Первый среди равных

Свету просочиться неоткуда. Время суток — огромная тайна. Часов нет, вернее, есть, но по ту сторону дверей — размеренно тикают, но без рентгеновского зрения абсолютно бесполезны и недостижимы. Вадим мог бы, конечно, встать и посмотреть. Мог бы, но… У Олега пальцы во сне подрагивают, словно нервная система испытывает постоянную перегрузку. Он не ворочается, заняв комфортное положение ещё вчерашним вечером, не разговаривает, только дышит куда-то в шею так, что кожа влажной становится, того и гляди, стекать начнёт конденсат. Выглядит слишком беззащитно для главы криминального мира Санкт-Петербурга. По крайней мере, пока не наступает фаза быстрого сна, и на переносице не сходятся густые брови. Вадим честно пытается отгадать, что это за сон, чувствуя, как рука у него на груди напрягаться, и как даже во сне лицо непонятным образом приобретает сосредоточенный вид. А потом палец спускает вымышленный курок, видимо. Волков дёргается, словно и правда получил отдачу. Глаза разлепляет с трудом и выглядит абсолютно растерянно: ещё бы, только что кого-то убивал, а вот перед ним человек лежит, вполне себе живой, без единой лишней дырки в башке. — Кого хлопнул? — Вадик спрашивает, наконец повернувшись со спины на бок. До этого только головой вертел, чтобы не создавать лишнего движения. — А? — переспрашивает Волков и зевает раскатисто, не удосужившись даже руку поднять, чтобы прикрыть рот. Трётся лицом о плечо Вадима, чтобы хоть как-то проснуться и секунд через десять, собравшись уже окончательно, и в чем суть вопроса, отразив, врёт: — Не помню. А сколько времени? Вадик и рад бы ответить, да сам без понятия был. Слышал только, как первые посетители ломились в закрытую изнутри раздевалку, как переговаривались о том, что не стоит взламывать — там труп наверняка, который с вечера прикопать не успели. Спорить Вадим не стал, убедившись в том, что сильнее прежнего сон их уже никто не потревожит. С тех пор не стучал никто. А время можно было прикинуть только по личному мироощущению. — Часа два, — тянет, глядя на то, как размазанный по мату, как масло по хлебу, Волков сразу становится твёрдым и свежемороженым. За одеждой тянется и практически надевает бельё, останавливаясь где-то посередине бёдер, видимо, обнаружив засохшую сперму на ноге и в волосах. Воду открывает, шоркает намоченным полотенцем по ноге и животу и поворачивается к Вадиму, уже абсолютно красный, будто они вчера не вместе это всё напачкали, а Вадик его за дрочкой застукал. — Мне пора, — поверх штанов и рубашки какое-то почти виноватое. Вадим только на ноги встать успевает и полотенце вокруг бёдер обернуть, когда Волков уже одет и, кажется, даже причёсан. Обувь завязывает. — Бросаешь? — Вадим шутит, конечно, улыбаясь широко и абсолютно нагло, но в каждой шутке есть доля правды, и в его случае далеко не маленькая. Неприятно думать, что после таких откровений всё может встать на свои места, вернуться к отношениям работника и подчинённого. Ещё куда неприятнее видеть, как уже возвращается — как Волков снова прямо держит спину и прячет нервозность, сунув руки в карманы, как играют мускулы на лице, в стремлении держать его расслабленным и отстранённым, несмотря не очевидную боль при каждом шаге. Вот он: проснулся, бушлат накинул и пошёл воевать. Правда, даже пистолет зарядил на этот раз. Так и хочется за плечо рвануть, спросить, мол, кто тебя мучает, расскажи только — живого места не останется. Вадик, может, и спросил бы, если бы на его вопрос не соизволили ответить уже на выходе: — Нет. В Полярном в семь, — состоятельный петербуржец пригласил его в ресторан. Не о такой жизни для Вадика мечтала мама, но, быть может, сам он именно такой и хотел, вцепляясь в запястье Олегово с силой стального наручника, чтобы остановить и теперь не дать сбежать просто так, словно скоро двенадцать, и машина уже тыква на четверть. Наклониться, поцеловать в губы, в висок и в кончик носа, глядя на то, как забавно и совершенно по-звериному играют мимические морщинки на коже: — До вечера, Волч. — До вечера, — кивок и лёгкая улыбка на прощание, хоть следом беги, чтобы посмотреть ещё немного. Так бы и сделал, ей-богу, знай, что вечера может уже и не случиться. Шесть пятьдесят пять. Лицо в холодную воду, дышать нечем. Захлебываешься, сколько бы ни пытался сохранять спокойствие. Кашель кровавый — лопаются субплевральные пузырьки. — Кто Монгола заказал, ещё раз спрашиваю? — голос холодный, металлический, скрежещущий по барабанной перепонке, как неаккуратно открытая консервная банка.

***

На выходе оказывается, что время давно перевалило за полдень. Олег идёт несколько кварталов пешком, петляя по улицам, чтобы в машину пересесть. Возле зала он её не оставлял никогда, слишком любил это место, чтобы марать кровью от очередной перестрелки. Мотор, как назло, с мороза отказывается заводиться. Приходится отогревать. В половине пятого встреча с Кумом. Попытка все уладить без крови уладить. Опаздывать туда нельзя, это такое же неуважение, как в лицо харкнуть. Радует только, что она в ресторане назначена, пусть и на его территории. Можно будет найти, чем забить желудок. Ключ зажигания, выжать сцепление, потом газ. Машина гудит как-то странно, чувство, что стоит в сервис везти, а то, не дай бог, заглохнет на трассе — не в городе. Волков только на главную улицу выехать успевает, как слышит звонкий щелчок. Давит по тормозам, открывая дверь, когда случается детонация. Больно — не продохнуть. Ебаная подушка безопасности ломает нос. Жар бьёт в спину, и заевший ремень приходится разрезать ножом. Руки серые от гари и копоти, лицо тоже, легкие сводит болезненно. Вот тебе и встреча примирительная — по улице несутся мигалки. Врачиха запихивает в нос кусок марли, смоченной в чём-то. Даёт мокрое полотенце, обтереть лицо и руки. Машина полыхает так, что даже красивого бордового цвета не видно — всё огненно-рыжее, и дым чёрный вверх клубами. Кашель, рвота — первые признаки сотрясения. На лбу синяк — как целая вселенная — Волков в зеркало машины скорой помощи им любуется, расцветшим, кажется, в миг. Ровно до того момента, пока не приезжают пожарные и полиция. Детонатор находят прикреплённым к задней нижней части автомобиля — вернее, его остатки — пара не сгоревших металлических пластин и немного поплавившейся меди. Оформляют покушение. Потом оформляют Олега. Сопротивляться ораве людей в форме бессмысленно, бессмысленно говорить, что ты белый и пушистый, когда за поясом у тебя огнестрел. Наручники садятся плотно — шансов руку извернуть и вынуть никаких. — С каких пор потерпевших в буханки садят? — огрызается, когда ментовской пёс тянется за оружием на поясе. — С тех пор как они милиционеров в лесу закапывают, — отвечает совсем другой. Низкий, пухлый, рубаха-парень. Такие не смотрят ни на статус твой, ни на цену автомобиля полыхающего — им справедливость нужна. Волков знал, чувствовал, что мент убитый просто так с рук не сойдёт. А он ведь даже не приказывал, но люди его — его и ответственность. Что они там, пьяные череп ему раскроили о поребрик? «Ты быков своих в узде держи» — предупреждали Олега, едва он встал на дорожку грабежей и разбоев. Но мораль шаткая. «Не убивай» быстро превратилось в «Убивай только при крайней необходимости» и вскоре перешло в «Не спускай с рук». Невозможно спокойно жить и дышать, когда твои враги живы — это факт. Вон, как он сам покоя Куму не дает, тот даже совершенно по-грязному за спиной бомбы подкладывает — научился бы делать. Олега таким не убить. Его, иногда казалось, вообще убить невозможно. Люди — существа живучие. Менты это знают. Если бить бутылкой с водой, даже синяков не останется. А болеть будет крепко, не меньше, чем от обычной дубинки: — Тебе Костя где дорогу перешёл, падла? — Волков с трудом вспоминает ФИО мента из притащенных ему документов. И фотографию — кучерявый, словно ебаный купидон. — Мне нужно позвонить. У меня есть право. — Неизменное. Они шли уже на десятый круг, когда кто-то по ту сторону тонированного стекла не выдержал и вынес стационарный телефон на длинном проводе. Логично. Иначе бы разговор не пошёл. — Полторы минуты, — хмурится Федя, недовольный поблажкой. Волков крутит циферблат, руками трубку роняет и к ней наклоняется, иначе никак — цепь от наручников к столу пристегнута. — Малой, и водички бы, я в долгу не останусь, — подмигивает. Когда младший лейтенант выходит за дверь, в коридоре мелькает заплаканная женщина с семилеткой на коленях. Таким же кудрявым, как и мужик на том гребанном фото. — Кир, ты в Полярном? — смотрит на время, без двадцати. Даже если бы прямо сейчас выпустили, всё равно опоздал бы, а так, того гляди, до утра придётся сидеть, пока начальство с выходных не выйдет и не разгонит свою детвору за откат небольшой. — Вадику скажи, что я не приду. Не могу, сижу в гребаном обезьяннике, — слышен хруст бутылки по рёбрам, как дыхание перехватывает. — В понедельник в это же время пусть, — собирается с мыслями Олег. Кирпич, конечно, передать обещает. Только вот в восемь за забронированным столом никого. Передавать некому. Стук. Стук. Стук. Час за часом без перерывов. Запах земли и сырости въедается в одежду намертво. Вокруг темнота. Лампочка светит тускло, одна, висящая на хлипком проводе где-то в районе потолка под балками. Ноги сводит судорогой от холода. На ногах только носки, и те с дыркой на большом пальце. Говорила мама — в тапках дома ходить, Вадик никогда не слушал и вот. Сейчас пригодилось бы. На лице изморозь. Одежда мокрая и не сохнет никак. На таком-то холоде? Не леденеет тоже. Вадим слишком теплый. Гул где-то вдалеке, ветер сквозняком, до дрожи, пробираясь под кожу, под мышцы, под ребра. Сердце стынет и кровь в жилах. Кашель совсем плохой. Стук. Стук. Стук. Он на сутки опоздал на свидание. — Че с ним делать-то? — мужик высокий и дрищавый, в тапках, коим Вадик тут очень завидует, стоит на стремянке, подняв высоко над головой тяжелый телефон. Провод — длинная макаронина — к уху тянется. Говорит громко и нервно. Эхо уходит вглубь тоннеля, ударяется о еще не выкопанную стенку и возвращается невнятным шепотом. — Думаем, — ответ идентичный всегда. Мужичок бесится, трубку кладет, слезает со стремянки, едва ли не навернувшись, топает к Вадиму, шлепая тапками, и с размаху заряжает ему по лицу. В начале его похищения отношения с этим самым мужичком лучше складывались. Вадима несколько раз искупали, несколько ударили. Поняли — не расколется. Решили — боится, ну, или платят хорошо. Совещаться ушли. «Вверх», — как сказал его одинокий смотритель, закурив последнюю сигарету, что у него была. «Купили бы хоть табака мне там, наверху», — размечтался. А потом началась никотиновая ломка, и он стал нервным. Отношения испортились. Мужик хрустел костяшками забитыми, звонил по телефону, бил по лицу, несколько кругов вокруг Вадима проходил и повторял по новой. Раз за разом, одно и то же, а на фоне постоянное «Стук-стук-стук». — Сейчас спустимся, — стремянка шатается так, словно началось землетрясение. Вадик смекнул, что ломка не никотиновая, часа четыре назад, когда к нервозности добавилась потливость и отдышка. Попытался сторговаться на дозу — не вышло. Он был уверен, еще пара таких заходов и «свет в конце тоннеля» перестанет быть метафорой — наркоман не может отказаться от дозы, за обещание он точно отвязал бы его. Но планы рухнули вместе с топотом по лестнице, выложенной камнем. Спустились трое с татуировками на лице. Да что на лице, забиты у них были абсолютно все участки тела, которые было видно из-под одежды: — Предложение есть. Ты ж не местный, тебе тут, кого мочить, вообще по боку, давай ты нам одного пришьешь, а мы глаза на ситуацию закроем. Ну, с кем не бывает, скажи? Привычка держать документ на видном месте еще никогда так не помогала Вадиму, как сегодня. Прописка ростовская, рожа тоже, так вдобавок еще и билет в паспорте на поезд через пару дней — мать навестить хотел, но с такой синей рожей не поедет, конечно. Жизнь в обмен на жизнь. Предложение звучит рационально. Вадим головой кивает — говорить без пары передних зубов стало намного труднее. Полгода назад он такого предложения испугался бы, сходу б замотал головой, но время меняет людей и, как показывал личный опыт, далеко не в лучшую сторону. Вадим хотел жить. Хотел надеть сухую одежду, выкурить сигарету и извиниться за пропущенное свидание. За то, что человека неподходящего убил, тоже стоило бы — эти звери выглядели опасно и, что хуже всего, были стаей и приехали мстить за своего. Приняли Вадима за киллера и уже второй день пытались выяснить, кто заказал. Их можно понять — врага следует знать в лицо. — Кого? Где бывает? Когда? Фотография? Как? — безмерная жестокость предоставлять людям выбор, а не стрелять в голову. Но Вадиму так срать, и так надо в Полярный, к Олегу. — Волков Олег Давидович, — и старая какая-то фотография, затертая, где главарь крупной ОПГ выглядит еще совсем щенком. Врага надо знать в лицо. Этого Вадим, к сожалению, знал слишком хорошо. Настолько, что смог бы нарисовать по памяти. Он молчит слишком долго. Куда дольше приличного. Настолько, что кто-то из воров даже напоминает: — Решай, хочешь ли жить. — Я не смогу, — Вадим начинает, силясь спрятать свои чувства за завесой логики, — У него слишком много охраны. Может, кого попроще? — Не смогу! — смеется главарь. — Монгола смог, и тут уж постарайся. Попытка — не пытка, так ведь говорят? Вадим только теперь замечает ящик с инструментами, скрипучий, черный, металлический, когда мужик начинает его открывать, вынимая шурупы и под лампой подбирая подходящую толщину. Хватает тонкий, длинный, но с раскидистой шляпкой. Надевает его на шуруповерт. Ноги трясутся уже не только от холода. — Тебе стрелять сподручней какой? — спрашивает, намекая, что еще есть шанс передумать. Отстегивает одну руку и просит своих людей прижать ее к столу. Долго держать им не приходится. Шуруп проходит между суставами и связками, нарочно раня только мягкую ткань, и вкручивается в деревянный стол, смешивая кровь и опилки. — Ты, Вадим, хотя бы попробовал, а то чего такой неуверенный. На станции вышло отлично, красиво так. Может, ты нам и Волкова на десяток километров по Питеру размажешь, а? — За ноги к трамваю и по брусчатке. Жопу за две остановки до костей сотрет, отвечаю, — стол почти праздничный: водка, огурцы маринованные и дорога колбаса нарезкой в качестве закуски. Только шампанского и бумажки, чтобы желание загадать, не хватает. А так Вадим бы и подранной рукой вывел О+В= и ниже, если времени хватит, «жили они долго и счастливо». А там без разницы, кровью или чернилами, а если сжечь бы не успел, то так бы сожрал, тоже мне, трагедия. — А если за обе руки и канатами, разорвет? — переговариваются между собой и у Вадима спрашивают так, будто он, и правда, все, что им в голову приходит, уже пробовал на практике и знает достоверный результат. Он, может быть, и предположил бы. Что-нибудь бы посчитал, да картинка перед глазами стоит такая, что не подумаешь, только блевать тянет и все тут. — Вад-и-и-м? — тянет один из воров, перед глазами пальцами щелкает, словно в попытке в сознание привести. — За здоровье? — спрашивает и стопку протягивает. Говорит, что, если хотя бы беленькой не обезболиться, то будет совсем туго. Вадим смотрит на плоскогубцы в его руках, видит еще лишь до половины отросшие ногти и верит. Рот раскрывает широко, позволяя вылить всю стопку в глотку. Глотает и жмурится, чувствуя, как слизистая полыхает огнем. После любимого виски Олега так не бывает — градусы те же, а напиток мягкий, теплом обволакивает, но не жжет. Мог бы его пить, если бы… Мысль в голове обрывается болью. Вадим кричит так, что, кажется, даже лопаются уголки обветренных губ. Плоскогубцы маленькие, почти ювелирные, тянут ноготь из плоти медленно, по миллиметру отрывая из кожи. Кровь хлещет почти как от пулевого — на себе не пробовал, но видит уже не раз. — Ну, меняться с Волковым местами будешь или тут хорошо? — любой нормальный человек уже бы согласился. Любой: без физической подготовки, без пистолета, без опыта. Пошел бы хоть на верную смерть. Вадим дергает рукой инстинктивно, так что шляпка гвоздя прорезает кожу и, кажется, останавливается, только зацепившись за кость. Зубы скрипят, трескаются, Вадик воет так, словно за одну ночь вместе они окончательно породнились. Один вид, один род, одно семейство — утопия. Вадик снова думает о том, что пропустил свидание, когда ему бы лучше пропустить мимо ушей все, что обсуждают мужики перед ним, возвращаясь в реальность где-то в моменте, когда упоминают соседние камеры по Крестам и спертые сигареты. — Может, его, это, собакам скормим? — Ага, и трахнем как суку, — у Вадима темнеет в глазах. Обсуждение катится к сплетням. Про него нахрен забывают совсем уже на третьем ногте. Больно. Холодно. Мерзко. Но не настолько, чтобы не слышать, не настолько, чтобы вырубиться к чертям. — Прикинь, этот вертухай все еще там работает, ну, а куда он еще без члена подастся! Мы тогда пятнадцать дней гадали, к кому подселят. Свежак такой редко приходит. Слышал, наши даже выкупить хотели, но ставку перебили. За два блока ушел. — В тюремных расценках это было ой как дорого. Особенно, в Крестах, особенно, учитывая, что было это без злого умысла. Кирпича просто совесть мучала, вот он и почистился. Одного мальчишку сжёг случайно, вместе с батей-должником в ночном ларьке. Другого спас. В ноль вышел. Ему жить и дышать после этого и правда проще стало. Правда, два блока заветных он в долг взял и Волков их с воли сам уже прислал. Своих у Кирпича тогда было пачки полторы. Его, может быть, и не пробрало бы так — на пятом году срока думаешь, что вину искупил и отсидел уже, да камера была через стенку от зоны досмотра — слишком хорошая слышимость. — Да ты, старый пердун, на фотку эту уже десять лет дрочишь, поди! — усмехается мужик помоложе, видимо, — по лицу не понять. Все одинаково пропитые и опухшие. Тот, кто за ним, Вадимом, следил и вовсе уже, в стену спиной упершись, видел десятый сон — укол так и торчал из вены: многовато ввел, расслабило, не успел. Вадик никогда наркоманом не был, но теперь почти ему завидовал. Он не хотел это слышать и, уж тем более, представлять. Но вынужденно записывал на подкорку, мысленно составляя список — нужно. Волков вряд ли расскажет сам. Но когда раздевшиеся уже по пояс мужики переключились с воспоминаний на фантазии, к горлу окончательно подкатила рвота. — Ну, типа рот, жопа, не хватает на всех. Говорю ж, бля, еще дырка нужна, — голос пьяный, слова льются как ебаный сироп, а на вкус — отрава. — Нож в печень, и нет проблем, — эхом по тоннелю гогот. Вадиму уже даже не больно. Кровь в висках стучит так, что хочется убивать. Не думать, как выжить, а просто с мясом руку от стола отодрать, схватить из ящика отвертку и воткнуть самому болтливому в гортань, чтобы не пиздел. Он пробует даже, но рана уже воспалилась и болит так, что после короткого рывка раздается крик. А его хлопают по плечу, обнимают почти, словно уже договорились обо всем: — Ну че, Волкова приволокешь? Ты не боись, мы и деньгами не обидим, и поделимся. Хочешь, так сам в Питере оставайся, у него тут свобод ого-го. Только в столицу нос не суй. Нам-то это ваше болото… Вадику не смешно. Его воротит от их вида и запаха. В буквальном смысле, прямо на чужие брюки. Голова идет кругом, шутки тоже идут на новый круг, углубляясь в природу рвотного рефлекса: «Если отрезать язычок от нёба, то можно без перерывов трахать». — Мне нужен ствол. — Хрипло и тихо, настолько, что ржущие мужики даже не сразу замечают, что пытки сработали, хоть и не совсем те, но затихают, чтобы услышать уже более громкое: — Ствол нужен, говорю, — сил это слушать не было уже никаких.