видя своих будущих жертв. Слева по периметру всё так же находится район катакомб, разбитый после недавней бомбардировки. Справа — ещё руины, оставшиеся некогда от гражданских домов, которые издалека казались похожими на поломанные бетонные столбы. Чуть севернее — та самая пешая группа противника, надвигающаяся к Грэйс по противоположному направлению от зданий, что были размалёваны бессмысленными граффити, на перекрёстке впереди. И везде только жёлтые, жёлтые и жёлтые оттенки.       Грэйс видит и даже, казалось, слышит их. В пустыне слишком пусто, а разговор на незнакомом языке тянется, будто по песку во все стороны и по всем направлениям. Где-то в её рюкзаке болтается истрёпанный разговорник, и она даже пыталась на учить вражеский язык, но на деле ничего существенного из этого не получилось. Она с огромным трудом разбирает их речь, пахнущую кровью и смертью.       Сейчас Грэйс ждёт, когда они немного разойдутся, пальцами левой руки едва ощутимо поглаживая свой жетон — в тысячный раз изучая рельеф своего имени на ощупь. Очередь выстрелов проносится почти незаметно, и она, рефлекторно вернувшись в настоящий момент, устало возится, обыскивая тела и пытаясь убедить себя в реальности происходящего. Аль-Абаса снова нет. Хотя и глупо было ожидать, что он вот так просто стал бы разгуливать по своим владениям, да ещё и в компании своих пешек. Но Грэйс уже давно потеряла здравый смысл. Убить Аль-Абаса. Всё.       Внезапно лейтенант осознаёт, что её недолгой передышке конец. И даже вздрагивает, когда апофеоз событий всё-таки вновь вспыхивает перед глазами, отображаясь в сознании возникшими где-то вдали лицами и голосами. Кровь вмиг приливает к вискам, начиная кипеть в них, и она, быстро ложась, пытается медленно вдохнуть, однако воздух ожидаемо оказывается очень горячим и тяжёлым, что не позволяет ей сделать даже одного полноценного вдоха. И вот она — кульминация. Ей не остаётся ничего, кроме как начать стрелять на поражение…       — Замри, Грэйс, — внезапно в голове, прямо в самом центре, она начинает слышать знакомый голос, который в ту секунду становится для неё чем-то вроде глотка холодной воды. — Группа целей к юго-западу от тебя, — быстро продолжает тот же голос, говоря вкрадчиво и очень чётко. — Около десятка. Они нашли первые тела, бегут в твою сторону. Мы прикроем. Начинай.       — МакТавиш, — с тихой усмешкой отзывается она спустя секунду и переводит прицел в указанном направлении.       В её реплике ясно слышится ещё одно слово — «спасибо», и капитан подмечает это, услышав её первые выстрелы.       Выполнив четыре чётких попадания, Грэйс замедляется, видя, как противники дезориентировались в пространстве, не успев понять, откуда только что прилетела очередь смертельных для их коллег пуль. МакТавиш, также вовлечённый в спецоперацию Гоуст и третий снайпер Скэркроу, оперативно добивают остальных, выбрав более удобные позиции. Чисто. Отлично. Грэйс быстро перебрасывает свою винтовку через плечо, собирает рюкзак и уходит с огневой точки, решаясь проверить тела.       В такие моменты мир особенно сильно напоминает ей какую-нибудь компьютерную игру — убей врага и найдёшь на его трупе полезные штуки. С одной стороны, это и верно — полевой рюкзак мгновенно утяжеляется, едва она решает распотрошить сумку одного из боевиков. А на подобных операциях никогда не бывают лишними оружие, патроны, медикаменты, еда, которую можно сохранить. В кармане последнего убитого врага Грэйс находит две пластинки обезболивающего, оценивающе вертит их в руках и затем тоже суёт в свой карман к сигаретам.       Затем Грэйс отстраняется, аккуратно присаживаясь на одно колено, и, бегло осматриваясь, вновь слышит знакомый голос, который сообщает ей место их встречи. Но этот голос не просит встретиться. Не приказывает. Не объясняет. Не ставит ультиматумов. Он говорит пугающе ровно и точно. Во взгляде Грэйс не меняется ничего, едва она качает головой, повернувшись в сторону, обозначенной посланными ей координатами.       — Чёрт с тобой, кэп, — только и остаётся сказать ей. — Иду.

***

      Они пересекаются только спустя полмили к югу, и за это время ни МакТавишу, ни Грэйс не попадается больше ни одного боевика. Похоже, та компания была последней в этом квадрате. Что ж, тем было лучше, ведь теперь появилось время на передышку и какую-никакую беседу.       Окружающий их пейзаж не становится чем-то выдающимся или выделяющимся среди местной палитры. Разбитый ракетой домик с обвалившейся крышей, самый крайний из этого поселения, огромная площадь впереди и ряд развалин по правому флангу. Грэйс смотрит на МакТавиша в полный рост, но он не говорит ни слова. Он только проникновенно смотрит на неё, и Грэйс продолжает стоять с каменным лицом.       Вокруг них пахнет смертью и кровью, отчётливо и отвратительно, и только осознание этого, говорящее, что мир ещё не перевернулся и всё на своих местах, сдерживает их обоих от первой реплики. В конце концов, Грэйс усаживается на кусок бетона, что валяется рядом, выражение её лица фальшиво, и МакТавиш вдруг ненавидит себя за то, что понимает это. Он подходит ещё на шаг и, сорвавшись, всё-таки начинает первым:       — Я отозвал Гоуста и Скэркроу в квадрат Чарли-12. Они прочешут его и обеспечат нам чистую посадку. Вертолёт будет через 30 минут. Ты летишь с нами.       Плохо вытертые от пота пальцы сильно сжимаются, комкают край грязной формы. Грэйс приоткрывает рот, хочет что-то сказать, но потом губы опять смыкаются — как у рыбы, выброшенной на сушу. МакТавиш же лишь осторожно приставляет свою винтовку к стенке домика, сняв ту с крепкого плеча, и вновь поворачивается к Грэйс. От её молчания внутри медленно раскручивается спираль фитиля.       — Сколько ещё раз я буду спасать тебя? — капитан подходит ближе, смотря на неё сверху вниз.       — Незачем меня спасать, кэп, — грубо выпаливает Грэйс, поднимая подбородок. — Сколько раз я просила не ходить за мной, как ёбаная большая мамочка, а? Ещё и парней своих подставляешь. Ты ведь даже понятия не имеешь, зачем я здесь! — она поджимает губы, но что-то заставляет её продолжить: — Какого чёрта ты кладёшь на облизанный Шепардом во всех местах его любимый «ОТГ» и появляешься здесь со стороны бритов?! Тебя ёбнут, а виноваты будем мы, потому что это Афганско-Канадская кампания. Тратишь, блять, ебучие боеприпасы, снаряжение, рискуешь собственной задницей… А ведь вам даже не заплатят за это дерьмо!       На её шее блестит цепочка с армейским жетоном. Фитиль загорается внутри МакТавиша от её слов, и в иссохшей, выжженной груди потушить его уже нечем. Капитан не собирался и, очевидно, не собирается ничего объяснять или приказывать. Он здесь только для того, чтобы поставить Грэйс перед фактом, который впоследствии если не спасёт, то обязательно продлит её жизнь. В конечном итоге, МакТавишу хватает двадцати секунд, чтобы от этих быстрых слов и собственных мыслей фитиль ярости внутри него прогорел и оставил его сознание в покое.       — Своим парням я пообещал внеочередную премию за эту вылазку, так что не беспокойся, — будто бы невзначай говорит он.       — И всё же?       — Твои коллеги в CSOR забили тревогу после вашего второго поражения в Афганистане, — капитан неслышно вздыхает, смотря ей прямо в глаза. — Генерал Шепард отказал Канаде в содействии, но всё равно дал наводку на местного главгада. Вы должны были разработать третью часть спецоперации, но вдруг сюда отправляют одну тебя, и, по всей видимости, неофициально, а хотя такого приказа нет и не было, — он качает головой, поджав губы. — И я даже спрашивать не буду, как ты оказалась здесь, да ещё и в одиночку.       Грэйс хватает губами воздух, хрипит, косится в сторону, не веря в его слова. И только спустя несколько секунд всё-таки спрашивает:       — Как ты узнал?       — Всё по той же наводке от генерала, которая пришла к нам спустя пять дней после твоего прибытия сюда, — ответил МакТавиш. — Я отправил запрос вашему начальству, не ставя Шепарда в известность, да, но почему-то сразу понял, что ты здесь. Но, Грэйс, одна! Чем ты только думала?!       — Кэп… — Грэйс поднимается, чтобы уйти, но МакТавиш делает шаг навстречу, не позволив ей этого.       В его глазах бегают маленькие искорки, а привычный голубой цвет сменяется странным серым, неприветливым, почти грязным в этом дневном свете, как чёртовы афганские пески, но Грэйс всё равно отчаянно ищет в них ответ на то, почему он не отпускает её. Почему не даёт уйти. Почему спасает снова и снова. Казалось бы, это такой очевидный ответ, который лежит прямо на поверхности, и всё равно она его не видит. Грэйс боится его увидеть, боится его признать. Наконец, капитан озвучивает свою главную новость:       — Твой перевод в «ОТГ» подтверждён, — говорит он ей, и голос его совсем незнакомый, севший от усталости и беспокойства.       — Что?       — Я устал бегать за тобой по всему миру, — продолжил МакТавиш. Грэйс дёрнулась, когда его пальцы коснулись её раны на предплечье. — Хватит искать смерти, — он смотрел ей прямо в глаза. — Тем более, такими безумными способами.       Стоило Грэйс сделать ещё один шаг навстречу, как в глазах капитана стало отражаться какое-то непонятное отрицание. Грэйс больше не задавала никаких вопросов, потому что они просто не формулировались в её голове. Хотя теперь она больше не была уверена в значимости вопросов, как не была уверена и в том, что вообще ещё оставалась способна вести диалог с МакТавишем. В какое-то мгновение Грэйс начало казаться, что если капитан захочет ответов, то она, если и ответит, то получит от них вторую контузию и оглохнет совсем.       Ничего не остаётся, кроме молчания. В конце концов, МакТавиш не выдерживает и начинает говорить первым, но на этот раз очень тихо и осторожно:       — Грэйс, — он снова смотрит на неё, и говорит таким тоном, что все возражения умирают, не успев родиться. — Мы поможем тебе закончить с этим. Я помогу. Но если тебе всё-таки не удастся умереть за следующие полгода, давай сделаем это вдвоём, — объясняет с грустной ухмылкой. — Поедем в Калифорнию и вместе прыгнем с крыши той базы, где мы впервые встретились после собрания, которое оба просрали? Назло войне. Назло не от пуль или осколков. Идёт?       А ведь она не говорила ему об этом ранее. Она вообще не просила о помощи или об одолжении. Зато теперь всё стало так ясно и просто, что больше не хотелось спрашивать, зачем это было нужно МакТавишу. Всё стало ещё более очевиднее, чем было до этого.       — Я так понимаю, выбора у меня нет?       Капитан только уверенно кивает, смотря на неё.       — Нет, — подтверждает он.       Грэйс больно улыбается и с силой толкает его в плечо. МакТавиш не двигается, устало кивнув. Она знает, что согласилась, хорошо понимая, что, должно быть, это всё ещё не конец.       Начало конца.

***

      ДАТА И ВРЕМЯ НАЧАЛА СПЕЦОПЕРАЦИИ: 7 ОКТЯБРЯ 2014, 12:03 A.M.       КОД СПЕЦОПЕРАЦИИ: 230-120-04       МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ: КАНДАГАР, АФГАНИСТАН       ОБЪЕКТ: БАСИЛЬ АЛЬ-АБАС       СТАТУС: НЕЙТРАЛИЗОВАН       ДАТА И ВРЕМЯ ОКОНЧАНИЯ СПЕЦОПЕРАЦИИ: 17 ОКТЯБРЯ 2014, 06:47 Р.М.       ИСХОД СПЕЦОПЕРАЦИИ: МИССИЯ ВЫПОЛНЕНА