Первый среди равных

Приезжают люди. Забирают трупы. Музыка снова играет, словно и не произошло ничего. Вадим только глаз оторвать не может от бордового пятна на плитке, которое замывает уборщица, но, кажется, только сильнее размазывает. — За ребят, — еще один тост не чокаясь. Капли катятся мимо рта, пачкают ворот рубашки. Вадим то и дело находит себя замершим, со взглядом, уставившимся в проход, словно там всё ещё лежит тело. Трясёт белобрысой головой и пытается хоть в ком-то из собеседников найти то же беспокойство. Ни черта. Только Волков смолит сигарету за сигаретой, усевшись, как коршун, на высокий барный стул. А по лбу так и ползут морщины — думает. Вадим думать не хочет, уж точно не о том, что у него на глазах человека застрелили. Всю жизнь от войны бежал с тех пор, как отца подстрелили в Афгане. Из армии контрактной ушел, в институт поступил, отучился. Жить спокойно думал, детишек воспитывать. А война сама его нашла, уличная, без званий и стратегий, зато со стрельбой и кровью. Судьбой это считать или проклятьем — не ясно. Стопка, ещё и ещё. Юра по плечу бьет: — Я ж убить тебя думал, малой! — в тридцать два лыбится. А алкоголя столько в крови, что «убить» и «тебя» в одном предложении не пугают даже. — Нельзя меня, — тянет певучи, — я, если денег мамке отправлять не буду, у неё квартиру отберут. А на улице она быстро помрёт, у неё с молодости почки застужены. Нельзя меня убивать. И все так интересно складывается, будто для кого-то кроме Вадима мама его — действительно внушительный довод. Вон, сегодня три мамы таких остались без сыновей, и ничего, никто и бровью не повёл. — Не, — в ответ пьяное слышится, — нам ещё в Китай ехать закупать товар! — Свой ты, свой! — гогот, общий, гулкий, складный. Словно не бандиты, словно дяди и тёти со всех городов России съехались, которых не видел никогда. Вадим поет, танцует, забывает обо всём, с размаху локтем роняет вазу с цветами и почти сразу же бутылку коньяка. «Родственники» только громче торжествуют, будто во всём ресторане один единственный бандит. Тот, что бутылку полупустую поднимает со стола, за плечо дёргает на себя, смотрит словно осуждающе. — Домой пора. Ты где живешь? — полушёпотом, чтобы сквозь шум просочилось в чужую голову. — В Ростове я, — Вадим руку свою инстинктивно поверх чужой кисти кладёт, чувствует, как палец с высокого перстня соскальзывает, и как тело словно прошибает током. «Как трюк с апельсином и ложкой серебряной», — думает. — Здесь где живёшь? — брови густые темные ползут к переносице, слышится громкий вздох. Вадим чувствует огромное желание сказать то, что нужно, дом, адрес, квартиру, подъезд, но выходит только головой из стороны в сторону мотнуть. — В Ростове-на-Дону живу, — он и сам хмурится, словно не до конца уверенный, словно строгий взгляд карих глаз способен во всем переубедить, загипнотизировать на любое действие. — И что мне теперь с ним делать? Девчонкам на растерзание бросить? — вопрошает Олег, запоздало одернув руку, когда телесный контакт начинает прожигать кожу сильнее взглядов. — Не надо, он здесь всё заблюет! — молит блондинка, вытирая салфетками пролитый алкоголь. — Так с нами пускай в сауну езжает, — красный как помидор от выпитого предлагает Андрей, — свой же! «Свой», — единогласным гулом звучит в ответ. И тот самый «свой» согласно кивает заодно.

***

— Марин, может, девочки твои приглядят? Мне пора, — Волков из парилки выглядывает пунцово-красный. Не первый уже заход. Женщина выметает веником остатки веселья: битое стекло, табак, рассыпавшиеся блестящие тени одной из шлюх. — Он живой хоть? Ты, Олег, мужик хороший, но черт тебя знает. Не моргнешь ведь, тело повесишь, — Марина — баба умная, хоть и длинноногая и грудастая. Быстро ноги раздвигать перестала, девочек своих набрала и стала «логистом» работать. А с тех пор как сауну открыть помогли, так дела вообще в гору пошли. — Нашатыря принеси да проверь, — предлагает Олег, выбравшись всё же из парной без полотенца даже. — Ну, че уставилась? Фрукты только оставь. Волков опускается в бассейн по грудь, положив руки локтями на борт. Смотрит на бессознательное тело и длинные ноги, что тянутся по дну в прозрачной воде. Этот, ей-богу, затылком одним на «берегу» лежит — дерни за ногу немного, и утопнет. А там - в лес и «Нет тела — нет дела» — поговорка известная всем. Только поводов достаточных нет, чтобы тушу такую на себе куда-то тащить — всё в теории, как разминка для мозга. Тут речка через дорогу, Фонтанка, можно камень на шею и с моста уронить, тоже вариант. А если вдохнет, и вода попадёт в лёгкие, то можно и без камня — так утонет. Олег хватает персик, спивается зубами, эти — сочные, нектар так и течёт по шее. Вытягивает ногу под водой, касаясь пальцами голени, потом пинает слегка — никакой реакции. «Может, правда перепил да сдох», — невольно думает и, отложив фрукт, наклоняется, ныряет, тянет за щиколотки в воду. Секунда. Выныривают они одновременно. Вадим, испуганно распахнув глаза, Олег с криком: — Мариш, не надо нашатырь. Живой. — Живой? — у Вадима уже переспрашивает и снова хватает персик. А у того в глазах картина как с полотен эпохи Возрождения, сюжет библейский, по крайней мере, по пояс. Адам. Персик вместо яблока. А ещё очень хочется согрешить. Капли воды катятся вниз с густых и тёмных волос. Теряются во вьющихся волосках на груди. От пунцово-красной кожи идёт пар, от воды, и, кажется, у Вадима у самого мозг начинает закипать. Ссыхается, сжимается до размера грецкого ореха, потому что вся кровь в другое место стекает. Волков встаёт, выходит из воды, всё как в замедленной съёмке, словно по кадрам, говорит что-то, но разобрать сквозь глухие удары собственного сердца ничего не выходит. Дыхание учащается, это всё походит на странный приступ, паническую атаку, может, даже какой-то неизлечимый синдром: если бы не стоящий колом член, Вадим точно бы испугался и умолял звонить в скорую. А так, только смотрит голодно, жадно, испуганно. Следит за тем, как елозит белое полотенце по загорелой коже, как расправляются заминки на рубашке, стоит её надеть, как сходится молния на брюках, прикрывая тёмные густые волосы в паху. И за тем, как Волков выходит из душного помещения сауны, тоже следит. Вадим дышит глубоко и часто, хватается одной рукой за голову, второй за член, глаза жмурит до звёздочек, прежде чем слышит знакомым голосом: «Вадь?» Стаська в тапочках стоит, в белье не парадном, смотрит изучающе. — Меня мамка за утопленником Олеговым следить послала, а ты, я смотрю, живой ещё, — здоровается она, присаживаясь на бортик и спуская ноги в воду. Тоже персик хватает, засранка. — Я, это, — розовеет Вадим, нагибается вперёд, забирая из цепких девичьих рук фрукт, — влюбился, кажется. — В девочек наших? Я-то думала, мой будешь! — смеётся Стаська, а в голосе нотки беспокойства проскальзывают. И Вадим целиком и полностью его оправдывает, отвечая: — Нет, Стась, в клиента твоего, — прежде чем с головой нырнуть в бассейн.

***

Они становятся ближе, как станция «МИР» и корабль с провизией, который непременно должен к ней пристыковаться. Банки икры сменяются воротами ресторана, в котором Волков ужинает чуть ли не каждый вечер. Девчонки-певички, одинаковые на лица, теперь кажутся разными, и Вадим даже знает их по именам. На воротах он стоит недолго — на смену быстро приходит едва выпустившийся из школы пацаненок с «кандидатом в мастера», а он идет вверх по бандитско-карьерной, внутрь самого ресторана. Следит, чтобы к девчонкам за просто так не приставал, и раз в неделю забирает у директора процент с выручки, чтобы Волкову передать. Больше не пьет, исправно шлет купюры матери в конверте и, кажется, даже сумеет выкупить квартиру меньше чем за год. Коллекторы давно не приходили, инфляция бешеная, а матушка так и переводит доллары в рубли под конец недели, сетуя, что хлеб подорожал вдвое, и что Вадим явно связался с плохими людьми, коли письма шлет дорогие, заказные, а не обычные. «Мама, не обижают меня», — и точка красноречивая. Не хватает только: «Олег хороший, он без повода людей не убивает. На прошлой неделе вот всего одного пришил. Правда». Олег хороший. Это должно волновать сильнее всего. Он оставляет официантам на чай, поднимает гонорар Вадиму чуть ли не раз в неделю, правда, и обязанности дополнительные дает. «Завтра человек придет, если опять мало будет, ты его прессани», — что бы это ни значило. — Нас менты накрыли. Товар забрали. Я на следующей отдам! — Вадим видит охотничий ножик в заднем кармане, широкие зрачки и реакцию, которой, можно сказать, вовсе нет. Не опасен. — А на этой что? — пересчитывает бумажки, прикидывая, что за один ужин Волков, пожалуй, пачку побольше оставляет. Нехорошо босса на диету сажать по таким пустякам. — Вот ещё, — мужичок роется в карманах слишком долго. Внимает пару смятых бумажек и мелочь. Вадим смотрит на его руку и видит браслет золотой, потертый и старый. Кивает головой, скорее самому себе, и вместо копеечной подачки дергает его с запястья, разорвав звенья. — Это пойдет. Неделю полежит, не выкупишь — в ломбард сдадим, — утверждает, выслушивая несвязную речь про «верни, это наследство мое». — Не верну, а захочешь отобрать, шею выверну, — Вадим говорит не всерьёз, почти смеясь, но мужичок отчего-то верит. Отчего, Вад понимает только под вечер, взглянув на себя в зеркало: слегка отросшая щетина — бриться с этой работой почти некогда, вместо старых затертых треников — светло-серые штаны с высокой посадкой, тонкий летний пиджак без подкладки, под которым отчетливо видны очертания пистолета. Тот-то не знает, что оружие разряжено, и что патроны аж в подсобке лежат. Об этом вообще один Волков знает, кивнувший на скромное: «Я не буду стрелять», — мол, ладно, жизнь твоя, помрешь, так сам виноват, но если из-за этого люди мои пострадают, я тебе ногу сам прострелю. Высокий доход всегда сопряжен с высоким риском — это Вадим понимал. Но возможность помочь матери, жить безбедно и наблюдать за тем, как Олег вечером браслетик гоняет меж пальцами, ухмыляясь чему-то своему, кажется, того стоила. Олег хороший — засевшая мысль в голове, как самый серьёзный повод для волнения. Разве может быть хорошим тот, кто отдает приказ спрятать труп? Кто на полресторана орет, что быки — полные долбоебы, если завалили мента? Кто наматывает на палец тонкий золотой браслет, семейную реликвию, и заявляет: «В кольцо переплавить отдам», решив обещанную неделю не ждать. Кто оставляет синяки на девичьем теле, а на протянутые деньги отвечает: «Оставь себе». Отвечает так, с ухмылкой легкой, пьяно слегка и чуть более мягко и медленно, что хоть патроны в пистолет вставляй, хоть ошейник надевай и ходи по команде рядом. А он видит, будто на лбу написано, хотя не может, — Вадим умывался точно перед приходом Волкова, — достает из кармана еще стопку налички, кладет на стол, в глаза смотрит хмельно, строго, но с какой-то странной добротой: — Убери его, а? Он меня совсем задолбал. А Вадим кивает, словно не он месяц назад напивался тут, увидев впервые в жизни смерть от огнестрела, словно не он патроны выкладывал в ящик и запирал на ключ. Словно не он бежал от войны, от свинцовых пуль, словно они его здесь — в Петербурге, на каменном острове, не догнали. Словно Олег все еще хороший, несмотря на то, что просит человека убить.

***

Выстрел. Выстрел. Еще один. Он до последнего верил, что не спустит курок, не справится. Питерский закоулок, такой темный, что даже собаки нос в него не суют — для них здесь еды нет. Здесь они — еда для героиновых наркоманов. Вадим видел кости, когда еще не настолько стемнело. Он хватается за капюшон спортивного костюма, тянет, вытаскивая под фонарь. Самого воротит до жути. На небе сгущаются тучи. Спичка. Вторая. Третья. Руки трясутся. Поджечь удается только спустя полкоробка, когда уже моросит дождь. Синтетическая ткань вспыхивает так, словно пропитана бензином. Вадим думает, что стоило снять, приспустить хотя бы, чтобы псы, сбежавшиеся на запах горелого мяса, не траванулись. Ему бы чувствовать себя богом, замыкающим пищевую цепь, но он только чувствует, что блеванёт сейчас. Вся дорога от трупа до ресторана в желчи. Вад оставляет свои генетические следы на поребриках, возле мусорки и даже на пешеходном переходе. Его лихорадит. Пот течет ручьем. Бросает то в жар, то в холод. Словно свинец — отрава, а он её прожевал и проглотил. Организм отторгает реальность, хоть себе пулю в висок пускай. Он бы так и сделал, наверное, если бы на адреналине всю обойму не выпустил. В подворотне лежит тело. В нем пять лишних дырок от пуль. Его объедают собаки. На руках нет крови, только запах пороха и следы собственного завтрака с примесью желудочного сока. Монетку из его руки не берет даже вратарь на входе. Лицо кривит и рукой машет — мол, так заходи. В Полярном сегодня шумно. Свадьбу празднуют. Комар вертит свою жену на руках, беременную, говорит, что хочет двойню. Двух пацанов. Певички поют о радостном, охмелевшие, мимо нот. Вадим на этом празднике жизни выглядит побитой псиной, голодной до одобрения. Глазами ищет Олега, готовый душу наизнанку вывернуть: «Я человека убил. Для тебя. Убил. Понимаешь же?» Волков понимает. Понимает все, подзывая жестом, без слов, точно пса — кивает головой и хлопает по соседнему стулу, мол, присаживайся. Шаги пьяные. На Вадима гости оглядываются, словно он из мертвых воскрес — бледный и мокрый весь, пот стекает со лба, капает в приоткрытый рот. Нужно взять салфетку, вытереть, привести себя в порядок, выдохнуть, выпить и уснуть. Заставить себя поверить, что приснилось, привиделось. Но он оступается, шатается, словно не о стул запнулся, а разучился ходить. Валится на колени. Глаза глубокие, черные, смотрят прямо в душу. Вадим смотрит в ответ. Он бы не удивился, окажись Волков цыганом, приворожи его. Они, кажется, все здесь такие, привороженные. Пляшут под его дудку, слова боятся сказать. Сухая кисть гладит по лбу, стирая пот вместо салфетки, давит на висок и прижимает к темной ткани, обтянувшей бедро. Волков все понимает. Понимает, что Вадим — псина, стоит на коленях перед ним, ластится, стоит по загривку почесать. А что за это нужно сделать: принести палку или человека убить — невелика разница. — Ты молодец. — Тихое, почти одними губами. Вадим не уверен, что слышит звук, возможно, ему кажется, он додумывает. Олег гладит по щеке, цепляет подбородок пальцами, приподнимая слегка вверх, и другой рукой подносит к губам бокал: — Садись. Выпьем за молодых. И Вадим пьет, пьет так, как никогда не пил. Стакан за стаканом, мешая градус, алкоголь, выплевывая остатки еды из своего желудка. Пьет, пока мир не перестает существовать, плясать и кружиться. Пока не наступает темнота, тихая и пустая. Вадим чувствует только, как грубые пальцы елозят по затылку, чешут за ухом, выводят узоры. И почти уверен, что слышит: «Хороший мальчик», сказанное перед тем, как Олег встает, со скрипом отодвигая стул. Хочется за руку схватить, попросить еще этой ласки и похвалы, сказать, что убьет любого и сколько надо, но рука не шевелится, и нет сил открыть рот, да что уж рот — не выходит веки поднять, посмотреть, далеко ли Волков ушел, вернется ли или бросит его прямо тут, посреди свадьбы за огромным накрытым столом, пьяного и в собственной рвоте. Бросит. Уйдет — выясняет на утро Вадим, ощущая каждой клеточкой тела, как гудит голова от ругани уборщиц. «Праздник кончился давно», — делает он вывод, оглянувшись по сторонам. С плеч с шорохом падает малиновый пиджак, испачканный слюнями и виски. А на указательном пальце очень странно ощущается широкое золотое кольцо, пережавшее сосуды почти до посинения. Вадим полдня возится, перекатывая его с пальца на палец, пока то идеально удобно не садится на безымянный правой руки. Вечером, перед приходом Волкова в ресторан, Вадим переодевает его на левую.