Первый среди равных

— Палку перегибаешь, Волк, — засевшее где-то на подкорке. Олег смолит одну за другой. Каждая сигарета — как дырка в легком размером с палец — его так врачи пугали, не особо успешно, как оказалось. За вечер не легкие — решето. С годами только больше курить начинаешь, когда мелочь по карманам больше не нужно собирать на новую пачку. Волков пустую сминает, кидает в урну и открывает новую. — Тебе же было, кого послать, а ты человека портишь, — Комар смотрит с осуждением, оборзевший в честь праздника. Волков его не ударит, не убьет и даже не обматерит. Такие как они, приютские, знают, что родители, пусть даже будущие, неприкосновенны. Это в молодых можно палить, в бесхозных. — Как тебя тогда? — есть вещи, которые не прощают с годами. Например, к другу детства заявиться на порог, когда за тобой головорезы идут хвостом. Олег не хотел втягивать, только нож попросить хотел, а получил с десяток колотых на чужом теле за собственную шкуру. Они тогда были совсем нищими, обобрали трупы до нитки. Даже штаны не порченые содрали, постирали и долго решали, кому носить. Той ночью первые трупы появились в Тарховском лесу. Теперь количество могил давно перевалило за сотню: одиночных и братских. Ничем не помеченных, без крестов, памятников и оградок. Олег и сам не знает их все, уж тем более, кто в какую яму закопан. Только первый десяток помнит и даже пьяный и с завязанными глазами может найти. Юра мотает головой совершенно справедливо. Не как его. Не вынужденно и не по ошибке. Волков сердце и совесть потерял давно, теперь невинному человеку наживую суставы выворачивает из чувства личной симпатии и от скуки. Через дорогу останавливается черная машина, похожая на инкассаторскую. Выходит пара ребят с лопатами. Отчет простой: «Прибрали». Волков только этого и ждал, потягивая дым темным октябрьским вечером, продрогший теперь почти до костей. Он прячет руки в карманы брюк, прощается, идет квартал пешком до старой квартирки в трехэтажном доме. Олег всю площадку скупил. Соединил три квартиры, сделал ремонт, но ночует почти всегда в одной, отдельной, старой маленькой и растрепанной. Просто, чтобы вскочив посреди ночи от шороха за окном, меньше комнат проверять и быстрее обратно в постель ложиться. Он хвалит себя за эти предосторожности, когда спустя неделю в окно той большой квартиры кидают самодельную гранату. Трещит фундамент. Гудит весь дом. Кумарин так объявляет войну — понимает Олег, впервые вскакивая среди ночи по поводу, не по пустяку. Возвращаться ночевать туда Олег больше не будет, скитаясь по многочисленным отелям и базам отдыха без приглашений и предупреждений, став к тридцати снова бездомным. Возвращаться не будет до тех пор, пока не выиграет эту войну. — Крепость отстраиваешь? — смеется Берлин, когда каменный остров заполоняет вооруженная охрана. Патронов через границу везут втрое больше обычного, боевых. Напряжение, кажется, висит над всем Питером. Люди эмпатичные, чувствуют назревающее, боятся войны, настоящей, в которой умирают не только солдаты. Волков тоже боится и хочет ее избежать, не понимая, когда мечты о безбедной жизни привели его к тому, чтобы полком из двух тысяч молодых борцов-спортсменов-бандитов руководить. — Стену, — смеется Олег в ответ, — Берлинскую. Как корабль назовешь, говорится. Молчится, точнее, когда ее прорывают. По всем радиостанциям новости, что стреляют, что опасно. Машины полиции по периметру стоят — в гущу событий менты боятся заехать. У них тут «кошки-мышки», хотя Олег предпочел бы в «Ну, погоди» играть. Шаги быстрые вниз по лестнице, он только мельком смотрит в окно, замечая, как снимают двух ребят у главного входа в отель. — Андрей, подъем! — волочит пьяного, схватив за шкирку, в честь кого стена в шутку названа. Его же ребята стоят. Его ребята вместе со «стеной» падают. Забирать некогда, забирать некому. К утру стихнет все, поедут скорые и реанимации, полиция поедет. А через пару дней начнется парад катафалков по городу. — Идем к заднему. Давай, шевелись! Олег с детства плохо играл в прятки. И вот опять. Холод на улице нечеловеческий. Пар изо рта валит, пока он в тапках до машины идет, скользит, скорее. Слышится рев мотора из-за угла, слышатся выстрелы. — Дюх, живо, блядь! — ключ зажигания, Волков открывает дверь пассажирской. Старается дышать и считать. Когда так часто убиваешь людей, забываешь, что смерть — это страшно. Хоть открытку Куму отправляй с благодарностью — напомнил, услужил. Картинка четкая. Свет фар. Три выстрела. Берлин пал вместе со своей стеной. Пули врезаются в открытую дверь авто, Олег газует, не закрывая. Едет дворами, петляет, чувствуя, как задницу машины заносит на поворотах, как ногти врезаются в руль и зубы стучат от холода. Окна выбили. В Полярном всегда есть люди. И оружие есть всегда. Там в подвале и хранят, пока без надобности. По капоту стреляют несколько раз охранники, выбивают фары, только потом видят его номера. — Все в здание. Занять позиции у окон, закрыть ворота, — побитая тачка остается по ту сторону металлической конструкции. Олег дышит часто, хватается за перила, бежит в подвал, словно, чтобы хоть как-то выдохнуть, нужно на себя килограмм двести АК повесить. Его на выходе уже, напуганного и на взводе, ловит Кирпич. По плечу трепет — мол, отдохни, отсидись, справляются. Под нос бутылку сует. Сидеть в подвале Олег не соглашается. Олег соглашается пить.

***

Пить залпом. Так, чтобы горло жгло, чтобы кашлять потом, вытирая рот от слюней рукавом. Олег в домашнем, даже не так, в наскоро накинутом на голое тело спортивном костюме. Косеет почти сразу, тараня бедром неаккуратно поставленный столик: — Вот блядство! — зал в глубине здания, без окон, но выстрелы почти со всех сторон все равно слышны. Словно рыбки в консервной банке. Оборону держат хорошо — волноваться пока не о чем. Олег сшибает со стола вазу с цветами и сам садится поверх, делает еще несколько глотков виски и швыряет в девчонок фарфоровой кружкой. — Хули замолкли. Поем! — они не шевелятся, кажется, даже не смотрят в его сторону, выводя из себя. Очередь выстрелов идет по полу, пыль от разбитой плитки клубами летит вверх: — Запели, бляди! «Мне говорят, ты сошла с ума, а я говорю — разберусь сама. Уж как-нибудь разберусь без вас, если дело касается серых глаз», — тихо и неуверенно из угла комнаты звучит, пока другая девчонка не включает микрофон в розетку, доползая до нее на карачках. Олег смотрит на её широкие бедра и чувствует, как кровь в висках пульсирует. Нужно спустить пар. Подзывает девчонку жестом. Приспускает штаны, шире раскинув бедра. — Соси, — командует строго. Член еще мягкий, сморщившийся от холода. Танцовщица мотает головой. Зря. Выстрелы — как марш, как симфония, не утихают, гудят на фоне, задавая ритм. Подруга заканчивает песню, тут же запевая другую: «Позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи...» - пока пальцы Олеговы грубо смыкаются за девичьем затылке, тянут за волосы вниз. Она всхлипывает, кажется, плачет. — От девчонки отстань. Видишь же, не хочет, — как гром среди ясного неба. Глаза темные и пустые мечутся вверх, пальцы в волосах сжимаются только сильнее, до звонкого вскрика. Когда псина гавкает без команды — ей подрезают связки. — А кто хочет? Ты, может, в очереди жопу подставить стоишь? — Олег хочет получить испуг, смирение во взгляде, словно поднятый белый флаг, а получает кивок. Странная жертвенность. Вадим огромный, ему проще ствол к виску подставить и скомандовать, чем насильно разложить. Олег так и делает, слыша, как цокот девичьих каблуков перемежается со звуками выстрелов, музыкой и пением: — Ложись. Подставляй. Стол холодный, дорогой, каменный. Зеленые круги мрамора расходятся в стороны, выглядывают из-за сползшей шелковой скатерти. Холоднее ощущается только дуло у виска и взгляд. Вадима не треплют по шерсти, не глядят и не ласкают — он провинившийся пес. «Я сегодня немного пьян и не сяду уже за руль, закрывается ресторан, обнимает ночной июль», — дрожащим голосом, почти навзрыд. — Хороним кого-то?! — Олег ругается, хотя это не далеко от правды. Просто похороны не сегодня. Сегодня одна лишь смерть. Музыка становится громче. Девчонки обнимают одна другую, обе дрожат и обе поют вразнобой. Волков дергает вниз чужие штаны, харкает на руку, размазывая слюну вдоль по члену. Ко входу пристраивается, свободной рукой отводя в сторону бедро. Толкается и ни черта. Член слишком мягкий. Дырка слишком узкая. — Масла принеси, официант! — у Вадима поджимаются яйца от ледяной руки на бедре. Кровь звенит в ушах так, что пуль почти и не слышно. Слышно только Олега и музыку. Больше ничего. Масло холодное, замороженное, плавится, соприкасаясь с кожей, кубиком входит внутрь, заставляя от странного ощущения закусить губу. Оно становится жидким мгновенно, начинает вытекать наружу, несмотря на попытку все удержать, а над ухом слышится громкий вздох: — Какая же ты блядь… — мозолистые пальцы собирают потеки с бёдер, пропихивают жидкость обратно внутрь. Вадим высокий, настолько, что, лежа грудью на столе, приходится подгибать колени, чтобы носками ботинок упереться в пол. Он, развалившись, разложив руки локтями в стороны, занимает добрую половину плоскости. Не дёргается, и эта покорность заводит сильнее крика любой девчонки. Волков скалится, и этот оскал видно даже по свежевыбритому затылку, по ползущим от шеи вверх буграм кожи. Растирает масло по привставшему члену, кладет между широких лопаток ствол и, перехватив за запястья руки, заводит их за спину. Заламывает. Бедрами толкается, входя, дай бог, до половины. Почти больно от тесноты, от того, как из-за сопротивления член гнется. Приходится освобождать руку, придерживать, не давая сломать совсем. — Сука… — «какой же ты тугой» остается несказанным за очередным залпом выстрелов, очередными вскриками и слишком ярким ощущением тесноты и пульсации. Мозг плавится. Член затвердевает прямо там, внутри, пока Олег силится поудобнее поставить руки, надавив на поясницу, а в итоге и вовсе слегка привстает на носки, чтобы входить было безопаснее и проще. Боль утихает быстро. С пары первых толчков. Остается только неприятное саднящее чувство на входе, в месте, неаккуратно оцарапанном ногтем. С этим можно смириться. Куда труднее со стрельбой. «Волков, тебе не стыдно, там люди умирают, а мы трахаемся», — сказать хочется. Но всякое желание ломается о простецкое осознание — мы. Отсутствие сопротивление не следствие страха. Да и ствол давно нагрелся о распалённую кожу, уже не холодит, не давит грузом. Кивок как выражение желания, а не благородность напускная. Давай, разложи меня по столу. Давай потрахаемся. Мы. Вадим даже скатывается ниже, жертвует соприкосновением члена со столом, чтобы чуть ниже бедра опустить, встать удобнее. Все это в противовес красивых женских прогибов — он уродливо гнет спину дугой, прячет лицо, уткнувшись лбом в столешницу и сдавленно стонет. Стыдно. Вот так вот живешь как обычный советский человек, думаешь ячейку общества создать, когда сам поровнее на ноги встанешь, а потом все планы идут к чертям. Союз разваливается, а тебя прут под попсовые песни в центре ресторана. С чувством такта прут, уцепившись пальцами сильными за тазобедренные кости. — Волк, там таранить… — голос удивленный, резко вскакивающий где-то посередине, со стороны входа в зал. У Вадима стоит так, как, по-хорошему, не должно бы. У Вадима слишком хорошая память на голоса, чтобы не узнать Кирпича. Он не смотрит, но всем телом чувствует, как Волков тормозит на секунду, замирает, а после более плавно толкается, то ли решив, что делать, то ли просто достаточно отдышавшись, чтобы из легких вылетел не хрип, а слаженный баритон: — Перед воротами успевайте снять — команда нереалистичная. Ровно потому что в эту же секунду по полу дрожь начинает идти, треск, звон удара металла о металл. Пальцы под тазобедренные косточки втискиваются, вцепляется намертво, того гляди раздробят. Вадим воет недостаточно жалобно для человека, которого насилуют и недостаточно счастливо для того, кто на светлый образ Волкова трижды в день дрочил, боялся дотронуться. — Давайте поживее что-нибудь! Надо заканчивать — девчонкам командует, врезаясь пахом в бедра так, что стол скребет ножками по плитке с мерзким звуком. «Крошка моя, я по тебе скучаю, я от тебя письма не получаю, ты далеко…» — и дальше по накатанной. Вадим руками в край стола вцепляется, ухитрившись вовремя их достать. Просто чтобы по нему не проскальзывать, не впечатываться бедрами. Стрельба, кажется, становится ближе с каждой секундой. Не выходит сконцентрироваться ни на том, ни на другом. Удовольствие от секса, страх, стыд — убийственный коктейль в голове, способный убить любого, по крайней мере, ему уж точно крышу сносит до полнейшей дезориентации в пространстве. Кажется, словно стреляют уже прямо здесь, что секунда - и ты решето. Олегу что-то докладывают в промежутке. Голос у Влада больше не скачет вверх, выражая высшую степень безразличия к происходящему. Не удивительно — кого интересуют сплетни про секс, когда вокруг умирают люди? Вадим толком не разбирает его слов, чувствует только, что Олег становится торопливее, злее. Руками давит на спину так, словно хочет сломать. Песня прерывается визгом. Вадим глаза распахивает, чувствуя руку между лопаток, слыша выстрелы. Головой вертит в сторону звука, видя, как по полу кровь растекается, словно разбитая банка варенья. Только когда Волков еще раз стреляет, Вадим понимает, что тот отошел на шаг, хотя так и стоит с приспущенными штанами. Хмурится недовольно, натягивая их одной рукой, так и не выпустив пистолет, не убрав палец с курка. Почему-то Вадим чувствует досаду от того, что у Олега упал. Почему-то у него все еще стоит, и подгибаются ноги.