Первый среди равных

Времени — четверть двенадцатого. Мотор гудит, прогретый, на стекло лобовое за считанные минуты налипает снег — выйти не успел. Шоколадку медсестре, ещё одну — пожилой даме в регистратуре. У Волкова через предплечье перекинута вешалка с одеждой. Вломился в чужую квартиру, считай, но совесть почему-то совершенно не мучила. И без того хватало причин. — Девочки по тебе соскучились, — в палате почти темно. Только один желтоватый светильник — ни гирлянд, ни свечек. И всего один пациент — не удивительно, перед тридцать первым все повыписывались. Праздники дома, с семьёй, принято проводить, а не в окружении капельницы. — Как рука? Вадик отрывается от книги удивительно быстро, словно вовсе её не читал, только бездумно пялился в разворот, да прислушивался к шагам за дверью. Глазами жёлтыми, ещё более яркими в такой освещении, пялится. На Олега, на свою одежду, прислушивается к шуму мотора за окном. Волков не глушил, а то в минус тридцатник обратно и не завестись может. — Как после бесконечной дрочки в пубертате — не чувствую. — Ответ очевидный, его обкололи так, что спасибо вообще шевелиться может. Руку пришлось не просто сшивать — оперировать. — Собирайся, я обещал девчонкам тебя привезти, — на приказ совсем не похоже, но Вадик, словно сдаваясь, поднимает руки. Поднимаются. Олег не может улыбку сдержать, видимо, потому что ловит ответную. — Поможешь? — Олег понимает только сейчас, зря повёлся. Кладёт штаны на тумбу, расправляя джемпер в руках. Ближе подходит, пытаясь понять, с какой стороны удобнее. Одевать других людей, оказывается сложнее, чем себя. Особенно, когда страшно лишний раз потянуть — можно сделать больно. Вадим ловит его совершенно нагло, вылезая из V-образного выреза и целуя в нос. Волков краснеет мгновенно, без былой осторожности одергивая подол чужой кофты вниз. На часы смотрит, констатируя: — Опоздаем. И правда ведь, времени уже без тридцати. Вадим хочет сказать, что некуда им уже опаздывать — все, кто должен, уже собрались. Ему неожиданно кроме Волкова и не нужен никто. Так бы и сидел в больничной палате, хоть целуясь, хоть просто издалека переглядываясь. Но Волков преисполнен желания сдержать обещание своим проституткам, и кто Вадик такой, чтобы ему мешать, особенно, когда заботливо приобнимают за талию, помогая встать, словно у него ноги отказывают — не руки. Улыбается только беззубо, завидев у выхода из больницы начищенное авто — на тапки свои смотрит, думая, что это явно не хрустальные туфельки, а значит, и карета, и принц после полуночи должны остаться при нем. В шлюшьем доме Волков выглядит несуразно. Он не сочетается ни со свободными халатами вместо привычных сексуальных нарядов, ни с орущими детьми, ни со старухой-соседкой, которую попросили за ними приглядеть, пока бьют куранты. Вадику почти смешно от пятен вина, появляющихся на чистой одежде за считанные минуты, и от недовольного этим Олега. А еще чертовски тепло и почти совсем не больно от крепких объятий Стаси: — Я уже думала, тебя насмерть убили! — смеется она, оставляя красный след от помады у Вадика на щеке. — Убили, но не насмерть, — смеется в ответ, громко так гогочет, будто события прошлого ему приснились, привиделись, но руку так и не выходит нормально согнуть, чтобы обхватить длинную ножку бокала. Все это было правдой, до последнего слова. Им выделяют два стула, скрипящих и старых, но Волков молодит их своей прямой спиной и ногой, закинутой на ногу. Кажется, будто одно его присутствие делает из блядущника как минимум дорогой бордель, несмотря на рубашку в пятнах. Вадим бы не удивился, завидев его профиль в учебнике истории с пометкой «наследный принц Петербурга», но правда была такова, что наследства Олегу никто не оставил. Свои болота он отвоевывал сам и, наверняка, не был чертовски рад отмечать редкий праздник здесь, а не в одном из подвластных ему ресторанов. «Прекрасная жертва», — Вадик улыбается, откидываясь на спинку стула и, наверное, желая услышать сопливое подтверждение своим выводам, спрашивает: — Почему мы здесь? — «Ради тебя» безупречно красиво встало бы, но Олег отмалчивается слишком долго, чтобы после сказать всего два слова. Настолько, что Вадим начинает вовсе жалеть об этой затее. Забрал из больницы, незаконно, подумаешь. Но Волков поднимает бокал и ухмыляется как-то уж больно печально: — Потому что ты начал войну, Вадь, а я так хотел тебя вытащить, что ее проиграл, — и вроде то же «Ради тебя», но другими словами и слишком многое. Вадим украдкой в газетах читает о том, что самая влиятельная банда Петербурга затрещала по швам и развалилась после смерти Юрия Комара. О том, что началась дележка территорий, и теперь весь Петербург, как шахматная доска, под разными крышами. Он многое пропустил за две недели изоляции, а по ощущениям словно прошло уже десять лет. В голове стоит звон бокалов, они перед курантами еще чокались, а теперь от всех сплетен голова идёт кругом: Черная речка, Каменный остров, Петроградка, что-то еще осталось? И одни шлюхи вокруг, не у кого спросить, если только Волкова самого не дергать за плечо и не выпытывать, сколько козырей он отдал за Вадика. Но слишком страшно. Наверное, потому что вполне справедливым кажется — Олег будет об этом жалеть. — И зачем издеваться было так? — Стася — девочка смелая, и поучает Олега даже без ножа в руке, охмелела уже достаточно. — Трахаешь ты, а он потом наш пантенол переводит, сам бы хоть раз попробовал! У Волкова лицо непроницаемое настолько, что не будь свежих татуировок, скрывающих шрамы на руках, Вадим и правда поверил бы, что все, что он во время пыток выслушал, было лишь глупой выдумкой. Даже ответ вполне резонный, после глубокой затяжки, на выдохе: — Он никогда не просил меня прекратить. И ты не просила. Стаська хочет возразить, что им всем молить о пощаде с Волковым мамка запретила, хоть и предупреждала заранее, что просто не будет. Вадик по лицу это видит, пьяно отклеившись от дверного косяка, входит на кухню, руку кладет на плечо, останавливает, боясь даже представить, как далеко может зайти этот разговор, и сколько людей после этого будет убито из пистолета, который у Волкова на ремне висит. Но вместо выстрелов или угроз слышит только спокойное: «Я попробую», окончательно теряя доверие к своим органам чувств. За дверями ванной шумно, и Вадим почти уверен, что это не должно быть вот так. Нет, конечно, Новый год — достойный повод, чтобы заняться сексом в весьма условный первый раз, но крики: «Я ж говорила, не трахайся с ним, он переносчик», на фоне мало чем способствуют атмосфере. Девочки веселятся, а Волков прислушивается невольно, был бы настоящим псом, уши бы в сторону звука повернулись, ей-богу. — Эля у Томы клиента увела, — поясняет Вадим не понятно зачем, открывая кран, чтобы руки помыть и немного пропустить воду. Олег сидит на бортике ванной, раскачиваясь взад и вперёд так, словно волнуется перед экзаменом, хотя сам Вадика сюда и завёл, не под предлогом секса, просто без пояснений сказал: «Пошли». Вадим инстинктивно послушался, наблюдая теперь сцену: «Я буду расстегивать по одной пуговице в час, а на последней мы оба уже начнём храпеть». За дверью слышится звон бокалов, топот и хруст стекла, Волков, не выдержав, поворачивает голову в сторону двери: — Я думал, они у тебя здесь дружно живут. Разнять надо… — Вадик хочет сказать, что это ещё дружно, и что ещё нечего разнимать. Но важно на самом деле совсем другое. — Если хочешь, пошли, разнимем. Тебе не обязательно заниматься самопожертвованием и раздвигать ноги передо мной. Меня всё устраивает в целом. — Волков сжимает челюсть так, словно был на задании под прикрытием, и его вывели на чистую воду. Хмурится, и Вадим пытается прочитать логику размышлений по этим морщинам на лбу. — Обязательно, — он больше не двигается, не раскачивается, становясь статуей, высеченной из камня посреди питерского блядушника. Вадим закрывает кран, подходит ближе и отчаянно хочет сказать и о том, как соскучился, как переживал, и как много всего услышал, чего не должен был, скорее всего. Но вместо этого кладёт руки на плечи, собираясь наклониться для поцелуя, когда вдруг чувствует движение и знакомый уже холод у лба вместо тёплых губ. — Если мне что-то не понравится, я прострелю тебе череп. — Вот он, принц бандитского Петербурга, выпускает когти и щетинится, воюя за каждый сантиметр личного пространства. Вначале спасает, а потом, приставив пистолет точно к центру лба, обещает убить за малейшую провинность. Вадик только и может, что кивнуть, силясь унять лёгкую дрожь в руках от ощущения опасности. Каково вот так всю жизнь жить, с глубоким внутренним ощущением, что ты всегда на мушке? Гладит от плеча вверх по шее, цепляясь за острый угол челюсти и чувствуя на своей ладони поцелуй — это лучше признания, глупая клятва о том, что пистолет и пули в нём — не сама цель, лишь средство контроля, как строгий ошейник и поводок. Пальцы по оставшимся пуговицам ползут, вдавливая их в разрезы на хлопковой ткани и распахивая одежду, стягивая её с плеч. Пара слоёв марли, несколько пластырей — Вадим не удивился бы, если б не увидел и того. Кожа на груди горячая, теплее пунцовых щёк — вот эти пара градусов и есть вся разница между горячей карамелью и поцелуями. — Больно? — абсолютно глупый вопрос. Будто здоровенные коросты могут не чесаться и не болеть. — На себя бы посмотрел, — Олег, видимо, считает так же, приказывая одними жестами снять рубашку и себя. Три коротких шва едва выглядывают из-под повязки, но тянущая боль ощущается при каждом движении рукой. Вадим решает, что имеет в связи с этим право хотя бы на одну поблажку: — Сам пересядешь? — Как и куда? — хочется распинаться, что лучше бы в спальню, но там, вероятно, уже кто-то занял кровать, да и здесь как раз есть всё необходимое в отличие от комнаты Вадика. Поэтому он просто кивает на выключенную из розетки стиралку, прикидывая, что по росту такое положение вполне подойдёт, да и Волкову сподручнее будет продолжать держать его на мушке. Олег соглашается, кивнув головой, пересаживается, так ни на секунду и не отведя пистолет, не выронив его из рук. Забирается почти неловко, опираясь босой ногой об ободок унитаза, чтобы чуть ближе к стене придвинуться, а после расстегивает ширинку и пополам сгибается, обнажая ноги. И Вадик непременно хотел бы сам. Схватить под бёдра, чувствуя, как пальцы на шее сильнее сжимаются, прокружить, посадить, раздеть, но пулевое ещё не зажило, а откладывать на потом кажется чем-то абсолютно невозможным. Как там, и палка раз в год стреляет? Вадим уверен, что Олег перед кем-то ноги в одном белье раздвигает ещё реже. Вдох-выдох. Живот поджимается так, что ребра видны. Олег опирается на стену, а от его осанки не остаётся ровным счётом ничего. Спина колесом. Уже через пару минут держать пистолет на вытянутых становится сложно — гравитация неумолимо заставляет руки подрагивать, но он стоит на своём, не опуская, сохраняя ощущение контроля. Он не мешает. Не дёргается и не руководит. Старается даже не дышать, хватая ртом сразу много воздуха и не выпуская его из лёгких вплоть до головокружения. А потом вдох и выдох, ещё раз. Пока ступня стоит на чужой груди, а пальцы гуляют вдоль бёдер лёгкой приятной щекоткой. Ладони ложатся плашмя, горячие, словно могли бы карамельную дырку прожечь, но щадят от какого-то глубокого чувства. Только на себя тянут чуть ближе, вынуждая сменить точку опоры и заново прицелиться. Сердце стучит так, что ребра скоро все пойдут трещинами и рассыплются от того, что Вадик запускает пальцы под резинку белья и тянет вниз. Олег дурак, нужно было самому и сразу снимать, чтобы не чувствовать себя теперь так, словно оборону прорвали. Но поздно. Остаётся только глаза закрыть, чтобы не пришлось смиряться с позорным поражением. Просто потерпеть, так же, как когда ранят или накладывают шов, так же, как всегда. Секунда, другая — полное бездействие. Волков слышит, как в соседней комнате тикают стрелки часов. Чувствует руки, замершие где-то на щиколотках, и мокрое дыхание, оседающее на ступне. Ему вдруг становится непреодолимо страшно — а вдруг он выстрелил? Может, сам не заметил, не услышал, отдачу не почувствовал и пальнул. — Вадь? — тихое и неловкое, шёпотом, на грани немоты. Глаза открывать страшно. Как детская игра: не вижу, значит, нет. Но Вадик молчит до победного, пока Волков не открывает глаза и не выдыхает с облегчением, не увидев в нём ни одной новой дыры. — Продолжим потом? — резонное предложение, учитывая то, как бегают тёмные глаза в попытке пересчитать все чужие конечности. Но Олег все равно вертит головой — если сдаться сейчас, кажется, в следующий раз точно так же поступит, даст себе поблажку. Поэтому нужно до конца. — Давай быстрее, — командует. Вадим смотрит на него как на полного идиота. Будто они тут о существовании Бога спорят, или Волков всерьёз утверждает, что его в этот мир аист принёс, а не грязный перепих в подъезде многоквартирного дома. — Первое января, Волч, куда торопиться? — Олег начинает злиться: на себя, на Вадима, на весь мир вокруг. Пистолет в руках заметно отклонился от изначальной цели, и Волков его поднимает обратно, даже глаз один закрывает, чтобы целиться точно между бровей. — Ладно. — Вадик без слов понимает его угрозу, прижимается к ноге щекой и целует куда-то в колено. Молчаливое смирение: надо, так надо. Выбора у него всё равно нет. Полшага вперёд, нога скользит по плечу до коленного сгиба, закинуть вторую — и Олег бы вовсе повис, но он не даётся, брыкается, игнорируя всячески существование простреленного плеча, пока Вадим ищет на полках смазку, читает составы в поисках чего-то на водной или гибридной основе. Выдавливает на руку, размазывает по обеим и обхватывает возле головки ещё не полностью вставший член. Ведёт вверх и вниз пару раз, выпускает на секунду, чтобы перехватить другой рукой, а этой, с нагревшейся уже смазкой, скользнуть чуть ниже. В него не стреляют. Это почти удивительно. Вадику казалось, что он смирился с неизбежностью смерти, пусть и всего долю секунды назад. А теперь нужно жить, думать и действовать — в его голове план почему-то кончался на этом этапе. Дальше была темнота, тишина и смерть. Он ошибся во всём, кроме второго: сердце бьётся, лампочка светит, только Волков поджимает губы и картинно молчит, глядя то на Вадика через прицел, то себе между ног. Секунда, две, десять. Вадим не знает, сколько проходит времени, прежде чем он правило, казавшееся очевидным, решается проговорить вслух: — Я ничего не буду делать, пока ты не расслабишься, — не совсем, конечно, ничего, пальцы самопроизвольно полируют головку члена с любовью и не давя. Пока лицо напротив искажается в немом вопросе: «Как?» Вадик показывает на своём примере, делает глубокий вдох и медленный выдох: — Волчик, давай — зовёт и повторяет, ещё и ещё, пока выдохи не перестают быть прерывистыми, а мышцы — вылитыми из стали. Олег слушается Вадима так же, как слушался бы космонавта, попав в открытый космос, старательно и не задавая лишних вопросов, практически теряя ощущение в пространстве от поцелуев на внутренней стороне бедра. Вадик вводит пальцы медленно, даже не так, он всё ещё просто гладит, они сами начинают заскальзывать внутрь и, между прочим, аж целых два. Он только помогает проникнуть им чуть глубже и сгибает фаланги так, чтобы задевать где приятно и чувствовать сокращения мышц. Целует низ живота, когда его сжимают слишком сильно и слишком надолго, трётся о тёмные волосы, убегающие дорожкой вниз, и откровенно восхищается: — Т-ш-ш, Олеж, ты не представляешь, какой ты молодец! — а потом испытывает неимоверное чувство гордости от того, как у того покраснели щеки, шея и плечи. У Олега трясутся руки так, как не тряслись даже после отжиманий в несколько подходов. Он старательно отползает к стенке, чтобы ногу поднять и хотя бы пяткой, но опереться о стиралку, приподнимая бёдра чуть выше и проглатывая стоны. Олегу странно до одышки, как после марафона, до лёгкого помутнения в глазах и, видимо, полного отсутствия самоконтроля, потому что ноги разъезжаются шире, даже не позволяя, прося, делать всё, что заблагорассудится. Собственные вдохи кажутся слишком глубокими, словно они играют в мафию, город уснул, а он этими хрипами выдаёт себя и непременно будет вычислен и убит на общем голосовании. Волков ненавидит проигрывать и поэтому старается унять лёгкие и жмурит глаза, чувствуя, как пальцы внутри расходятся в стороны до лёгкой боли и сильного натяжения. Не помогает. Ебаная перчаточная кукла. Вадик двигает пальцами, и Волков выскуливает на одной ноте что-то невнятно, откровенно путаясь между «Схвати сильнее член» и «Я сейчас курок спущу», — на самом деле хочется, причем, себе в голову, от полного непонимания ощущений и чувств. Вот боль — с ней всё ясно, она вся одна. По бёдрам течёт что-то холодное, нагреваясь за пару сантиметров пути. Волков даже не замечает, как начинает целиться мимо, оттого что Вадик встал на колени, прежде чем вылить ему на промежность ебаных полтюбика, так и не доставая пальцев до конца. Горячий язык на контрасте с холодной смазкой касается входа, и это кажется самой ужасной пыткой из всех когда-либо придуманных человечеством. Волков ерзает на месте, закрывает глаза, чтобы не смущаться, вцепляется пальцами в рукоять, будто пытается промять и продавить металл. Проходит несколько секунд, несколько толчков, прежде чем сознание подкидывает в голову неприятные образы, вынуждая крепче сжимать зубы и ствол в руках, и веки распахивать, убеждая себя в том, что это всё ложь, вымысел, пока сквозь рассредоточенный разум прорывается стон, а до ушей доносится, как абсолютно грязно хлюпает внутри от каждого движения. Какие-то комплименты льются и смешиваются в один удивительно красивый и успокаивающий тембр голоса. Олег только и может, что вычленить отдельные слова из огромного потока, те, что больше всего похожи на команды. — Дыши. Он и не заметил, когда перестал. Только теперь жадно кислород хватает, словно боится, что рот рукой зажмут и отнимут, пока ноги не начинает откровенно трясти от непривычного положения и того, как мышцы растянуты, того, как мокро и как чертовски тепло. Волков не замечает ни капель смазки, которые с члена на живот натекли, ни намокших от слез ресниц, только странное ощущение холода и пустоты, когда Вадим достаёт пальцы, закидывая вторую ногу на то же здоровое плечо. Он гладит против шерсти, едва ли не пополам складывая, да так, что соберись Олег всерьёз стрелять, у него шансов в себя попасть будет не меньше, чем в Вадима. Обнимает крепко одной рукой, пока другой, перебинтованной, пытается стянуть с себя штаны, когда слышит то, чего не ожидал никак: — Вадик. Так пусто. Пожалуйста. — Не угрозы, слова, полные отчаяния, через смущение и ещё с десяток других, не понятных никому из них, эмоций на лице. Так, что сердце пропускает удар, и идея тянуть ещё, до победного, кажется абсолютно неосуществимой теперь. Смазка на член, сколько выдавилось, оставшиеся полтюбика, хотя хлюпает и без того. Вадик целует свод стопы, ещё раз проникает пальцами, раскрывая, чтобы после, едва убрав, толкнуться самому, ощущая и жар тела, и пульсацию. Всё и сразу, почти до темноты в глазах. Вадик сам своим же советам не следует, задерживая дыхание на входе. На сколько? Минуту? Две? Почему-то действие это, по его личному горизонту событий, растягивается во времени до бесконечности. Ещё бы, вот Олег лежит под ним, плотно губы поджав, и дышит так, что ноздри раздуваются и ходуном ходит грудь. А глаза чёрные-черные. Вадик никогда ещё такого не видел. Он входит до упора, чувствуя дрожь в ногах и отлично понимая его: у самого не меньше подгибаются от того, как плотно сжимают внутри и как неохотно позволяют хотя бы до половины выскользнуть. Вадик входит чуть быстрее в этот раз, слыша громкий выдох и то, как Волков головой о стенку бьётся, следит, как дрожь в запястьях дальше ползёт, подобно заразе, покрывая предплечья. Секунда, две — она добирается до груди и, кажется, полностью готова сожрать. Слишком опасно. Вадим нарушает все условия, когда просит обхватить его ногами за талию, когда нагибается, ныряя между руками, держащими ствол, как в объятия, когда оставляет оружие нацеленным в пустоту, а сам стреляет в Олега очередью из вопросов: — Тебе приятно? Всё хорошо? Ты только скажи, если что не так, я сразу перестану. Обещаю. Слышишь, обещаю, Волч? Олег глотает воздух ртом как рыбешка, выброшенная на берег, абсолютно бесполезно, не в силах его глубже загнать, в лёгкие. Слишком глубоко. Ноги сами собой, без какой-либо внятной команды мозга, скрещиваются за спиной, давят на выступающие позвонки, чтобы ещё ближе, ещё теснее. Толчок, ещё и ещё, Вадик локтем опирается о стиральную машину, чтобы не наваливаться в месте ожогов, другой рукой обнимает за спину, приподнимает слегка, чтобы зайти ещё глубже, по самые яйца, и почувствовать, как металл больно ударяет о спину, скатывается, с грохотом падает на пол, пока волчьи когти цепляются за лопатки, а их владелец не стонет, скрипит. Красивый до безумия: что чернотой глаз, что изломом бровей, с каплями пота, стекающими вниз по лбу, и мокрой от него же чёлкой. Носом в волосы, вдохнуть глубоко, так, чтобы до дрожи под рёбрами от смеси пороха, алкоголя, кожи и затхлого влажного воздуха. Олег пахнет Питером, или Питер Олегом — точно нельзя сказать. Так, будто без одного другого быть не может, по крайней мере, для Вадима уж точно. Ростов — это дом, широкие реки и поле. Москва — это деньги, Красная площадь, может быть, что-то ещё. Но Санкт-Петербург целиком и полностью у него в двух ладонях помещается, хрипит и стонет, обнимает, колюче целует куда-то в скулу. И Вадику почти страшно от того, как искусно весь его мир сжимается до одной точки, когда у него есть Олег. А нужен ли кто-то ещё? Нужно ли что-то, кроме жмущего кольца на пальце и валяющегося в ногах малинового пиджака? Наверное, нет. — Люблю тебя. Волч, больше всех на свете, — руку раненую сводит до тянущей, жгучей боли, но не настолько, чтобы останавливаться. Слишком уж хорошо. Ему хоть ногу прострели, хоть голову, не прекратил бы, кажется. Да и возможно ли, когда Олег так тесно сжимает его и скулит так, что вот-вот уши может заложить. Вадик рукой чуть ниже перехватывается, чувствует, как с каждым толчком хлюпает и вытекает смазка — то ли её слишком много использовано, то ли Волков слишком узкий, чтобы вмещать ещё хоть что-то помимо него самого. Вадим целует колючую щеку, позволяя себе навалиться сильнее, чтобы кожей чувствовать, как вздымается грудь. Стонет громко, когда его в мокрый поцелуй затягивают, кусают и мнут так, слово всё в первый и однозначно последний раз. Кровь стекает с губы, капает на белые зубы, Олег не то рычит, не то просто задыхается, но слизывает, сглатывает и спину гнёт в попытке избавиться от ощущения, что умрёт прямо сейчас от распирающего чувства внутри, смешанного со странным и непонятным удовольствием. Руку между телами протискивает, морщится, задевая собственный ожог, и кольцом член обхватывает, потому что терпеть больше нет никаких сил. Ноги сами собой расходятся, размыкаются, на пол падают. Волков разводит их до упора, насколько хватает растяжки и сил. Смотрит на расцветающие синяками укусы на чужой шее и просит еще, и кусает ещё, когда входит так глубоко, что кажется — либо кричать, либо плакать, эмоций-то через край, нужно куда-то девать. Живот прихватывает больно, почти что до судороги, но сразу после удовольствие накрывает волной. Рука вся мокрая, от спермы и смазки всё ещё вытекающей, Олег не выпускает член, продолжая вяло водить рукой и раны на шее зализывать, пока ещё обжигает внутри. Пока Вадик пьяно толкается, уткнувшись носом в макушку, чтобы запомнить раз и навсегда запах человека и города, в котором сегодня и сейчас так упоительно хорошо. — Вадь? — голос, севший и даже нетребовательный, заставляет поймать себя на том, что он кончил даже не минуту назад и бесконечно долго просто замерший стоит, только рука опорная трясется от перенапряжения. Вадик отлипает медленно и нехотя, целует в лоб и всё же покидает нутро, чувствуя лёгкий холодок от соприкосновения разогретой и влажной кожи с воздухом. Смотрит на подрагивающие ноги, всё ещё раскрытое и влажное отверстие с многозначительным «Ого» провожая взглядом каплю спермы, стекающую вниз по бедру. Будто до этого момента был уверен, что это просто какой-то мокрый сон и не более, только теперь воочию видит растраханного и красного, как союзный флаг, Олега с мокрыми следами от потёков на скуластом лице. — Волч? — Вадику кажется, что он полный дурак и в состоянии аффекта, наркотическом почти опьянения, сделал что-то не то, и чувство отвращения к самому себе, почти осязаемое, подкатывает к горлу как ком. Олег моргает, трет щеку кулаком и сглатывает так громко, что кажется, будто не играет на фоне Огонёк, не храпит никто, и никто не ссорится. Вадик думает, что его проклянут или выпрут, может, зарежут, пристрелят и закопают в лесу. Вадик ожидает услышать что угодно, только не прерывистое из-за сбитого дыхания: «Я, наверное, тоже тебя люблю». Не жизнь, а какая-то нелепая «Санта-Барбара», стук в дверь почти сразу после приземления: — Мы, конечно рады за вас, но можно уже поссать? — кто-то из девочек. Волков только теперь понимает, насколько глупой была идея в праздник заниматься сексом в ванной коммуналки. В таких и в обычные дни туалет занят почти всегда, что уж о Новом годе говорить. Он, кажется, не одевался так быстро никогда. Кровь стучит в ушах, лицо горит от стыда. Олег открывает кран и окунает голову под поток холодной воды, чтобы хоть немного в чувства прийти, спешно и косо застегивает оставшиеся пуговицы на рубашке и умудряется выйти из ванной раньше Вадима, старательно делая вид, что их совместное времяпрепровождение там не больше, чем чистая случайность — безупречная техника, учитывая, что толпа девиц стояла у двери разве что без стаканов, чтобы подслушивать. Олег, уже сидя за столом, понимает — стаканы просто не были нужны, всё и так отлично было слышно, он же теперь слышит шквал брани, обрушившийся на Вадика и журчание. Полный пиздец. Стопка, ещё одна — виски и сигареты отлично унимают дрожь в ногах, награждая взамен головокружением. Телик о чём-то непременно весёлом поёт, пока Волков запихивает в рот скрученную трубочкой нарезку, закусывает. Две шлюхи, развалившиеся на диване, в такт храпят, а из коридора слышится звонкое Стасино: «На горку айда!» — дети, тоже мне. Хотя им, наверное, хорошо жопой по холодному, считай, как обезбол — издержки профессии. Мир вокруг не утихает, напротив, начинает только сильнее кружиться к моменту, когда на плечо опускается тёплая ладонь: — Потанцуем, Волч? Олег по сторонам оглядывается, пытаясь посчитать, как много людей это увидят, дай он согласие. Впрочем, трое детей в возрасте до шести, одна старуха и Тома на кухне с клиентом — не такая уж и большая публика, чтобы не танцевать, чтобы отказываться от оказавшихся до странного приятными телесных контактов. С минуту щёлкать кнопками на пульте, силясь найти песню посерьёзнее и плюнуть, остановившись на Сердючке, потому что и ёлки в гостиной стоят, и счастье есть, так, что через край почти, да и вопрос «Что же мы с ним делать будем?» актуален как никогда. Щекой на плечо здоровое, чтобы ощущать дыхание на коже и, обнимая, он вцепляется в лопатки. Два шага назад, один вперёд и ещё раз, сбиваясь, повторяя до победного, пока хоть какое-то подобие танца не превращается в шатание туда-сюда. Они даже ноги не переставляют, просто качаются по центру зала. Ладонь с талии сползает на поясницу, обжигает даже через ткань рубашки. Волков чувствует, как с каждым недо-шагом что-то вытекает из него и, кажется, стекает уже до середины бедра к моменту, когда у него окончательно нервы сдают: — Вадик, все. Я в душ. Я больше не выдержу, — попытка побега разбивается вдребезги о закрытую ванную комнату. Они не одни такие, только Тома не по любви, по работе.