Первый среди равных

Типичный питерский закуток, длинный коридор коммуналки. Пыль намертво въедается в начищенные ботинки, штукатурка сыплется перхотью с каждого угла. Волкову, с видом его крайне чистоплотным, лицо бы кривить от мерзости, но он видел и хуже, когда-то жил и хуже, и слишком хорошо понимал, что выглядит так если не весь, то уж точно большая часть Питера. Трель машинки слышится издалека. Дверь с широкой щелью между полом и свет, должно быть, самый яркий в доме. Бить тату без хорошего освещения сложно, так что это даже не дело вкуса — необходимость. Стук в дверь короткий, Волков ждёт. Он на чужой территории, в чужом доме, считай, вести себя здесь по-хамски и входить без приглашения, пусть и в не закрытую на щеколду дверь, было бы невежливо. Особенно, учитывая полное незнание причины, почему именно сюда. Олег перебирает в голове: убивал ли он кого-то в этом квартале в последние годы, посылал ли обокрасть и видел ли подобный адрес регистрации в чьём-то паспорте. Ничего на ум не приходит, тем не менее, не исключая личный мотив. У Волкова с памятью не сказать, что бы сильно хорошо. Так проходит пара минут, прежде чем машинка перестаёт жужжать. Ещё через полминуты из-за хлипкой двери выходит мужчина, вытирая кровавое предплечье. Из-под грубой ткани просвечивает лик Девы Марии. Она плачет, и в слезинке этой скапливается капелькой кровь, прежде чем мужик размазывает её по ширине руки. Он кивает Олегу так, словно они знакомы, Олег на автомате кивает в ответ. Так и заканчивается диалог — ни слова вслух. Сухой и высокий мужичок, больше похожий на бильярдный кий, чем на человека, выходит почти сразу за ним. Тянет Беломор в рот, чиркает зажигалкой и, сверкнув глазами из-под грязной отросшей чёлки, спрашивает: — Вы на коррекцию? Опасности от него не ощущается никакой. Олег кивает головой, прячет руки в карманы, будто его выцветшие тату чем-то мастера могут оскорбить. Тот его вовсе не замечает, кажется, просто тянет сигарету без фильтра так, что бледные губы становятся дурно-желтого цвета на вид от смолы. Только докурив, сообщает: — Сеанс займёт пару часов. Туалет справа по коридору, кухня слева. В холодильнике есть квас и пиво — обслуживание на высоте. В какой-то момент происходящее начинает казаться примирительным подарком. Выпив по пол-литра, и у Олега, и у мастера немного развязываются языки. Не настолько, конечно, чтобы говорить о семье или друзьях, но достаточно, чтобы обсудить условия нанесения татуировок в местах не столь отдалённых. «Игла, чернила из ручки и подогреть» — не кожа, а мелкая сетка потом неделями. — Я пять лет, как профессионально бью, шесть, как откинулся, — машинка жужжит пуще прежнего в подтверждение. Олег почти не чувствует, как иглы прокалывают кожу, будто его пером из подушки пуховой гладят. — Не больно же? — Волков кивает головой, ощущая, словно та продолжает после шататься как по инерции. Остановить её не выходит ни в какую, приходится поднимать одну из рук, чтобы лоб подпереть. Олег только тогда видит, как густые чёрные чернила вперемешку с кровью стекают вниз. Он почти уверен, что от игл в тюрьме крови было меньше. О рубашку трет, промакивает, видя пробитую дырку в вене. — Ну, не больно же? — переспрашивает мужчина, согнувшийся в три погибели, чтобы удобно было татуировку бить. Олег только сейчас замечает в его руке шприц, и как краска загустевает, смешиваясь с его содержимым. Он щурится, но упорно не может разглядеть названия препарата на нём. Даже больше, руку отдернуть не может. Шевелит ей едва-едва, вынуждая на колючей проволоке лишний шип вывести в сторону большого пальца, всего-то. — Ну, немного осталось, потерпи уж, — пара сантиметров запястья, прежде чем ярко-черная полоса сойдётся с посиневшей. Олег моргает, глядя, как исчезает предпоследний сантиметр старого тату. Моргает ещё раз, собирается открыть глаза, но не может. В ушах всё ещё жужжит машинка, мужчина что-то у него спрашивает и, кажется, даже открывает вторую бутылку пива, но ни понять что, ни уж тем более ответить, Олег не может. Силуэты слишком быстро теряются в общей толпе людей. Машину бы завести, да педаль в пол вдавить, но Вадима благоразумно лишили этой возможности. Как змея, под дудку пляши и не ерничай, по крайней мере, пока хоть какая-то удачная мысль в голове не появится. Вадику слышится крик из багажника, громкий и истошный, он подрывается с места в ту же секунду, не схватив даже молоток. Крышку, как на зло, заклинивает, приходится прикладывать силу, рука начинает кровоточить, зато отлетает та с задором, едва ли заднее стекло не разбив. Вадик слышал о таком — люди в состоянии аффекта намного сильнее могут становиться. Мать, вон, рассказывала, как у соседки бабы Зины дом горел, а та так хотела своё свадебное платье и сервиз спасти, что вытащила не только себя из дома горящего, а ещё и тяжеленный чемодан. А до этого, между прочим, почти уже не ходила. Вдох. Глаза почему-то зажмуренные разлепить. Олег не кричал, не мог кричать. У него рубашка в крови и в чём-то чёрном, глаза закрыты, лицо, полное безмятежности и, кажется, даже не вздымается грудь. У Вадика всё в противовес, хоть капилляры в белках и давно полопались: дыхание глубокое и частое, да паника читается в складке между бровей: — Волч, — в плечо бодает, надеясь хоть на какую-то реакцию. Нуль. Пустота. Толкает сильнее, переворачивает почти на спину, рассматривая почерневшие запястья. — Вставай, надо уходить! — уговорил, если бы. Вадик вертит голову в руках, силясь найти след от удара или хоть какую-нибудь видимую причину быть в отключке. Нихрена. Только собственной кровью пачкает. Жёлтый залп взрывается в небе так ярко, что ненадолго кажется, будто солнце встало. Второй звонок. Вадим оглядывается, стараясь найти какое-то укрытие существеннее, чем проржавевшая тачка, но находит только несколько точек обзора — поздним вечером в кабинетах офисных зданий горит свет и насквозь открыты окна. Ясно, что неспроста. Два шага до двери водительской, попытка соединить провода. Такая же бесполезная, как если бы ему приказали ракету за час собрать и на орбиту стартануть — никогда не делал, и не ебет как, вот если бы… — Олег! — размашисто бьёт по щекам. Пальцами раскрывает веко, глядя на зрачок, полностью скрывший радужку. У Волкова раньше-то глаза всегда чёрными казались, а теперь просто две дыры ебаных, поглощающих, нахрен, весь свет вокруг. Капля крови с запястья падает прямо в глаз. Волков даже не хмурится, Вадим один тут разражается громким и скулящим: «Блядь». Грохает третий залп. Прямо над головой, кажется. И сразу за ним пуля откуда-то с высоты летит точно в бензобак. Запах режет нос, но заставляет проснуться хоть сколько-то. Вадик либо с мыслями соберётся, либо они умрут. Оба. Не он один. Себе приговор он подписать был уже готов. Человек в расслабленном состоянии кажется вдвое тяжелее обычного. Вадик не понимает чисто по-человечески, откуда при такой талии в человеке столько веса может быть. Как в сказке не получается. Приходится положить на плечо. — Держался бы! — Вадим ругается, понимая, что в пустоту. Местность открытая. Пути всего два: на крест или в толпу. Гвозди бренчат в кармане рабочей куртки, хоть он и выбирает второе. Два шага в сторону, пули начинают лететь. Кажется, что везёт, что в считанных сантиметрах жужжат, но не ранят. Потом обжигает руку. Она разгибается сама собой в центре дороги. Ебаный Волков валится, Вадик сжимает зубы до треска, хватая его за воротник и практически вышвыривая с дороги. Мимо шагают люди. Толпятся, гудят, ругаются. Вадик молится, чтобы паника человеческая не наступила на него в смешении любопытства и страха. Стреляют в воздух, где-то в середине толпы. С высоты больше не летят пули. Люди исчезают рядами, как домино. Видят его оскал с гримасой боли, бездыханное тело в снегу, слышат выстрелы, уносят ноги. Людей становится слишком мало, чтобы затеряться. Вадик смотрит с подозрением на каждого, как загнанный в угол хищник. Это раньше он был человеком, детей учил. Теперь всё по-другому, хоть и прошло не так много. Ему есть, кого защищать, и есть, от кого. О человечности речь тут уже не идёт. Подобрать Олега, прижать к груди, потому что одной рукой уже не вывозишь. Тащить, обскребая ногами босыми стоптанный снег. Смотреть, как люди исчезают с площади. Гадать, когда снова начнут стрелять с высоты. Пока над головой небо — шансов нет никаких. Кажется, что шансов и вовсе нет. Но ему нужно как-то даже без них справиться. Свист пуль. Вадик чувствует себя зайцем в поле — гончих уже спустили, они, в отличие от Вадима, могут бегать. У него же ноша, килограммов девяносто, не меньше, и две подбитых руки. — Волч, — это не просьба даже, крик о помощи, потому что один, один Вадик бы ушёл. Причем, ещё пару минут назад сумел бы в толпе затеряться. Теперь толпы не было, только десять метров до полевой кухни, укрытой палатками, но десять метров эти всё норовили уползти подальше — как мираж в пустыне, исходя из детских мультиков. Вадим видит, как со ста метров целятся, и всё, что может сделать, это тупо упасть, снося добрую половину стены из полиэстера. В спину больно впивается край какой-то кастрюли, зато свинцовая мимо летит. Мимо них обоих. По соседней палатке тени ползут, приходится вставать, заставляя тело двигаться на голом энтузиазме. От запаха жженого сахара практически сводит желудок — человеческую натуру не денешь никуда, даже если очень надо и очень хочется. Голова идёт кругом, а в глазах двоится так, что Вадик даже предположить не может, какая из теней на тенте ложная, поэтому и решает защищаться от обоих сразу, силясь выхватить у перепуганного повара нож: до них только сейчас дошло, что происходит неладное. Когда ничего снаружи не видишь, ведь хер поймёшь, стрельба это или петарды, крики о помощи или ликование толпы. Поварёнок низкорослый руку одергивает, и этого достаточно, чтобы к чертям потерять равновесие и схватиться за чан, стоящий на плите. Обжечь пальцы, опрокидывая его. Вадик как в замедленной съёмке видит, как его попытки спасти Волкова оборачиваются раскалённой карамель, стекающей с плеча на грудь и ниже. Вадику жутко, страшно и кричать хочется. Потому что силуэты по стенам ползут, потому что они грохот слышали. Всё. Можно свет зажигать в зале — спектакль кончился. Секунда, другая. Он пялится как невменяемый на руки, которые тянутся к ошпаренному вороту, будто ему официально разрешили поставить на паузу бойню, чтобы просто посмотреть. Живой! Надо радоваться, казалось бы, но сердце стучит как бешеное, когда глаза тёмные открываются, а в них непонятная злоба и слезы. Конечно, больно — кожа пузырями идёт. У Вадика тоже. Он тоже плачет, только забыл об этом совершенно — слишком устал, чтобы воду бегущую по щекам чувствовать. — Нас сейчас застрелят, — милосердное сообщение. Он уже мысленно с мамой попрощался, может, Волкову тоже надо с кем. — Кто? — сухое, зыбкое, на надрыве. Словно шестерёнки в мозге застряли, надо смазать и механизм запустить заново. Олег видит кровь, испуг видит, но кроме жжения на коже не получается чувствовать ничего. Выстрелы загоняют поваренка обратно под навес. У него весь фартук мокрый. От чего — понято по запаху. Буфетчица прячется под столом. — Ментам звони! — Волков кричит на неё шёпотом, потому что мышцы отказываются приходить в тонус. — Нуль-два, блядь. Скажи, Волков в долгу не останется. И даже пара фраз отнимает бесчисленное количество энергии, настолько, что на последние пуговицы рубашки сил уже не хватает. Он тратит её не что-то в разы более ценное, добавляя: — И в скорую позвони. — У Вадика дырка в плече сквозная, точь-в-точь как в руке, он просто ещё не осознал. Олег видел, Олег не понимал, как он до сих пор шевелит рукой.

***

— Понимаешь, что встанет в копеечку? — стрельба уже стихла, Олег чувствует, как его за руку вверх дёргают, и почти уверен, что та скорее оторвется, чем он вслед за ней потянется. В глазах не картина мира — замызганный объектив, через который толком разглядеть ничего не получается. — Так точно, капитан, — поржал бы, но буквы тянутся. С активами нужно уметь расставаться, особенно, если это два трупа, зарытых не в лесу даже, на Васильевском. Волкову почти интересно, как мужик будет выкапывать их, чтобы перезахоронить, людей сейчас там ходит полно и в вечернее время. — Где?! — терпение — это то, чем сотрудники милиции не отличались никогда. Капитан, видимо, трясет его за плечо, но ощущение по-прежнему такое, словно Олег не по воздуху перемещается, а плавает в киселе. Почти приятно, если бы не горела от ожога рука и грудина. — В центральной поликлинике. — Олег наглеет в последние часы, прекрасно понимая, что после ехать по городу с мигалками возможности уже не будет, так же как и заставлять лейтенантов в четыре руки вытаскивать Вадима из-под развалин кухни, пачкаясь в крови. Ему самому хватает некогда дружеского плеча для поддержки, садится даже в ментовскую машину, не в скорую, цокая языком в ответ на: «Ты че так в него вцепился-то, дал бы человеку умереть спокойно?» Волков без того слишком многим дал уже помереть. У него из живых, считай, и остались-то: учитель истории да Кирпич, некем теперь разбрасываться. Это он раньше на поминки как на работу ходил, теперь возраст не тот, больше не хочется. Он поэтому же выторговывает у мента своего пятитысячную, так адрес и не назвав, чтобы медсестер порадовать, упросить перелить достаточно, да смотреть получше. На том его поблажки и закончились, чай в столовке прохладный, но сладкий до ужаса — чтобы кровь восстанавливалась. Реакция все еще замедленная, Олег будто не глотает, а медленно топится в этом чае, позволяя ему заполнять горло так, что нет и секунды на вдох. Салфетка белая, из самых дешёвых продающихся в магазине. Волков карандаш слюнявит, чтобы острым концом ее не продрать. Выводит медленно, так же, как в первом классе: «Часовня Ксении Петербургской, с запада», а вслух добавляет только: — Там к памятникам лицом встанешь, метра на два от мусорки влево, не запутаешься, — иронично это было — мусоров возле урн хоронить, почти всегда так и делали, пока не покинули город и не перешли на лесополосу. Олег и сейчас хихикает. — Тебя со всеми почестями зарою, если что, обещаю, не серчай, — да подмигивает так, словно это непременно случится в ближайшем будущем. Будто трупы эти только подачка, как кость собаке, а в загашнике у него еще с десяток есть, да таких, что его в жизни в СИЗО не закроют больше, узнав имена. Волков блефует, в тюрьме научился, пока в покер играл, больше у него нет ничего. Долго сидит потом, провожая взглядом кортеж милицейских машин, все пытается кашу удержать на ложке и подуть достаточно, чтобы еще и язык не обжечь, но поганая сваливается раньше, чем он рискует засунуть ложку в рот. Слишком медленно. — Документы на раненого есть? — отвлекает его медсестра. Олегу бы проспаться хорошо, чтобы не быть таким беспомощным, не слышащим ни цокота каблуков, ни шелеста больничного халата. Но он только головой мотает отрицательно — он же бандит, а не сутенёр, чтобы у людей своих паспорта изымать. — Вам на перевязку надо! — охает она, видимо, разглядев уже застывшие кровоподтеки на запястьях и свежие, взбухшие пятна ожогов, запузырившиеся и источающие влагу. Бежит взволнованно до выхода из столовой, кричит, мол, каталка нужна, мази и бинт, пока Волков обратно пуговицы на рубашке застегивает так, чтобы воротник точно под горлом сидел, головой трясет, силясь выгнать весь туман из нее, и встает следом из-за стола. — Мне позвонить надо, — резюмирует он. Перевязка ему не нужна, сообщить, что поиски можно прекратить, и что Юрины люди здесь ни при чем, кажется куда важнее. Олег не доверял людям. В этот раз не доверился зазря.