Первый среди равных

Пить кофе, крепкий как самогон, утром понедельника с главным по участку было приятным бонусом. Волков, грязный, не мывшийся больше двух суток, выглядит абсолютно как дикий зверь: злой и голодный. Конфеты из блюдца тянет одну за другой и пафосно в рот закидывает. — Ну, ты чего за молодняком не следишь? Меня расстраиваешь. Я же твоих жмуриков зарывал, забыл, правда, где. Так не хочется вспоминать, — когда партнёры идут на повышение, этому нужно радоваться, Олега жизнь научила. Он вот лет семь назад лейтенанту помог от трупов избавиться и с тех пор неприкасаемый, считай, ходил. Тот сейчас, на высокой должности, может, и рад бы был сам их прятать, да вот незадача — где прикопаны, не знал. Зато понимал, что если всплывут, то головушка его светлая пойдёт на отсечение. Поэтому вынужден был на все Волчьи шалости глаза закрывать, только некоторым, приказывай не приказываю — нюхают. Олег разминает шею, откидывается на кресле, вытянув ноги как у себя дома: — Массаж бы хоть сделал, что ли, лежанки тут у вас ни к чёрту. Мужик из кармана кошель достаёт, открывает, отсчитывает несколько купюр и передаёт Олегу: — Томку закажи, она из твоих, шею мнёт отменно. — А мне, может, сильных мужских рук хочется, — скалится, но деньги убирает, наклоняясь ближе и резким выпадом протягивая руки к горлу. Он не хватает, не душит, но глаза так сверкают, что действия вовсе и не нужны: — Прямо под горло чтобы так. Хрясь. И шею свернули. — За псами своими следи! — Олег зол, что пропустил свидание, отчего давит сильнее обычного, позволяет больше себе, выше задирает нос и дверью громче хлопает, вызывая такси до дома. Тёплый душ, нет, почти кипяток, чтобы кости продрогшие прогреть. Выглядит он отвратительно: пара синяков всё же проступила на коже, несмотря на всё изощрения, щеки впали сильнее обычного. Хоть иди к проституткам и крема их чудодейственные проси, чтобы на переназначенном свидании выглядеть чуточку лучше. Впрочем, Олег ограничивается бритвой, соскабливая волосы с лица под ноль. Сушит волосы не как обычно, а под тёплым потоком воздуха из фена, укладывая их расчёской так, как подразумевала стрижка, долго выбирает духи, которые для него все на одно лицо. Хватает в итоге по цвету — самые темно-коньячные — и обливается чуть ли не с головой поверх идеально выглаженного костюма с пёстрым галстуком в цвет глаз. Трет кольца щёткой, счищая с перстней тюремную грязь, до блеска. И только вдобавок к этому всему, начистив ботинки, вспоминает, что собственную машину подорвал. Вот так, за час до переназначенного свидания. -Юр, подвези? — Олег слишком нервничает, постоянно одергивая вниз пиджак, чтобы садиться в грязное такси. Пальто поверх и смолить сигарету у парадной в ожидании друга. От терпкого парфюма в салоне почти сразу становится душно. Настолько, что Волков и сам открывает окно, позволяя прохладному зимнему воздуху покалывать кожу. Комар смотрит на него почти что с сочувствием. Олег смотрит — не измазался ли пеплом или какой другой питерской грязюкой, но убеждается в том, что по-прежнему чист, вслух спрашивая: — В чем дело? — Кинул он тебя, — вздох такой тяжёлый, что с лёгкостью бы проломил крышу машины, упади сверху под действием гравитации. Комар выворачивает к Полярному. Времени 19:05. Войдя внутрь, Олег понимает смысл его слов — за нужным столом никого. -Надо что-то решать с… — за выходные и правда вопросов накопилось много, Юра начинает с них, но быстро оказывается перебит, едва Кирпич выходит из подсобного помещения. — Вадим приходил? — отрицательный ответ почти выводит из себя. Официант прячет пирамиду из бокалов, помня, как Волков ведёт себя в припадке ярости. — Звонил? Дозвонился? Видел? — вопросы — как пули очередью. Слишком мало поводов, чтобы вот так исчезать. Разве что страх, но страха Волков в его глазах ни разу не видел: удивление, злость, нежность, но не страх. — Нет-нет-нет, — ударяет по перепонкам, как молоток в суде. Приговор вынесен. Пора приводить в исполнение. — Наш человек пропал, а вы даже репу не почесали? Быков собирайте на поиски, чтобы к вечеру… — Олег запинается на моменте, когда слышит шаги со спины — Наш человек? — Кумарин ухмыляется, и эта ухмылка отчётливо слышна в голосе. — То есть, за Берлина ты даже мстить не пошёл, Федю пырнул и убил, а какую-то ростовскую шавку будешь искать со спецназом? Спрашивать, кто его сюда пригласил, бессмысленно, как бессмысленно и отвечать «Не твоё дело». Крысы бегут на запах тухлятины — с этим ничего не поделаешь. — Я пришёл заключить мир, — Кум поясняет сам, только вот у Волкова от этого «мира» ожоги на пальцах, сгоревшая тачка и пропавший любовник. Он безошибочно достаёт пистолет и абсолютно нагло с разворота приставляет к груди. — Нахуй мне этот мир? — щёлкает предохранитель. Волков и сам на мушке. Юра целится в него. — Вон, — Олег не кричит. В зале и кроме них есть люди, которых пугать ни к чему. Кум спокойно отступает назад на несколько шагов. — Мы похожи, — смеётся, — ты тоже пригрел змею на груди. В словах этих больше правды, чем в любых других за последние годы. Олежка отогрелся, выйдя из тюрьмы, вник в процессы, обзавёлся друзьями и в один момент сказал, что больше подчиняться не будет. Кумарин тогда решил, что жизнь всё сама расставит по местам, но связи в полиции и твёрдый нрав помогли не потонуть в начале. А потом, потом топить было уже слишком напряжно. Теперь то же самое делали с ним. Впору было кричать: квартира, машина, колье с бриллиантами жене на свадьбу, Юр, тебе мало? Чего не хватило-то? Олег без того знал, чего. Больно быть лишь одним из, когда за столом ещё десять человек такого же ранга, и твой голос равносилен голосу любого из них. Больно, когда не можешь закричать громче. Волков теперь понимал — Вадик за тем же столом его добил. Абсолютно посторонний человек, хоть и крайне полезный. — Мои люди… — Юра хочет начать угрожать. — Не твои. Волка не зли, — Кирпич — как ебаный оплот адекватности в этом нелепом шоу. Люди сами решат, где и с кем оставаться. Ебаный день несостоявшихся встреч и переговоров. Юра знал, где машина. Он спал с ним на соседних кроватях в детском доме ещё до тюрьмы, и он же готов был растерзать за лишний процент от прибыли. Волков пьёт из горла. — Вадик у них? — мысленно готовит штурм, пока планы к действию не разбиваются об одно ежедневное: «Нет». Кирпич убирает бутылку со стола. Садится на него и тихим и ровным тоном поясняет: — Мы не знаем, где он, — со стола всё летит к чертям. В осколки бьется хрусталь и фарфор. «Мы не знаем», — почти приговор. Если хорошо прикопать, не найдут и с собаками. Волков делает несколько рейдов тем же вечером, вламывается в склады под чужой крышей, нюхает, рыщет. Но злосчастные слова так и остаются данностью — Вадика нет нигде. Олег начинает думать — заниматься делом, совершенно ему несвойственным. Стрелять привык, привык драться, даже кошельки из карманов в толпе таскать было привычнее, чем шевелить мозгами. Голова разболелась не на шутку в первые же часы, будто само его существо не предполагало мыслительную деятельность. Ментам его прессовать было не за что, у Кумовских ребят Волков за ночь все пыточные переворотил, следовательно, варианта оставалось два: чёрные или свои. Думать о последнем больнее всего оказалось. Столько лет бок о бок, и доверять нельзя никому. Едва ли потухший конфликт с ворами разжигать с новой силой без ведомых причин тоже не хотелось. Ладно бы, похитили, но нет. Шлюхи сказали, на свидание пошёл. И не дошёл — корень проблемы. А где пропал, на каком углу узких питерских улочек — этого не знал никто. И Волков был на распутье: дёргать своих ребят, показывать недоверие, или начать с гостей из столицы. Впрочем, выбор этот непростой решился сам собой полуночным звонком: — Чёрные тебя видеть хотят. За Монгола спрашивают, — Кирпич, кажется, и сам раздосадован. Если бы Вадик был у них, с такими бы претензиями уже не звонил никто. Просто бы молча мстили или устроили расправу показательную. А если звонят… — Надо людей Комара проверить, — Волков оттягивал до последнего, не хотел этого говорить, делать и думать. — Я позабочусь, чтобы никого не было на местах. Это как две мухи одним ударом. Олегу глаза нужны на этой встрече, и если глаза эти с трассы Выборг-Петербург выдернуть, то обыск можно провести без шума. Держи друга близко, а врага ещё ближе — до поговорок докатился в размышлениях своих. Ужин вечером вне Каменного острова. Олег пытается сделать вид, что весь день не пил, что весь день не болела голова.

***

Шёпот гуляет из переулка в переулок. Полсотни людей в трёх кварталах вокруг. Сидят на лавках, перетирают сплетни со старухами, ждут. Два выстрела подряд — сигнал. Сигнал двигаться, выламывать дверь парной, вытаскивать. Шёпот гуляет из переулка в переулок, мол, он выстрелит, и мы все в ловушку живо, в газовую камеру, сами прибежим. Людям страшно, и это недоверие виснет в воздухе, густое и осязаемое: ночью на перекрёстке машина переехала Комара. Почти там же, где сам Олег вспыхнул. Волков нутром эти шепотки чувствует, ежится неприятно, кутаясь в пальто. Убивать друзей сложно, даже не своими руками, даже тех, что предали тебя. Дважды. Волков принесёт на могилу большой букет и ни копейки своих денег у жены Юриной не заберёт, помогать будет, если у той вдруг проблемы возникнут. Дети должны расти с родителями, и в этом был весь ужас содеянного. Спуск в подвальное помещение сразу напоминает ловушку. Олег оглядывается по сторонам, убеждаясь в наличии свидетелей, убивать его вот так — глупый шаг. Братва знает, где и с кем встреча. Братва будет мстить. А война, бессмысленная и беспощадная, не нужна никому — Олег только поэтому сам в лоб не выстрелил, поэтому Юру переехала машина, поэтому его подрывали. Умереть по нелепому стечению обстоятельств — это пророчила ему судьба. Из обстоятельств в сауне были только две грудастых блондинки, водка и мужик, с которым Олег с десяток лет назад пару раз пересекался в тюрьме. Кажется, даже сигареты пёр: — Кэмл, полпачки, — напоминает мужик. Волков отдаёт долг, выложив свою из кармана на стол. Почти полную. — Мы мирно разошлись, — врёт Олег. Желтоватый цвет синяка под глазом уже почти не заметен. Особенно в таком тусклом свете. — То есть, не с твоей отмашки? — тут даже врать не нужно. Актуальное «Береги честь смолоду» меркнет в сравнении с ценой жизней. Стерпеть непубличную пощёчину было можно. Они оба были пьяны, и оба говорили на повышенных. Вопрос был, скорее не в том, что произойдёт, а когда, и с кого начнётся. За полотенцем не спрячешь оружие — только поэтому сидели в банях. У каждого по стволу, и оба на столе. Разговор на удивление мирный. Габела всё больше и больше ударяется в ностальгию по тюремным временам, припоминает Олегу многое, что скорее слышал, чем видел. В Крестах вообще не так много обзора, чтобы смотреть. На прогулках, и то — небо в сеточку. Олег терпит, слушает, ждёт, напрягаясь всем телом, когда речь о татуировках заходит. И вроде ничего такого, обычное: «Тебе бы обновить», но сколько мерзости за этим кроется, стоит только гадать. — У нас тут мастер есть, я дам тебе адресок. Зайди, не пожалеешь. Лучше сегодня же зайди, — звучит как предложение, но больше подходит на приказ, — я бы тебя подвёз, да на поезд надо. Страшно у вас по ночам. Рука перебинтована наскоро какой-то непременно старой, но чистой футболкой. Дешевле было бы использовать бинт, но, как выяснилось, идти до аптеки ради какого-то там пленного, не хотел никто. Пытки кончились. Ему даже куртку рабочую выдали, чтобы так оставшимися зубами не стучал — забота. Сказали ждать. Сколько и для чего — непонятно. Впрочем, роба эта села как влитая, словно Вадику сама судьба пророчила работать шахтёром, а он, вот досада, осознал это только в тридцатник, оказавшись здесь. Весь чумазый, в крови и поте, он выглядел весьма антуражно, хоть фотографа вызывай. Ничего из этого наркоман под дозой делать, конечно, не стал. По правде говоря, единственное, что мешало Вадиму подорваться с места и уйти — плотные жгуты синтетической нити на талии и руках. И то достаточно недолго, учитывая, что мозг на третьи сутки без сна ловил периодические фризы, выключаясь и делая какой-либо подсчёт времени совершенно бесполезным. — Прокатимся? — над ухом. Будто есть право отказываться. — Дела надо обсудить. Вадим думает, что если в пистолете, который ему дадут, будет хотя бы один патрон, он непременно кого-нибудь убьёт. Лучше, конечно, всех. Но когда при малейшем движении хлипкая короста трескается, и тельняшка на руке пачкается кровью, не до хорошего. Вадик думает, что лучше бы прибить того пожилого сидельца, но, как назло, в этот раз на месте его не оказывается. Двое мужчин примерно его возраста, один за рулём, второй рядом, на заднем сидении. Старая машина с увесистой задницей, пружинящей на каждом камне. Вадик даже не успевает задать вопрос: «Куда?» — как перед глазами начинают маячить праздничные огоньки гирлянд, которыми увешан исторический центр города. — Газеты видел? — не вопрос, предложение ознакомиться. На колени падает новенький выпуск, едва ли остывший с печати. Заголовок крупный: «Кровавое убийство на почве расовой ненависти». Вадим пытается состыковать, что к чему. Ни слова о причастности человека к преступности, только о горюющей жене и узком разрезе глаз. — Первая полоса, — хвастаются с водительского. Фоторобота нет, только упоминание светлых волос и крепкого телосложения — ариец, что с них взять, только и думают, что о геноцидах. — В центре к Рождеству церковь деревянную реставрировали. Сроки сорвали слегка. Крест не успели поставить. — Машина сбавляет скорость, вокруг люди толпами снуют. Вадик слышит, как что-то металлическое побрякивает на переднем сидении. — Мы обмозговали, что бегать тебе с такой рукой несладко будет. Упростили задачу. Просто прибей к кресту и, ну, не знаю, в череп один забьешь, чтобы наверняка, — говорят об этом с такой лёгкостью, словно грядку просят прополоть. Автомобиль тормозит метрах в десяти от огороженной на ремонт зоны. С другой стороны дороги — ёлка и ледовый городок. Детские крики слышно даже через закрытые окна машины. Вадик по сторонам озирается, чувствуя, как нож приставляют к рукам, стянутым сзади. Волкова нет нигде. Водитель ловко из машины приборную панель вырывает, словно та держалась исключительно на силе его мысли. Кидает только бегло перед выходом: — Инструменты на переднем, Волкова сам из багажника достанешь. Нам пора занимать места в зрительный зал. Вадик сглатывает, понимая, что всё это время Олег был рядом. Становится трудно дышать от понимания, что сделать он не смог ничего. Снаружи взрываются первые красные фейерверки. — Не торопись. Это только первый звонок. У тебя ещё целых два осталось. — Волков где? — Кирпич выглядит злым. С его чертами лица и характером это практически редкость. Полярный ходит ходуном. Одного не нашли, другого потеряли. — Куда пошёл??? Настроение напряжённое, на грани междоусобицы. Комарята нашли сорванные замки. Комарята поняли, что им не доверяют. А теперь ещё и не без причины. — Выстрелов не было, — аргумент слабый, но чего ещё можно ждать от человека, прогуливавшего школу с седьмого класса, чтобы ему на ринге выносили мозги. Умеет не только бить, но и разговаривать — уже почти подвиг. — Как вышел — видели. Один. Ну, мы решили, что всё, — совсем молодой пацан, еле на ногах стоит, а шлейф перегара с лёгкостью заполняет банкетный зал. — Пошли отмечать, — логичное тому объяснение. — Куда пошёл? Когда пропала связь? — и ещё с десяток вопросов без ответа. Кирпич был слишком мягкотелым, чтобы управлять людьми. Он скорее был приёмным отцом для немногих своих ребят. Учил, как мухлевать и не попадаться, а когда лучше честно играть. Кого можно ударить, а когда лучше промолчать и перетерпеть. Он был плохим стрелком, плохим бойцом и дипломатом и, пожалуй, исключительно хорошо справлялся только с тем, чтобы слегка гасить у Волкова пыл, особенно, когда тот был моложе. Он и теперь бы лучше амортизатором служил, чем размагнитившимся компасом. Потому что ему и сказать толком нечего, кроме как: — Искать. Везде.