Первый среди равных

Пар густой — не продохнуть. Волков как назло только больше воды зачерпывает в ковш, плещет на камни. Всё кругом шипит, всё раскаляется, кажется, металл вот-вот начнёт плавиться: по крайней мере, шпингалет на входе уже плывёт в глазах. — И как среди шлюх живётся? — получше, чем без них, выяснилось. Вопрос этот камнем преткновения стал аж две недели назад. Аккурат после перестрелки, когда Волков своих ребят отправил по домам, выдал всем бандитский выходной и Вадиму тоже. Даже предложил подвезти. Дежавю не случилось — на поездке в Ростов Вадик не настаивал, только адрес назвал, очень знакомый. У Стаськи подруга в Москву на заработки уехала, комната освободилась, вот они и скооперировались. И, если быть честным, жить в коммуналке среди женщин, пусть и лёгкого поведения, было весьма комфортно. Вадим как-то дал в нос назойливому ухажеру, его зауважали и начали подкармливать. А он, он вёл себя как истинный конформист, открывал рот и прожевывал. Кто же знал, что Волкова это позабавит настолько, чтобы и работать его в сауну перекинуть, практически не выпуская на реальные задания. «Нравится шлюх охранять — охраняй. Только за своей жопой следи, а то продашь — не заметишь», — и гогот на полквартала. Стоит признать, в сауне было спокойнее. Чаще всего, когда кто-то из посетителей зазнавался, достаточно было в дверном проёме встать и рожу какую-нибудь состроить серьёзную, угрожающую. Впрочем, на эту работу навалилась и другая, хер пойми, приятная или нет. Звали её Олег. Он мог приехать в крови, мог просто в плохом настроении, пьяным или с сигаретой в зубах, итог был один: грудью на стол и руки за спину. Олегу тогда понравилось. И он, как всякий зверь, у которого отняли кость посреди ужина, хотел отобрать её и размолоть зубами в порошок, ну, или на крайний случай оставить пару отметин в виде синяков на руках и бёдрах. Волков хитрый. Красуется смуглой кожей в свете жёлтых тусклых лампочек. Красивый рельеф на животе, у паха густые волосы, налившийся кровью член. У Вадима бы слюни текли, если бы ещё не испарились все к чертям. А так только член встаёт, сам собой, словно опять пятнадцать. — Жопу давай сюда, — смешливым приказом. Вадик гадает, когда и как извернуться стоит, чтобы глаза в глаза, а не так, стирая колени и деревянную скамейку, но слушается. Слушается, как покорный пёс, выдрессированный с детства, знающий, что хорошо, что плохо, и к какой ноге по команде рядом вставать. Волков входит сразу, одним размашистым движением, слегка придерживая бедро. Они давно разделили обязанности: Олег идёт в парную на несколько минут, давая Вадиму время на подготовку. Это сегодня исключение, они сегодня вместе в персональном пекле, которое отчего-то Олегу так нравится. Звук, срывающийся с горла, кажется ни больше ни меньше скулежом. Пальцы до боли, до побледневших костяшек, вцепляются в полог, бедро обжигает раскалившийся ковшик, стоит неудачно дернуться в сторону. Вадим готов поклясться — температура перевалила за сотню. Олег не жестокий, даёт привыкнуть, подцепляя тот самый ковш почти спасительным жестом. Если бы только после он на камни опять не плеснул, да так, что лёгкие обжигает при каждом вдохе. Перед глазами плывёт, эффект такой же, как когда на воздух смотришь сквозь пламя костра: всё шатается, колеблется в неизведанной амплитуде. Руки сильные на себя тянут, не дают свесить голову вниз, чтобы хоть немного ухватить кислорода. Дыхание окончательно перехватывает, когда Волков набирает темп. Даже член не встаёт толком, зато из носа кровь на деревяшку капает. Вначале щекотно и медленно, потом уже почти льётся ручьём и о лоб размазывается, когда камень в мышцах даёт трещину, крошится, роняя голову прямо на полог. В глазах темнеет, или Вадим так только думает, открывая их в опасной близости от засмоленных досок. В нос бьёт жар и запах хвои, а ноги предательски разъезжаются в стороны, словно всю энергию из мышц забрали разом и туда же, в топку закинули. Всю, даже ту, которая заставляет сердце биться и лёгкие дышать. Мышцы упругие под руками неожиданно расслабляются. Олег хочет похвалить, но чувствует подвох. Пачкается рукой в крови и головой вертит почти испуганно. Дверь парной нараспашку, чтобы выпустить пар, снизить температуру и запустить внутрь свет. — Блядь, — вертит голову, суёт пальцы в чужой рот чужой, царапаясь об острые зубы — проверяет, не завалился ли в горло язык. Бьёт по щекам и сверху ковш прохладной воды выливает, присаживаясь и затаскивая белобрысую макушку себе на бёдра. Ладонь к приоткрытому рту — дышит же? Дышит. И ресницы намокшие мелко подрагивают, вынуждая нарочно лицо в сторону отворачивать, чтобы не смотреть — слишком сердце щемит. А не должно. Пальцы в мокрые короткие волосы. Треплет, гладит, чешет, мол: «Просыпайся, давай», пачкает в крови их, светлые, из ковша смывает потом, почти не глядя. Олегу нельзя, нельзя никак привязываться, на липучки к себе приклеивать других людей, пристёгивать ремнями и с силой внутрь вдавливать. Нельзя, потому что они умрут. А он ненавидит смерть. Оттого и становится с каждым днём всё большим её воплощением, чтобы в зеркало смотреть как страху в глаза. Ему бы по щекам бить, руки заламывать, устраивать болевой шок, пытку, кунсткамеру, чтобы поднять с колен мертвеца. А он гладит, чешет, треплет, привязывается. Как будто не убьет его сам. Будто это не начало конца. Пальцы скребут от затылка к виску и обратно. Череп ощущается абсолютно пластилиновым. Мни, лепи, что вздумается — хоть морду животного, хоть какую-нибудь вазу. Улыбка на лице расплывается, видимо, слишком явно. А, может, стоило лучше контролировать дыхание и блуждающие туда обратно под веками зрачки: — Наглеешь, — тихое и сухое в противовес влажному воздуху русской парной. Дышится уже легче, воздух не обжигает кожу, хоть приятная тёплая нега и не исчезла никуда. По крайней мере, до той секунды, пока затылок не ударился о половицу. Пока приятная нега от человеческих прикосновений не сменилась одним лишь искусственным теплом от раскаленной печи. — Наглеешь, — тянет уже Вадим, опираясь плечом о косяк двери. Волков смотрит на него почти с укором, а у самого на скуле расцветает фиолетовый синяк. Мог бы и без зуба остаться, да видно, клыки звериные крепко сидят в деснах. — Это что за хуй? — лысый мужик, весящий как неплохой мотоцикл, весь в наколках, заплывший жиром, тянется за пистолетом. Олег смотрит сердито, но почему-то не на него. Почему-то на Вадима. Всё становится немного проще, когда тот разворачивается корпусом и сквозь пар от тела удаётся различить воровские звезды на плечах: — Выйди, — Олег даже не командует, просит. Будто удар этот ничего не значил, будто его собутыльник имел полное право. Вадим так не думает, но выходит, не найдя на столе второго ствола. Пулю не обогнать, особенно, если она летит не в тебя, а рисковать Олегом он не намерен: — Маришенька, с кем наш сегодня? — кокетничает у бара, помогая бокалы натирать. — Из московских кто-то. Что-то делят, — максимально невнятное описание. Вадим вертит в руках стационарный телефон, крутит циферблат, думает. — Ты как будешь такси ему вызывать, скажи мне, куда намылился. Мне прояснить надо кое-что. — Марина глаза закатывает, но головой кивает, ей Вадим здесь нужен, прикормленный, и в такой уж мелочи, пусть и сумасбродной, нет ему смысла отказывать. Потому Вадим и наматывает проволоку тонкую медную с катушки, в карман сует и выезжает в сторону перрона железнодорожного. У него перед глазами весь вечер стоит крупный синяк под скуловой впадиной, делающий лицо визуально усталым и осунувшимся. И хер знает, всегда ли оно так было, или это только мнимое ощущение от контраста с цветом кожи. — Эй, мужик, дай прикурить? — и в ответ на реакцию резкий удар туда же. У того, в отличие от Олега, вылетает зуб и плюхается с пятном кровавым куда-то на шпалу. — Ты охуел?! — он хватает Вадима за грудки, лбом бьёт в подбородок, заставляя потерять ориентацию в пространстве. Впрочем, Вад быстро ее находит, выуживая проволоку из кармана. Запястья прямо так и перемалывает, не отрывая от воротника своей кожанки, плотно, до синевы. — Так себя в гостях не ведут, — Вадим подмигивает, видя, как на станцию за городом прибывает состав, гудя и притормаживая. Остановки на таких не больше пары минут, нужно действовать. Он выдергивает из штанов ремень, хлопает так же, как батя в детстве пугал, и жмёт к горлу. Шея настолько толстая, что хватает только на один оборот вокруг столба. Остается надеяться, что Олег хорошие подарки дарит, что не порвётся. Вадим даже ствол не выхватывает, оставляя его торчать из кобуры на поясе. Только натянув кожаные перчатки, тянет проволоку по направлению к вагону, приматывает к ручке, слыша, как начинает пыхтеть паровоз, как скрежещут задвижки. В первые секунды проволока просто натягивается до предела, после начинает течь кровь, и уже через пару секунд она, тонкая, впивается под жировые складки и напрочь срезает всё мясо и кожу с руки, утаскивая за собой по направлению Питер-Москва. Только и остаются, что кости, выглядывающие из-под оборванных рукавов рубашки. — Хорошо, что больше так нагло воспользоваться гостеприимством не получится, — говорит он, если ещё не мёртвому, то уж точно бессознательному телу. Крови вокруг слишком много. Она на десятки метров волочится с краёв и, скорее всего, вся из собранного мяса не стечет даже к середине дороги. Вадим моет руки пивом из бара, допивает остатки почти залпом, сминая банку и кидая дохлому мудиле в лицо. Вадим уходит, зная, что Олега сегодня точно больше никто не тронет. Больше никто не тронет никогда. Сплетни по городу разносятся быстро. Особенно такие. Глаза есть везде: у водителя товарного поезда, идущего следом, алкашей, пьющих на теплотрассе, бомжей, собирающих по перрону окурки. В Питере нельзя ничего утаить — любопытный нос торчит везде, даже в самом тёмном закоулке. Глаза видят, нос чует, язык рассказывает. Что ещё делать, как не трепаться? Сплетня несётся по городу звуками, криками, стонами, пёсьим рычанием, выстрелами, быстрым топотом ног. Сплетня летит, чтобы в жестяную дверь постучаться в разгаре ночи, из сна выдернув: — Волков, что за хуйня? Нам же кислород в Крестах перекроют. У меня там с полсотни сидит! — Комар жужжит, причем яростно, глаза навыкат, сосуды лопаются. Олег мнётся с ноги на ногу, хмурит брови, не понимая причин. Они вроде обсудили всё — услуга за услугу. Договорились спрятать рецидивиста на турбазе, чтобы дальше спокойно передачки туда кидать. Не сразу, конечно. Мужик занимался кражами. И так обстоятельства сложились, что как-то ребёнка убил. Олег не хотел грех на душу, но идти на компромисс пришлось. Просто деньги никого не устроили. Нужно было место, которое менты обходят вокруг за сто метров. — Твой белобрысый чёрного завалил, Волков. Да ещё с таким пафосом. Ты вожжи совсем отпустил? Пнул по крыше, и пускай скатывается? — Олег трет всё ещё гудящую щеку. Думает, что Юра чертовски прав и, так и не спустив цепочку с двери, захлопывает её обратно, резюмировав: — Я разберусь. Дом свечкой, брежневка, извечно неработающий лифт. Пешком на девятый спросонья, силясь взлететь как пушинка, не тревожа никого вокруг. Три тридцать. На деле, хоть «рота, подъем» кричи, всё равно, едва добравшись до места, он разбудит весь дом. Дверь на этаж как тюремная решётка, только в зеленый выкрашена. Волков разгибает колечко на ключах, чтобы сунуть проволоку внутрь и разомкнуть механизм. За дверью одной из квартир — секс, за другой сейчас будет драка — всё как полагается для подобного блядушника. Он даже стучит в хлипкую и деревянную. Слышит шорохи — ещё бы после такого спать. Олег достаёт пистолет, вытаскивает магазин и отводит затвор, чтобы последний патрон вынуть. А потом сразу со входа приставляет ко лбу: — Ты хули устроил?! — Олег ругается, нарываясь чуть ли не на поминутный пересказ. На Вадиме одни штаны болтаются на бёдрах, домашние. Он задирает руки вверх и, кажется, улыбается, словно его не угрожают убить, не держат ствол у виска, а по головке поглаживают: — Я лишь объяснил, как нужно вести себя в гостях, и что, если начать распускать руки, можно их и потерять, — пожимает плечами и вглубь комнаты пятится, шаркая босыми пятками по полу. Спиной врезается в отопительный стояк и поднимает руки вверх — мол, капитан, некуда больше отступать. Олег сглатывает, его дорогой прикид посреди блядушника смотрится почти несуразно. Особенно, блестящие шелковые лацканы пиджака. Будто самый богатый клиент в жизни несчастной проститутки. — Ты хоть знаешь, кого грохнул? Тебя просили? Мне нахуй твоя самодеятельность? — палец на курке дрожит, балансирует на грани выстрела, пока тот, кто должен испугаться, упасть на колени, раскаяться, не наклоняется вперед и не обхватывает губами металлический ствол. — Какая разница? Так будет с любым, кто тронет тебя. Если нужны извинения, такие ведь принимаются? — с набитым ртом, так, что еле выходит разобрать. У Волкова брови в страдальческом изломе, словно его так просто вышло купить, пока Вадим только глубже на ствол насаживается. Так, что уже и костяшки пальцев упираются в подбородок. — Хочешь? Стреляй! — облизывая губы, улыбается, а взгляд такой ясный, будто и правда не подумав умрет. Палец на курке ходит ходуном из стороны в сторону, ладонь потеет, в голове полный хаос: злость, страх, возбуждение. Где-то в подъезде слышится хлопок двери, Волков вздрагивает, почти нажимая, почти стреляя в него. Инстинктивно жмурится. Перед глазами картина страшная — кровавое месиво на стене со стояком. Пистолет на пол падает. Секс за стенкой кончается. Вот она — настоящая слабость. Светлые волосы в кулак, рывок вниз, на колени. Вадим падает громче, чем оружие. Он не сопротивляется ни на йоту. Напротив, пальцами цепляется за ремень, скалится, будто бы член Олега — та самая награда, которую он хотел получить. У Волкова грудь вздымается высоко, но лёгкие будто в дырку: спускают, кислорода как не было, так и нет, голова кругом. Говорил врач — бросай курить. Он не слушал, а теперь вот цепляется за слегка отросшие пряди, вжимает в пах лицом, чувствуя, как мурашки бегут по коже от пальцев, забравшихся под штаны, выдернувших из них рубашку. Язык широкий и совершенно по-блядски розовый мажет по брюкам, слюной пачкает. Потом по костяшкам пальцев, пока Олег торопливо расстегивает ремень и приспускает штаны вниз. Вадим дышит горячо, почти обжигающе. Рукой обхватывает, ведёт пару раз, словно проверяя на крепкость стояк. Смотрит снизу вверх так хитро, что только и хочется сильнее на затылок надавить, ртом насаживая. Олег себе ни в чем не отказывает и в этом тоже, только чувствует неожиданно сопротивление. Видит, как напрягаются и каменеют мышцы на шее. Язык с напором ведёт по уздечке вверх, а после задорно бьёт по налившейся почти до бордового цвета головке, но дальше не двигается: — Сосу только в отношениях, — поясняет Вадим. Звучит это так, будто в жопу давать — это ещё куда ни шло, а минеты, минеты — это слишком уже. — Слишком расплывчато, — уговаривать Волков не будет. Заставлять — тем более. Поэтому он сразу надевает штаны, силясь игнорировать чувство дискомфорта в паху. — Скажи, что конкретно ты хочешь, — все же интересуется он. Отношения могут быть и рыночными, такие Волкову нравятся больше всего. — Думаю, можно начать со свидания.