Первый среди равных

Олег честно не знает, какая муха его укусила, и что заставило кивнуть в ответ, когда в пять утра он находит себя на мосту, увешанном замочками, с сорванными с какой-то клумбы цветами в руке. — Бля, Вадь, сейчас люди просыпаться начнут. Можно я уже выкину? — ощущение дискомфорта от того, что тебя могут застукать с цветами в руках почти физическое. — Как жестоко, я, между прочим, штанину порвал! — и то было правдой. Метровая оградка была не рада его вторжению. Цепанула завитком, оставляя небольшую дырку и затяжку на трениках. — Сказал тот, кто наживую сорвал вчера с чужой руки кожу и мышцы, — да, пожалуй, всё свидание заключалось в нравоучительной лекции о том, почему нельзя убивать всех подряд, а если уж убиваешь, соизволь это делать быстро. Вадим мигом провёл параллель с экспансивными пулями, которые запретили давно, и даже рассказал Волкову, где можно подпилить патрон, чтобы он разрывался с таким же эффектом. А ещё про зарин и добрую тройку других химических соединений, запрещённых ещё после Первой мировой. — Сам-то! — порозовевший уже от холода Вадим выглядит как взъерошенный снегирь. Особенно, когда высокой макушкой чуть ли не цепляет ветку рябины, заставляя замёрзшие ягоды градом валиться вниз. Олег смотрит с полнейшим непониманием, расстегивает пальто и сует букет под него вместе с рукой, завидев вдалеке даму, гуляющую с собачкой. — Ну, ты, говорят, в тюрьме охраннику член отрезал, сделал котлету и съел. По тому, как у Волкова брови ползут наверх, Вадим понимает, что пора оправдываться. — Ну, мне так все говорили: Марина, Стася, ребята из братвы, Берлин, светлая память ему! — Прям котлету? — в голосе сквозит омерзение. Людей становится больше. Наверное, поэтому Волков не выдерживает, кидает цветы в урну и смотрит на Вадима взглядом «Не смей ничего говорить по этому поводу, ты меня вообще каннибалом считал». Вадим и не комментирует, зато историю своей дезинформации вслух пересказывает: — Ну, тебя типа переводили в Кресты из колонии для несовершеннолетних. И ты оттуда заточку привёз. И на досмотре охраннику, ну, этот отрезал. Тебя из-за этого в одиночку посадили. — Ага, а письку замариновали и в морозилку кинули, чтобы я, как выйду, мог котлеток поесть? — Олег выдаёт странное «нда», пинает камушек носком ботинка. А Вадим ощущает себя полным идиотом. Действительно. Вряд ли в одиночных камерах есть кухонная плита. Вряд ли вообще что-то есть. — Ну, ты, типа, не? — зачем-то переспрашивает, глядя, как идущий чуть впереди Волков замирает статуей. Историки — они такие, им бы всё знать, пустых дыр оставлять не хочется, словно без них картинка восприятия не будет полной. Такие эти историки — всё о себе и своем любопытстве думают. Глаза — словно нефть застывшая, густые и темные, даже бликов от фонарей нет, будто свет поглощают весь: — Нет, не отрезал и не ел. Так просто, казалось бы. Однако, ухмылка лживая, натянутая, как шёлковая простыня на проссанный матрас, в ней чувствуется подвох. Молчание на долгие секунды повисает в воздухе, холодном и влажном, усеянном мелкими ледяными иголками, что на каждом вдохе режут нос и гортань. Молчание, не дающее покоя, кончается. — Прокусил, Вадим. — Покой так и не наступает.

***

На улице было холодно. В разы холоднее, чем сейчас. На дворе стоял конец января. Везти должны были ещё месяц назад, но из-за новогодней суматохи его перекинули на следующий. «Столько возни из-за одного пацана, которому сидеть-то осталось восемь месяцев, могли бы и амнистию подарить», — думал Олег. Четыре месяца свободы в честь дня рождения, четыре в честь нового года и… И что? Идти всё равно некуда, а тут хоть крыша над головой была и еда, конечно, не бог знает какая. Два года в колонии для малолеток пролетели как день. Две драки в первый месяц, чтобы показать, что ты не из трусливых, и всё — живи спокойно, только слишком не высовывайся. Теперь, сидя в машине с решётками на всех окнах, Олег морально готовился ещё к паре драк. Жаль, на досмотре по выезду заставили снять бинты с кулаков, сбивать костяшки совсем не хотелось. Остановка. В дырявых ботинках, тапках, считай, стометровку по тонкому слою снега, согнувшись буквой зю оттого, что руки заламывают. Смотришь в пол, даже здание толком не рассмотреть — для того и ломают, в общем-то. Металл в дверях — сантиметра полтора толщиной. Те такие тяжёлые, что открывают их двое. — В зону досмотра, — процедура стандартная. Снимаешь ботинки, одежду всю. Кладёшь в металлическую корзину, несёшь на стол. Обычно много людей и корзин. Это здесь нонсенс — одного привезли. Потому что не с воли, не из СИЗО привезли. Выглядит почти комично: один борзый пацан на пятерых охранников с тремя автоматами. — Нихрена зрачки у тебя? Небось, угашенный, — Олег вертит головой из стороны в сторону, зрачки как зрачки. Угашенный он, конечно, бывал, но настолько давно, что сейчас даже анализы ничего бы не нашли. А здесь просто темно, намного темнее, чем на улице. — Может, пронести собрался чего? — вслух. Всё остальное шепотом. Олег зубы до скрипа стискивает, пытаясь гнать прочь дурное предчувствие. Люди в форме, при исполнении, бояться их никакого смысла нет. Это просто паранойя, да и приседать, расставив ноги, процедура стандартная — так всегда, после каждого заседания перед возвращением в СИЗО. Значит, и здесь тоже надо. И нагибаться. И разводить в стороны бёдра. Чужие взгляды чувствуются спиной. Олегу не привыкать уже — он давно понял, что всё, чего хотят такие места — так это изжить из тебя всякое чувство собственного достоинства. Унизить. Шуршит пакет, пахнет резиной и чем-то приторно-медицинским. Пальцы внутрь, резко и без предупреждения. Зубы скребут друг об друга, издавая мерзкий звук. Олег даже полшага вперёд делает по инерции, упираясь темноволосой макушкой в стену. — Нихрена не вижу, помоги… — дальнейшие действия уже не вписываются ни в какие протоколы. Не то чтобы Олег их читал, но второй человек даже не надевает перчатки — ногти чувствуются. Он приседает резко, прижимает задницу к холодному бетону, оглядывается, видя спущенный с плеча автомат: — Закончили? — не то вопрос, не то утверждение. Больше он не дастся. Не добровольно уж точно. — Неторопливый какой, ты посмотри… — если человек может быть похож на животное, в сетку-капкан наступившее, то это, несомненно, ситуация из этих. Ещё не больно, не убили, а бежать уже некуда и дышать уже нечем. Пальцы сухие и жилистые хватают за подбородок, приподнимают вверх, чтобы глаза в глаза. Олег руки за спиной пытается из наручников вывернуть, те сидят почти свободно, но всё равно не выходит нихрена. — Хули вылупился? — злобно харкает прямо в лицо. «Ах ты», — в ответ и глухой удар о бетонную стену лицом. Щека горит от содранной кожи, солоноватая кровь расходится во рту — язык прикусил. Олег не двигается пару секунд, глаза не поднимает, из-под прикрытых век пересчитывая пары обуви на полу. Трое всё ещё сидят за столом, где он оставил одежду. У дальней стены незакрытая дверь. Должно быть, в комнату дезинфекции — вариантов нет, только если туда. Будто даже если получится, это имеет хоть какой-то смысл? Имеет. «Это — время», — убеждает себя Олег. Пинает по коленям с размаху одного из охранников, ближайшего. Тот теряет равновесие, невольно отступает на пару шагов, давая пространство для манёвра, время, чтобы подняться, опираясь спиной о стену. Олег видит, как ещё один человек встаёт из-за стола. Слышит, как ржёт охранник, ставя автомат на предохранитель: — Да расслабьтесь, давайте повеселимся. Олегу не весело. Секунда, чтобы ещё раз попробовать руки достать. Ещё одна на решение — бежать. Тут не до продуманных планов. Подножка, ноги как нарочно проскальзывают, пока под горло удушающим не берут. — Ты че такой дикий? Полюбовно давай, — пяткой в бедро, размахнуться ещё раз и в пах, точно по яйцам. Олег почти слышит их звон. Падает на колени, вдыхает. — Ах ты мразь, — прикладом по затылку. Мозг пружинит по черепной коробке от стенки к стенке. На секунду темнеет в глазах. Сверху давит что-то тяжёлое, не продохнуть, головы не поднять. Холодный металл упирается между лопаток. — Вот, так-то лучше, — почти одобрительное. Мужик ботинком пытается отодвинуть в сторону бедро, но быстро сдаётся, зовёт коллегу на помощь, пока Волков дёргается, силясь скинуть с себя третьего мужика. У них тут почти консилиум от «Сдался он тебе» и «Подержи, блядь» до «Возьми да привяжи к столу». Видимо, сходятся на последнем, потому что щиколотки обжигает холодом пряжка ремня. С него встают, даже выходит сделать глубокий вздох, извернуться, чтобы чуть меньше животом о пол скрести. Рывок, и вот она дверь в комнату дезинфекции. Были бы руки свободные — хватай, были бы ноги — заходи. Кто-то опять садится сверху, Олег брыкается, изворачивается, как будто этот ебливый аттракцион с быком. Пяткой заряжает в бочину. — Ублюдская псина, — Олег вскрикивает от резкой боли, потом под коленкой становится тепло — стекает кровь от подрезанной связки. И под подбородком тоже. Слезы текут. — Нет, я понимаю, что тебе жена в жопу не даёт, но ты его трахнуть хочешь или убить? — голос из-за стола. Уверенные шаги. Олегу страшно. Ублюдски страшно. — Ну так хули, сложно помочь? — Резче, давай! — гогот по всему помещению эхом. Шумоизоляция хорошая. Олег пытается второй ногой извернуться и ударить, но прямо в рот упирается дуло автомата: — Дёрнешься — выстрелю. Мне без разницы, поверь. Во рту мгновенно пересыхает. Он опускает ногу на пол. Почему-то сейчас как никогда хочется жить. Олег часто думал, что давно бы умереть пора, что лучше бы его сослали с родителями, что передознуться было бы не так уж плохо. Но, как оказалось, все эти планы и мысли оказываются абсолютно лживыми, когда каждый вдох может стать последним. Он кивает, жмурится и дышит так часто, что, кажется, лёгкие вот-вот разорвутся совсем. Больно так, что хочется выть. Над ухом звучит: — Плюнул хотя бы, — Олег слышит, как автомат ставят на предохранитель, и видит, как мужчина встаёт и выходит за дверь, резюмировав: — Ну и мерзость. Олег согласен — ощущается именно так. Слезы, сопли, слюни — кажется, захлебнется вот-вот. Лицо все мокрое, ободранную щеку щиплет просто адски, но вытереть нечем. «Ебать он узкий», — сзади доносятся комментарии. Силы в кулак. Сосчитать до трёх, оглянуться через поволоку слез, убедившись в отсутствии наставленного автомата. Рывок резкий. Мужик валится на бок, Олег переворачивается на спину, следом падает тяжёлый металлический стол. Краем острым цепляет бедро, прорезает насквозь и угол кожи придавливает. — Понятно, почему не даёт! — по помещению ржание. — Если у тебя маленький такой, что даже мальчишке не нравится. Силуэты над собой Волков различает уже совсем смутно. Чувствует только, как под плечи хватают, приподнимая. Клочок кожи так и остаётся под столом, словно неудачно ободранный кусок обоев на стенке. Олег его отлично видит, когда его поперёк живота через толстую металлическую ножку перекидывать, перетянув в этот раз ноги друг с другом. — Бля, — мужик сзади тычется, — да как ты вошёл вообще? — другой лезет руками в рот, давит на челюсть и разжимает зубы. Руку суют по горло почти, до рвотного рефлекса и желтоватой склизкой жёлчи на пальцах. По члену размазывает. Ещё раз пробует, через громкий вопль, переходящий в скулёж. Кричать с хуем в горле выходит отвратно. Особенно, когда нижнюю челюсть изнутри держат рукой. — После тебя узкий, — смеётся мужик, задирая коллегу. Отвратительное ощущение внутри. Будто из кишок что-то вяжут крючком. Ноги откровенно дрожат и не держат, заставляя буквально повиснуть на металлической балке. Голова кружится и нечем дышать. Член входит по горло, провоцируя рвотный рефлекс. Нос зажимают пальцами. Олег давится, закашливается, но мужик только до упора вставляет, чтобы чувствовать, как сокращаются мышцы. — Но мы щас растрахаем, будешь как карандашик в стаканчике болтаться, — ржёт охранник, ставит четыре пальца по бокам от члена и тянет в стороны с силой под глухой вой, пока кожа вокруг не становится белой, как чистый лист. Ощущение такое, слово что-то рвётся внутри. — Блядь, — тянет мужик, перехватывая второй рукой за волосы. Давит на нижнюю челюсть так, что обмороженные губы трескаются в уголках. Трахает короткими толчками где-то на глубине до гипоксии. Мозг отключается окончательно, остаётся только желание, рефлекс вдохнуть. Мужик замирает, упираясь в горло, хватка слабеет, становясь менее уверенной, зубы клацают звонко, прокусывая пальцы до кости. Руку тот выдергивает рефлекторно, те впиваются в ещё не опавший член. Удар по лицу, голову мотает в сторону, Олег блюёт и сплевывает кровь. Шанс только один. Больше точно уже не будет. Берут на удушающий. Сзади, войдя глубоко. Больно до звёздочек в глазах. Запястья стёрты в кровь. Скользкие, влажные. Рывок, плечо гудит. Олег вцепляется пальцами в руку, тянет буквально на сантиметр, чтобы вдохнуть, пасть раскрыть и воткнуть клыки до мяса. Челюсть застывает намертво. Удар в висок другой рукой. Олег бы и хотел отпустить, да не может, не понимает как. Разучился думать мозгом, не рефлексами: — Че стоишь! Старшего зови, — кричит на пухлого мужичка с приспущенными штанами, пока второй оправляется. Ищет автомат и бьёт аккурат по темечку, со всей силы, раскроив черепушку до крови. Волков слышит стук ботинок и как открывается дверь. Любой заключённый любит звук дверных задвижек. За ними свобода прячется.

***

. Больно. Глаза, опухшие от слез, разлепить с трудом получается, и всё равно без толку — вокруг темно как в гробу. На затылке короста. Тошнит ужасно. Ломит спину. Нет, всё тело ломит. И холод, холод нечеловеческий. Ощущение, словно кровь вся застыла в венах. Олег двигается на ощупь, находя среди металла и бетона хоть что-то мягкое, хоть и вонючее. Матрас. Раскручивает прямо на каменном выступе, не залезая. Потом уже понимает: встать — непосильная задача. На пол стаскивает, перекатываясь на него. Всё ещё холодно. Кашель эхом идёт по стенам. Кашлять тоже больно. Тело коченеет за считанные секунды без движения: согнуть пальцы на ногах и руках, разогнуть, и так по кругу, снова и снова. Где-то зажигается свет. Узкая полоска просачивается в камеру. Видно, как ото рта идёт пар. Свет гаснет опять. Болят запястья. Болит нога. Голова. Саднит горло. Жопа болит. Спать невозможно — слишком холодно. Олег разгрызает матрас, разрывает руками, сует туда голову, после чуть ли не весь туда заползает. Если там надышать, становится теплее. Только душно и влажно. Пить хочется. Время идёт непонятно как. Непонятно, спишь или бодрствуешь. Непонятно даже, где болит. Тряпку на лоскуты и вокруг запястий — они почти всегда мокрые. Так же под коленом. На ощупь поискать туалет, едва не провалившись в дыру. Плакать. Громко и навзрыд. Обнимать руками трясущиеся колени. Жевать тряпку, потому что жрать хочется. Беспрерывно ждать, когда загорится свет. Получать только тонкий лучик под дверью. И пару раз почти слепящий, когда открывается секция в двери и в ней оставляют что-то похожее на собачий корм и воду. Кожа на запястьях идёт волдырями. Не пошевелить. Зато нога начинает сгибаться. Считать время получается только по этим жалким подачкам света и то непонятно как. Волков думает, что тут и умрёт, когда начинается жар, и даже воздух внутри матраса не греет. Но его вытаскивают за шкирку прямо на суд. На такой, на котором ни адвоката, ни присяжных, только обвинение в нанесении тяжких телесных людям при исполнении и пять лет к сроку с правом на амнистию. Олег не видит лица судьи, не помнит лиц «потерпевших», в глазах одно сплошное белое пятно. В мыслях только желание хотя бы кусок хлеба сожрать. Мечты сбываются — их исполняет Кирпич. Старший по камере. Мужик лет тридцати. Здоровый, с заплывшими синими наколками. Правда, вместо хлеба — чай с сахаром и растворенной горькой таблеткой. Волков старается не смотреть на своё отражение в алюминиевой кружке. Не смотреть на запястья сложнее. Чуть позже, когда остальные сокамерники возвращаются с прогулки, его держат трое, пока Кирпич вскрывает заточкой гнойники и заливает водой. — Жить будешь, — утешительное заверение. Волков оказался полезным. Юркий пацан с завидной лёгкостью клал сигареты из карманов, тащил порно-карточки и даже как-то бутылку водки спер взамен той, которую потратили на его дезинфекцию. Вокруг шрамов на запястьях набили иглой тату. А потом, потом случилась амнистия. Он вышел в двадцать, под Новый год. Отмечал двадцать один под ёлкой в центре города, боясь от холода загнуться совсем. Продолжил воровать, и в двадцать четыре встретил Кирпича с зоны уже с выгодным предложением и койко-местом в старом спортивном зале, где они с Берлином сами жили эти годы, расстилая маты в любых удобных местах. Олега тюрьма научила и драться, и ненавидеть, но что самое главное — научила доверять.

***

— Прокусил. — Руки в карманы глубже запястий. Закрыть глаза. Всё из головы выкинуть, замести куда подальше. Туда же, где годами лежало не колыхнувшись. — Но тебя разделаю в фарш на котлеты и съем, если ещё раз хуйню вытворишь, — выдох, шаг вперёд и рука на чужой затылок, чтобы глаза в глаза. — Понял меня? — должно было звучать угрожающе. Должно было. Улыбка широкая на пол-лица, как наивысшее проявление мазохизма: ешь. Хоть заживо, хоть зубами дери, хоть режь ножичком — ешь. Вадим отступает на полшага, вынуждая ладонь с затылка соскользнуть на плечо. Ниже он сам её двигает, туда, где сейсмоопасная зона — стучит под рёбрами на все десять баллов. Похуже, чем на Курилах. Они долго так разговаривают. Молча, на языке жестов и мимики. Речь и слова, как одно из главных эволюционных приобретений человечества, оказываются совершенно не нужны. А зачем, когда рука так кофту мнёт, что складки лучами во все стороны от груди, от сердца расходятся. Злой и страшный серый Волк кажется абсолютно сломанным, словно его километровый рубеж личных границ рассыпался, а второго кольца не строил никто. Хоть с разбега в душу как в море прыгай, плещись да не расплескай. Вадим почти так и делает, широко раскинув лапы, притягивает дикого шерстяного волчару — тёплого, с колючей щетиной, — прижимает к груди, кусай, мол, давай. Тот только дышит в шею, мокро, горячо, лихорадочно. Пальцами цепляется за предплечья — были бы когти, воткнул бы. Мимо проходит женщина с мелкой визгливой собачкой. Проходит медленно и как нарочно смотрит с лицом, полным негодования. Вадим почти уверен, что Олег только поэтому из объятий выбирается, потому что взгляд её тоже заметил. Поэтому дышит недовольно через нос и хмурит брови: — Ну, это слишком уже! — имеет он в виду прилюдные объятия, а возможно, и все нежности скопом. Вадим согласен только с тем, что «слишком» так пялиться, за такое можно и пристрелить. — …Ну вот, мы их прижали и за неделю подмяли всю трассу до Выборга. — Не самый обычный диалог для первого свидания, но выбирать особенно не приходится. — То есть, тебя пытается убить человек, с которым ты в соседний горшок ссал? — широкий мост сменяется узкими улочками. То, что Олег на них вырос, чувствуется. Это у Вадима глаза бегают от вывески к вывеске, этому, кажется, завяжи — не заметит. — Ага. Мы с Берлином, когда от него ушли, решили начать всё заново. Два года в спортзале на матах спали. Я бы и сейчас легко, удобно лежать же? — история плавно шла к тому, что каждый новый человек после проходил через это полуподвальное помещение. Там никто не задерживался надолго, но каждый бывал. Кто-то после отправлялся на улицу заниматься рэкетом, кого-то на ворота ставили, кого-то приставляли к людям, в общем, кого куда. Вадиму достались девочки. Пропитанные кровью и потом маты, как эдакие ворота в другой мир. Верхушка там уже почти не бывала. Зал был отдан на растерзание молодняку. И ехать туда после стрелки было скорее проявлением глубокой ностальгии по прошлому, нежели необходимостью. Олег был человеком, как бы ни стремился этого отрицать. — Лежать? Не знаю, не приходилось, — Вадим нарочно с огнём заигрывает. Ловит подножку, скользит и едва ли не падает, когда Волков всё же перехватывает его под локоть и тянет обратно в вертикаль. — Ну, хочешь, давай уложу? — усмехается. Его вере в себя можно только позавидовать. Вадим не выглядит как человек, которого ты на дружеский спарринг зовёшь, чтобы выебнуться. И ведь не поймёшь — блефует или правда одним ударом челюсть разнесёт. Тем более, в положении он выигрышном, на один бой Вадима Волков уже смотрел. — На желание? — пытает удачу Вад. Страдать бесцельно даже ему совершенно не хочется. А так бы он мог… Да что угодно, впрочем, даже выйдя за банальные рамки приличия, которые в условии молчаливых перепихов неясно где кончаются и начинаются. — На зуб золотой, — смеётся Олег. У Вадима что-то ломается внутри от осознания, что Волков помнит.