Первый среди равных

В зале приглушённый свет и пахнет потом. Атмосфера — что-то среднее между романтичным свиданием и бомжатником. Олег снимает пиджак и рубашку. Бинтует кисти рук в несколько слоёв. Вадиму бы то же самое делать — он почти уже бинт в руку взял, распаковал, только не начал наматывать, залипнув. За марлей скрывается выцветшая и посиневшая татуировка колючей проволоки вокруг запястий. Татуировки на пальцах и пара новых шрамов, ещё синеющих от холода помещения. Так и хочется чужие руки в свои взять, отогреть дыханием, под футболку куда-нибудь сунуть, чтобы не замёрзли обратно. Вместо этого Вадим обматывает бинт вокруг ладоней, глядя, как Волков тянется и разогревается. Со стороны ринга слышится шум — люди налетели почти мгновенно, узнав, что драться будет Олег. Все от мала до велика, полный зал. Вад думает поддаться, если что, думает всерьёз, потому что репутационный удар может быть куда страшнее выбитой челюсти. А ему, вроде как, ещё и нечего терять. — Ну, идём. Уложу тебя, — Волков почти счастливый. Словно дикого зверя из вольера выпустили на волю. Вадиму почти жалко будет его победить. Уклоняться по максимуму. С первых секунд видно — удары резкие и чёткие, такие годами оттачивают. Получить такой в бочину — дело неприятное, по лицу — ещё хуже. Вадим блокирует, не атакует, присматривается… Волков прыгучий и юркий. За таким гоняться начнёшь — пятки до крови сотрешь и не поймаешь. Тут только момент лови, да за руку. Стой да высчитывай, когда у того нервы сдавать начнут от безнаказанности, когда кулак выше полетит, чтобы вынудить вставить ещё парочку золотых. Вадим — природный гуманитарий, с расчетами у него не ладится, но врождённая интуиция подсказывает уйти вправо, перехватить за локоть — хорошим боксёром он не был никогда, а вот борьбой занимался. Эдакое искусство бросков и подножек. Замедлиться в конце, гася удар, практически кладя на мат. Толпа гудит, Олег скалится. Скалится красиво, органично так, в сочетании с вспыхнувшими синим пламенем глазами. Вад слишком долго любуется, без того забывая дышать, чтобы ещё душить его сверху. Бёдра крепкие: не будь на Олеге дурацких треников, он бы хоть сейчас носом в пах ему откинулся и отсосал обещанное, но теперь приходится только руку свою же выворачивать, стараясь ухватиться где-то за что-то, чтобы вырваться, вдохнуть хотя бы разок, и в принципе можно обратно. Тонкую щиколотку страшно сломать, поэтому Вадим хватает в итоге под коленом, слыша надрывный крик. Толпа перестаёт гудеть. Ровно на секунду перестаёт, но этого хватает, чтобы глухой удар коленом в висок эхом разлетелся по залу. Вадим не подыгрывает, он честно после лёгкого тычка на спину валится, чувствуя, как мозг в голове от стенки к стенке скачет словно теннисный мячик, и к горлу подступает тошнота. Волков верхом сидит, уперевшись коленом в грудь: живой и здоровый на вид, горячий до жути с капелькой пота, стекшей со лба, и теперь с кончика носа свисающей. Только нога ходуном ходит поверх груди Вадимовой, словно у него не рёбра, а горки американские. — Три…два… — зал гудит. Вадик проиграл давно и безапелляционно, ещё когда брал билет на поезд в Санкт-Петербург, тогда уже. Коленка скользит по груди вниз, не нарочно — видно по челюстям, сжатым в выражении недовольства. Ещё чуть-чуть, и на шею заедет, лишая кислорода. Мир крутится в голове, расплывается, словно на колесо обозрения сел и поехал на первой космической. Вадик локтями плоскость, в которой находится, ищет, упирается, вскидывая голову, чтобы матов затылком не касаться. Люди ждут продолжения. Того, что он не сдастся, ждут, но Вадик просто целует через штаны коленку. — Ты как? — один из быков даёт лед приложить к голове. Шишка уже порядком набухла — Волков его не жалел. Спасибо, что кольца снял, а то бы вообще мог полчерепа снести с одного удара. Вадик отвечает что-то невнятное, мол: «Буду жить», — он ведь и правда будет — и загадку разгадать силится, что и где он сделал не так, что Волков провыл так звонко. Даже не бил ведь, только… Большая общая душевая, без перегородок, выложенная плиткой. Вода течёт холодная, почти ледяная. Другой здесь и нет, вспоминает свои первые ночи Вадим, не то просто подходя, не то подкрадываясь. Олег стоит с опорой на другую ногу, эту до сих пор трясёт. Приходится подойти почти вплотную, чтобы разглядеть поперечный шрам — широкий, с рваными краями, но плоский и старый на вид. Вадим гладит по бедру и целует в спину так, словно они уже договорились обо всём, словно век в отношениях и вместе состарятся, а не просто покалечили друг друга после первого же свидания. Волков не поворачивается, но поднимает руку, ухитрившись безошибочно положить ладонь на свежую шишку на затылке. Выдыхает громко, жмётся к груди спиной и сразу больше не холодно. — Прости, — выходит почти одновременно, словно они, пока молчали на мосту, и правда уже договорились обо всём. Сердце в груди колотится.

***

Приобнять за талию, пальцы точно под рёбрами ложатся как влитые. К холодным каплям, стекающим по лицу, привыкаешь быстро. Особенно, когда так крепко примагнитился, что не отстанешь уже, кажется, никогда. Голова в профиль. Волкову не легче. Чёлка мокрая лезет в глаза. Ресницы склеились. Волосы, все намокшие, стали ещё темнее, хоть перемалывай и как пигмент используй. Белки глаз на их фоне ярче ещё кажутся, светятся получше лампы, вмонтированной в потолок. Рука с затылка на плечо и ниже, переплетая пальцы поверх бёдра. Вадим смотрит будто заколдованный, как его руку выше тянут, целуют в костяшки коротко, к сердцу жмут. И он слышит. Слышит, как бьется. Чувствует. Сам ближе тянется, впечатываясь губами в щеку впалую и, как капелька, точь-в-точь как одна из тысячи капелек от душа, ниже скатывается, пробуя на вкус прохладные приоткрытые губы. На языке горечь коньяка, привкус дыма. В голове так же туманно и пьяно. Ладонь на груди давит, прижимает ближе, теснее. Вторая с талии ползёт на живот, под ребра. Вадим — не человек нелепая аллюзия на кокон из одеяла. Волкову тоже до человека далеко. Считай, как до Марса, с его-то ногтями, впившимися в кожу чужой руки до красноты. С его глазами открытыми. Стоишь, как током пришибленный, как камня кусок. Дышишь только. Стараешься так же ровно, как и всегда, не понятно, зачем. Братва, звоните в скорую! У человека шок! Человеку плохо! Ещё немного сладости почти карамельной, хоть и с колючими хвойно-металлическими нотками, и будет анафилактический шок. Секунда, другая, третья. Выдохи и вдохи, пока человек напротив не начнёт отстраняться, не распахнет желтоватые глаза в тихом и немом отчаянии. Волков не говорит. Слов у него нет. Кончились ещё с утра, а может, и раньше того. Кивает только, мол, продолжай, мне нравится, а сам дальше стоит статуей и с силой заставляет себя закрыть глаза, когда Вадим наклоняется обратно. Исключительно из приличия. Шея затекает. Пальцы размокшими подушечками глядят по ней вверх и вниз, до мурашек по телу. Ужасный контраст температур между ледяной водой и жаром тела сзади. Олег шевелит рукой на пробу, заводит немного назад, скребет пальцами вдоль рёбер, слушая вздохи. Опускает её ниже, ладонью по бедру и обратно вверх, прислушиваясь к собственным ощущениям. К пояснице прижимается чужой стояк, а ему даже не мерзко, только ногу судорогой сводит. «Поцелуи — отвратительный отвлекающий манёвр», — хочется завопить. А ведь Олег столько фильмов пересмотрел, что, однозначно догадаться бы мог. Мог, но не стал, не успел. Он позволяет руки на своей шее, позволяет губы и кучу всего ещё, ощущая себя, если не умирающим, то уж точно неизлечимо больным. Голову на плечо чужое опрокидывает, ведёт за ухом, дыша через приоткрытый рот, пока пальцы, спрятавшиеся между рёбрами, не опускаются ниже. Закрыть глаза. Выдохнуть. Завести руку за спину, понимая и чувствуя, что от тебя ответных действий ждут. Снова замереть, едва ли больше чем на половине пути. — Вадь? — голос не его. Чужой чей-то, у кого-то украденный, как и всё остальное имущество Волкова. И полное непонимание, к чему вообще изначально было это обращение. Мол: «Ты только не смейся, но я не ебу, как трахаться, не делая людям больно», или ещё хуже: «А целовал я только пса бродячего в нос пять лет назад в воскресенье». Нога, проскальзывающая вперёд по мокрому кафелю, становится ебаным спасением. Тянет долго и колюче. — Надо сесть. Волков три месяца с тростью ходил по тюрьме. На воле с полгода в сумме, наверное, недели по две после каждой неудачной пробежки. Но Вад оказался лучшей из всех. Три метра до раздевалки. Низкая лавка. Щеки горящие. Едва слышный шум из-за дверей: подготовка к очередному бою. Дыхание перехватывает. А как иначе, когда перед тобой на колени садятся и смотрят так преданно, что глаз не выходит отвести. Вадим целует колено. Целует чуть выше и выше по внутренней стороне бедра, чувствуя напряжение в мышцах и не видя радужки в глазах напротив. Близких не обманывают, поэтому он языком вдоль члена ведёт, надавливая чуть сильнее к головке, чувствуя, как пальцы чужие с силой сжимают плечи. Глаза закрыты. Ресницы мокрые, подрагивают. От кожи в холоде помещения едва ли не пар идёт. Мышцы на животе непроизвольно напрягаются, красивыми линиями прорисовывая пресс, когда Вадим обводит языком головку вокруг, положив руки на бёдра. Пальцы в волосах. — Тебе не обязательно, — будто это не удовольствие, а пытка. Волков смотрит секунду, потом виновато отводит глаза. Словно вчера ещё было можно и в полати втрахивать, и до крови кусать, а сегодня мир перевернулся вверх головой. Сегодня уже нельзя.

***

За дверями всё стихло давно. Ещё бы, время перевалило за полночь. Волков готов поклясться — сегодня он слов сказал больше, чем за весь предыдущий год. Без алкоголя, наркотиков, даже без сигарет. Узкое помещение общественной раздевалки оказалось самым что ни на есть подходящим местом для задушевных разговоров. Человек, видимо, тоже подходящим оказался. Звезды на небе сошлись. Повезло. — Ну так, попробуем? — Олег кивает головой, отчётливо понимая, на что подписывается. Ближе двигается — хвала матам, стоявшим у стены — просидеть столько на узкой деревянной скамейке было бы настоящей пыткой. Волкова же убедили, что сегодня обойдётся без них. Ощущение, словно с тебя кожу содрали, ей-богу. Но ощущение глубоко внутреннее, не физическое. Кожа вся была на месте, хоть всё ещё и болела нога. Вадим словно чувствует, начинает с неё. Голые стены. Мат посередине пола. Тишина. Они тоже голые. Ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Олег зеркалит движение. Ладонь на чужую коленку кладёт, наклоняется, съезжая пальцами до середины бёдра. Психотерапия на грани фола — мурашки ползут. Расслабляет шею, позволяя голове просто поникнуть на ней, подобно излишне тяжёлому бутону на тонком стебле, и, вторя чужим движениям, разгибается обратно, позволяя руке скатываться, пока ладонь, не упирается в стопу. — Приятно же? — Волков кивает, не имея ни малейшей возможности выражать мысли вслух. Слишком постыдно искренне. Вадим придвигается ближе. В этот раз синхронно не выходит совсем. Ладонь соскальзывает с края мата, Олег слишком сильно мешается, отстаёт. Словно бы за этой секундой промедления последует такое же поражение, как во всякой драке, где не увернулся, не ударил вовремя. Поражения не следует. Только горячее дыхание в лоб и тёплые руки, укрывающие лопатки как одеялом. Они ходят медленно вверх и вниз, пальцами тормозя иногда в выступах между позвонками, как заедающий механизм в часах, которые сколько ни заводи — так и норовят отстать. У них опять рассинхрон. Волков замечает это намного позже, чем роняет голову лбом на плечо и перестаёт двигать руками. Когда левая уже копошится в голове и ерошит волосы так, что от счастья просто хочется взвыть. Повторяет, перебрасывая руку по воздуху, чтобы ускориться, выводит пальцами на затылке круги, вспоминая, что так делал и раньше, совершенно не отдавая себе отчёт в том, что это кому-то кроме собаки может понравиться. Не для того, чтобы сделать приятно, просто, чтобы через руки нервы собственные успокоить. Ладонь с затылка на щеку, большим пальцем по челюсти взад и вперед — на людях работают и методы общения с кошками, оказалось. Подушечка пальца проезжается по губе. Нервно. Щекотно. Приятно. Олег опять отстаёт, задумавшись, потерявшись где-то внутри собственных тактильных ощущений. Отстаёт слишком сильно, получая игривый укус. Он повторяет, чувствуя солоноватый привкус кожи и слегка шершавые круги отпечатка под языком. Вадим гладит его по кромке зубов, задерживаясь на клыке и растягивая губы. Вадим целует. Вернее, в этот раз можно даже сказать, что они целуются, только вот зеркальность здесь не помогает никак, приходится как-то иначе улавливать ход. Люди — это больно, Волков всегда так думал и старательно вписывался в собственную парадигму. Бил, убивал, драл нещадно. Делал всё, чтобы казаться хуже, всё, чтобы боялись, по одной простой причине — потому что боялся сам. С детства один. Как мамонтёнок на грёбаной льдине. Сам такой же — холодный и колкий. Сам такой же — тает и плавится. Жмурит глаза, потому что довериться впервые человеку в тридцать куда страшнее, чем в молодом возрасте. Знаешь уже, когда в спину втыкают ножи, когда прямо и без стеснения в грудь. Знаешь. Но пытаешься. Пальцами вцепившись в бёдра до невозможного. Вжавшись и втиснувшись, позволив точно так же вжаться в себя. Руку на грудь ладонью. На солнечное сплетение. Туда, откуда глухие удары сердечной мышцы идут вибрациями и ниже, послушно и не задумываясь, вниз живота и чуть на себя, кладя пальцы на член. Сжать в кулак несильно, только чтобы большим пальцем коснуться подушечки указательного, замирая и чувствуя, как ладонь медленно идёт по спине, пока бессвязный поток слов тихим эхом гуляет по комнате: «Волч, молодец. Хорошо так. Волч, тебе приятно? Нравится?» Кивать головой, искать слюну в пересохшем рту, на пробу двигать рукой, слыша одобрительный вздох. Чувствуя, как движения твои теперь отражаются словно в зеркале. Целовать в плечо, вести носом по коже в попытке запомнить, как это, когда люди делают не больно. Когда делают хорошо. Поцелуй в висок, в челюсть, в кончик носа и ещё куда-то. Олег — не человек, гребанный конструктор лего без инструкции по сборке, даже без упаковки с картинкой. Он не знает, где у него руки, из чего сделаны, чем заняты. Не знает, что с головой. Вадим знает, кажется, это всё за него. Будто в институте учил не историю, а схемы по сборке. Знает, что поцелуи в плечи расслабляют лучше слов, и что седьмой позвонок на шее — самое чувствительное место вдоль всего хребта. И даже, что если под зубы подставиться, они непременно сомкнутся на коже. Ему слишком хорошо от взаимных прикосновений и слишком мало, до сжатых с силой челюстей и гуляющих желваков под светлой кожей. Но он терпит, не заигрывается и не торопит. Обращаясь с криминальным авторитетом до забавного осторожно, как с фарфоровой куклой. Люди не менее хрупкие, знает Вадим: иногда достаточно пары граммов свинца, чтобы навсегда их разрушить. Тут для мужчин, женщин и детей дозировка одна — все ломаются. И страшно думать о том, сколько пуль пролетело мимо, в попытке Олега сломать. И живой. В шею дышит, сжимает бёдрами торс, руками исследует тело. Словно не просто слепой, словно тактильные ощущения вчера появились — была пустота до этого. Вадим бы и рад первым подставить бочину под острые когти, челюсть под поцелуи — бери всё, что нужно, хоть сердце из груди вырывай, у него и так, кажется, скоро разрыв случится. Но Вадик молчит. Даёт кусать и пробовать украдкой, трепетно и боязливо, от чего только приятнее, только ценнее каждое касание становится. Олег кладёт его на лопатки минут через двадцать, когда в голове кроме тумана желания нет абсолютно ничего. Спроси хоть, кто Вторую мировую начал — Вадим кроме фамилии Волков всё равно ни одной вспомнить не сможет. Вот тебе и двойка за контрольную, сразу в журнал и ручкой. Тело к телу, оба горячие, липкие, как пластилин. Скулы жжёт от чужих пальцев, губы — от поцелуев. Вадима никогда и никто так не целовал, наверное, схватив крепко, но ласково, лицо, считай, в руки взяв, словно в страхе потерять. Всё простительно, когда мир на ощупь. Вадик не просит глаза открывать, просто вдоль хребта гладит, до ямочек на пояснице и обратно вверх, к острым лопаткам. Говорит почти непрерывно о том, как хорошо, как приятно, о том, что никогда ещё так не было, о том, как любит, говорит, потому что молчать нельзя. Потому что, если он не скажет, то кто? Находит губами запястья, шрамы под колючими татуировками пытается зализать — с первого раза не выйдет, хоть жизнь этому всю посвящай. По бёдрам гладит, чувствуя дрожь и напряжение, просит: — Волч, Волчик, ложись со мной? — просто, чтобы мышцу и так растянутую оставить в покое, дать отдохнуть. Вадик рукой водит медленно и легко, от спины к бедру, не перескакивая ягодицы, пока Олег в такт водит по его члену рукой, не сжимая в кулак, просто гладит, забывается, переходит на грудь, прижимается ухом к сердцу. И Вадим уверен, что кончать отнюдь не так приятно и хорошо, как чувствовать это частое и прерывистое дыхание на коже. Чувствует, как Олег трется о его бедро, едва ли поверх не закинув ногу, и отчаянно хочет сделать как раньше, как всегда. Повернуться, подставиться, но вместо этого просто в руку берёт — они сегодня на равных и в этом весь смысл. Лёгкий румянец на смуглой коже, тихие стоны, больше на вздохи похожие, Вадим ближе наклоняется, просит показать как надо, помочь ему, и сам едва ли не хнычет, когда Волков, ладонь облизав, возвращает её на место, сжимая крепче и увереннее — мог бы из Вадима верёвки вить, да сам теперь не меньше извивается. Вадим слегка отходит от установленных правил, прижимает пальцем уздечку и с силой оттягивает, чувствуя, как клыки впиваются в плечо. Ещё раз и ещё, пока Волков не дёргается и не замирает на секунду, перед тем как открыть глаза. Кулак весь в сперме. Вадик его вытирает прямо об себя — благо не далеко до душа. Свою руку поверх руки Олега кладёт с тихим: «Можно я?» чтобы не заставлять теперь думать о том, как надо и как правильно, но пальцы его чувствовать точно так же, как и загнанное дыхание на коже. Вадим смотрит-смотрит-смотрит. Ему большего и не надо, чтобы кончить: слишком и без того. Слишком красивый Олег с мокрыми прилипшими ко лбу прядями, стекающими по впалому животу каплями спермы, с растерянным лицом, словно только что от десятилетней комы очнулся. Слишком сильно ощущается лёгкая дрожь в его пальцах. Слишком хорошо. — Люблю тебя, — под конец, хрипло, на выдохе. Олег не сразу понял даже смысл слов, слишком давно ему этого никто не говорил.