Первый среди равных

Солнечный свет, донельзя редкий в этих краях, пробивается через плотные шторы. Олег ворочается, ударяясь локтем обо что-то массивное и до беспредела теплое. Это что-то непременно хватается за локоть, обнимает его, греет и плавит, пуская слюни. Волков трет глаза свободной рукой, смотрит на просвет между шторами с почти осязаемой ненавистью и утыкается в подушку лицом. Когда тебе за тридцать, похмелье не проходит в первые пять минут после пробуждения, оно преследует тебя на протяжении всего дня - это он давно выяснил и теперь даже не пытается бороться со своей участью, принимая правила игры, и даже не отнимает руку, пока та не затекает настолько, что начинает колоть. - Вадик, дай! - тянет полушепотом, наблюдая, как матрас прогибается под тяжестью ворочающегося тела. Вадим ложится на спину не открывая глаз, скидывает одеяло, падла, с них обоих и широко раздвигает ноги, мямля что-то поразительно похожее на “Бери”. И как от такого отказаться? Впрочем, изначальные намерения дают трещину, едва Волков отделяет голову от подушки - гудит. Но он упорный, упирается коленями в поразительно мягкий матрас, перекидывает ногу через торс, искренне собираясь пристроиться между бедрами, плюнуть, всунуть и вот это все. Роковая осечка случается, когда Олег позволяет себе слабость - уронить голову на грудь, слишком уж та с утра тяжелая. Глухие удары сердца под кожей пробирают до мурашек, усыпляют и успокаивают так же, как сказка на ночь, а может, и лучше. Волков лениво трется щекой о бархатную кожу, разгибает руки и почти замертво сверху валится, выдыхая вялое: - Не могу. Вечером. - Самое легкое и самое сладкое поражение из всех, что когда-либо случались с ним. Вадик, давший, но так и не получивший, более-менее разлепляет глаза к обеду и то исключительно оттого, что Волков начинает вертеться и вместе с тем невольно щекотать его щетиной по груди. Вадим бороться с этим радикально не готов, поэтому просто подставляет ладонь под колючий подбородок - кожа на ней грубее и не раздражается так сильно, а после обратно закрывает глаза. Люди сверху и снизу, сбоку, со всех сторон, снуют, шумят и ссорятся так, будто вовсе не спали или вовсе не пили, будто только у них двоих в маленькой комнатушке на девять квадратов время замерло где-то в моменте ночи, и даже солнце за окном не в силах его расшевелить. Олег хмурится от звона бокалов, вскидывает голову и мычит от тягучей боли, силясь найти ствол на тумбочке: - Щас, я успокою их и… - “вернусь” тихой паузой зависает в воздухе. Будто он только сейчас понимает, что послушно уснул без похода в душ, уткнувшись носом в грудь, да и проснулся в целом так же, только сверху, а не на боку. Будто по щелчку пальцев вдруг появилось, к кому возвращаться. Олег сгибает ногу, ощущая, как стянуло кожу на внутренней стороне бедра, любуется абсолютно наглой ухмылкой, светлыми ресницами, которые в свете полуденного солнца почти как пушистые бенгальские огоньки выглядят. И подрагивают так же от беззвучного счастливого смеха: - Я в душ, - Вадим даже не удивляется, не пытается угнаться и, уж тем более, не напоминает, что в квартире они не одни, позволяя Волкову сверкнуть своей волосатой задницей перед родным притоном под “Утро, Олег Давидович” десятком разных голосов и с разными интонациями. Среди всех этих “Утро” Вадик слышит только одно, которого здесь в такой час и при таких событиях быть не должно. Уставший и тихий мужской голос, далеко, словно из глубины коридора. - За ночь двоих зарезали. Зря ты их отпустил, Олеж. Они же совсем зеленые, за деньги поубивают друг друга. - Волков, видимо, не отвечает или отвечает, но шепотом, впрочем, Вадик не слышит ничего кроме того, как начинают гудеть трубы от открытых в ванной задвижек. Наверное, поэтому из комнаты своей и выбирается, шмыгает любопытным носом, халат накидывая, и идет разведывать ситуацию, положив полотенце на плечо. Иначе Олег Давидович уж больно разочаруется - в ванной-то нет ни одного, все свои хранят по комнатам и шкафам. Вадим пропустил многое, столько, что, кажется, можно отдельный учебник истории писать по двум неделям, которые он в больнице провел и паре дней в плену. Но рабочая рука подбита, поэтому он не пишет, а только гоняет заварку ложкой по кружке, пока Волков совершает в ванной обряд очищения - уже целых двадцать минут. Впрочем, Кирпич как собеседник лучше Олега в разы: говорит открыто, не скрывая беспокойства, и с красивыми матерными оборотами, жаловаться не на что. Почти. Разлад начался из-за него, кончившись едва ли не крахом империи. Вадик преувеличивает, конечно, в своей голове, но банда и правда раскололась. Исключительное недоверие со стороны Олега, помноженное на полнейшее отсутствие вертикали, привело к дележке ресторанов, баров, клубов, рынков, заправок и всего, что могло принести хоть какой-то доход. Трасса Выборг-Петербург отвалилась первой, зазвенели монеты туристов по рельсам - Комарята устанавливали свои правила, жадничали и наглели. Берлиновские ребята на раз-два обвинили Олега в смерти товарища, отломили свой кусок и разбрелись по бензоколонкам. В подробности остального шитья и кройки Кирпич вдаваться не стал. Вадим и не требовал, прекрасно осознавая, какой это должен был быть удар. Впрочем, все остались равны, только статуса “первого” не стало, и любимый ресторанчик его был закрыт на генеральную реконструкцию: пол, потолок, стены - все, пока ругались, разнесли. - И где теперь? - “собираться будем” - Вадиму бы корону на голове поправить, пока не начала жать. Вот он, законный член банды, которая развалилась, только с чего бы, с признания в любви? Будто ему уже присягу сказали давать и с охранника для шлюх повысили до рыцаря. - В Антверпене, - улыбается в проходе Олег, обмотав вокруг пояса полотенце. И по лицу его видно - все теперь только лучше стать должно, по крайней мере, Волков в этом уверен, и кто Вадик такой, чтобы сомневаться в нём. Антверпен находился в том районе, где Вадим за несколько месяцев жизни в северной столице не успел побывать. Из широких окон ресторана было видно стадион Зенита, воду и, если смотреть с биноклем, даже Кронштадт. В ресторане были окна и поменьше, они выходили на проезжую улицу и пешеходный переход с ярким знаком “Осторожно, дети” - тот единственный, перед которым Волков действительно сбросил газ по дороге сюда. - Не был здесь тысячу лет, - он не шутит. С тем темпом жизни и количеством событий, которые происходили день за днем, восемь лет действительно превращались в тысячу. Сейчас ресторан был совсем другим. Два года проводился капитальный ремонт, его отстраивали почти с нуля, меняя все, от высоты потолков и планировки до тех самых панорамных окон, напротив которых официантка им предложила занять места. Олег ощущал себя почти неуютно без прежнего подиума Универсала, возвышающего его над остальными посетителями даже сидя. Эмоцию эту он скрывал хреново, хмуря брови и усаживаясь чуть дольше обычного - даже самое лучшее кресло покажется неудобным после того, как тебя с родного сместят. Вадик его понимал ну, или убеждал себя, что может понять, разливая теперь алкоголь всего по паре бокалов. - Еще два, будьте добры, - Олег ловит официантку под руку, просит закрыть для других посетителей зал, оплачивает выкуп помещения до позднего вечера и ловко крадет пепельницу с соседнего столика. Вадик считает по бокалам: из двенадцати осталось четыре, без учёта его. Инородное чувство вины пытается утопить в алкоголе, пока они ждут остальных. В далеком окне дети с увесистыми рюкзаками минуют переход, поскальзываются, развалившись на зебре, таскают друг друга за ручки рюкзака и ведут себя как совершенно обычные дети. Им-то без разницы, теплый ли это Ростов, или Петербург бандитский - одни игры и одни считалочки. Вадику иногда казалось, что все дети в мире на одном языке говорят, таком, который не подвластен никому из них, взрослых. Как будто одно из падений с качелей становится роковым. Секунда. Щелчок. Разбитый в кровь нос и белый шум в ушах, и вот ты уже не понимаешь ни кирпичный язык, ни глупых обзывательств. Все. Повзрослел. И дорожку обратно, в детство, не найти никогда, сколько с качелей ни слетай. С тем малым, который прошмыгнул мимо хостес вглубь ресторана, это уже явно случилось. Олег расхаживал из стороны в сторону, пытаясь решить, есть ли смысл откладывать поездку в Китай. Кирпич цедил виски в ожидании двух оставшихся компаньонов, когда в пустом зале ресторана эхом разлетелось “Убью” несломавшимся детским голосом. Вадик видит, как у пацана что-то блестит в руках, и ругает себя за рефлекторно вытащенный ствол: детей убивать нельзя, да и Олег - не дама, чтобы спасать его от такой очевидной опасности. Он уворачивается сам, весьма ловко, почти как в танце, словно дети с ножами на него бросаются каждый день. Хватает под плечи и поднимает в воздух, с силой тряхнув и скомандовав: - Оружие на землю! - только сигарету роняет, а вслед за ней из мальчишеских рук летит ножик для масла. По ресторану разносится гогот. Еще бы, на верхушку преступного мира с ножом для масла идти, кому как не ребенку такое в голову придет? И едва ствол оказывается обратно в кобуре, вслед за затихающим хохотом, Олег громко мычит от боли и роняет пацаненка обратно на пол, хватаясь рукой за колено, в которое его только что пнули со всей дури. Мальчишка наклоняется, чтобы нож поднять, но Вадик ловит его за капюшон спортивной кофты, не дает дотянуться до Олега ни через пыхтение, ни через вопли: - Пусти! Он моего папу убил! - у Вадика от этих активных сопротивлений уже пот течет по лбу - неслабый пацан. - А, ты мстить пришел? Игорь, да? - Волков поднимает ножик, вертит в руках и отдает одной из официанток, пока та старательно мотает головой: “Не наш”. Конечно, не их, по качеству металла сразу понятно - столовский. Таким человека не убьешь без пары месяцев боевой подготовки. - Ты бы хоть ножик нормальный взял, - Олег роется в карманах, вынимая ножик с упором и кровостоком. Протягивает его пацану: - Вот, это другое дело. Вадик, пусти, шкет на нары хочет присесть, че ты ему мешаешь? - Я, да ни за что! - Игорь ведется на эту провокацию, вертит головой из стороны в сторону, уже выхватив нож. - У меня папа милиционер, и я буду! - Так ты, если меня убьешь, тебя посадят сразу. Смотри, сколько свидетелей. А отсидишь - и никакой тебе полиции, сможешь только как я, в бандиты, - лицо мальчишеское озаряется просветлением, а по щекам текут слезы. Неудивительно: выбор-то не детский: мстить и портить жизнь свою или отказаться от задуманного и знать, что человек, убивший отца, гуляет на свободе. Даже для взрослого сложный, не то что для третьеклашки. Вадик, пользуясь тем, что ребенок отвлекся, любопытно лезет в рюкзак, вынимая дневник в потрепанном переплете. Пролистывает с профессиональным почти удовольствием: “Игорь Гром, ученик третьего "А" класса” - красным одни пятерки из страницы в страницу и заметки о дополнительных занятиях по шахматам. А на последней странице надпись, выведенная классной руководительницей, “Второе января - чаепитие”. Из всего этого идеального мира выбивается только одна вырванная страница: - Малой, а ты чего страницу вырвал-то? - в старании отвлечь ребенка от глубоких размышлений. - Не твоё дело! - получает грубо в ответ, ухмыляется, догадавшись еще в самом начале. - Двойка? - Вадик садится на место, просит официантку принести графин сока и чего-нибудь сладкого. - По истории, - понуро соглашается Гром, уже успевший отхватить за вырванную страницу от матери.

***

- То есть, по сути, людей, крестьян, приравняли к имуществу и закрепили за феодалами. И в году остался только один день, когда они могли уйти от одного землевладельца к другому, если с ними плохо обращались. - Вадик все пролистывает дневник пацана туда и обратно на протяжении последнего часа, отвечая по очереди на все вопросы из заваленной контрольной, которые у Игорька получается вспомнить. Всего было пятнадцать, как сказал сам Гром-младший, и на данном этапе общения они успешно съели четыре порции мороженого на двоих и разобрали тринадцать. Игорь приступает к пятой пиале с малиновым, пара крупных замороженных ягод лежит прямо поверх, и вместо того, чтобы подцепить их десертной вилкой, он наклоняется, складывает губы трубочкой и всасывает одну из них так же, как летающей тарелке положено притягивать инопланетян с земли для отправления на их родину. Начинает жевать и хмурится от того, что ледышка попадает на особенно чувствительный зуб. - Что-то посадочно-огневое, - выдает он тему последнего вопроса, все еще пытаясь вспомнить точную формулировку. Оглядывается назад уже без опаски, скорее, с любопытством, присущим всякому ребенку. Олег курит, стоя у окна, дым выдыхает нарочно в форточку и вообще ведет себя максимально тактично и воспитанно, не влезая ни в урок истории, ни в детскую травму. Только ножик для масла все вертит в руках: то на одном пальце держит, проверяя балансировку изделия, то наоборот - крепко обхватывает за рукоять. - Подсечно-огневое земледелие, Игорь. - Вадик вздыхает так, будто это прописная истина, а после начинает вслух пояснять: - Это когда место для посадки культурных растений расчищают при помощи сжигания травы или леса. Оставшаяся на месте растительности зола содержит много азота, а это отличное удобрение. Игорь что-то чиркает в тетради с обратной стороны, карандашом. Вадику бы сказать, что шпаргалки - это плохо, но ведь нет, когда делаешь их сам. Пока пишешь и проверяешь, уже запомнишь и, по факту, она и не нужна будет. Игорь выводит жирную цифру пятнадцать, кладет еще ложку мороженого в рот и резюмирует: - Последний! - когда входная дверь в ресторан с грохотом ударяется о стенку. - Милиция. Всем оставаться на своих местах! - пятеро оперативников входят с опаской. На таких заседаниях, как правило, куда больше людей. Это теперь Волков уже всех отпустил и лениво перекидывался планами на будущее с Кирпичом, пока Вадик удовлетворял свое желание быть полезным обществу хотя бы в лице одного третьеклашки. Этот, впрочем, даже не дергается, еще бы - сын мента, для него слово “милиция” не несет совершенно никакого ощущения опасности или угрозы. - Игорек! - крик сразу следом. Мальчишка головой вертит, подхватывает тетрадь, рюкзак, дневник так, словно его с продленки пришли забирать. Почти с места подрывается, но замечает пятнадцатый вопрос без ответа напротив: - Дядь Федь, подожди пять минут, мне еще надо тут… - Тебе Кости мало было, решил по сто двадцать шестой пойти? Вверх руки. Будем проводить задержание! - у этого Дяди Феди разве что глаза из орбит не вылезли при виде Волкова, когда у того не то, что флегматичное выражение не слезло с лица, даже пепел мимо пепельницы не упал. - Игорь, ну-ка живо сюда, мать распереживалась вся! И пока мальчишка, так и не получив ответ на последний вопрос, идет к дяде, понурив голову оттого, что дома получит выговор за такую выходку, как побег из школы, Олег поднимает руки вверх, присаживаясь на край подоконника, и в сторону ножика кивает: - Сдался мне ваш пацан, забирайте и следите получше, а то вон - зарезать меня хотел. Дальше все, видимо, идет совсем не по плану. Мужчина выходит с мальчишкой на улицу, пока их троих держат на прицеле. Олег молчит - ждет, что от него просто отвяжутся, пока не приходит приказ по рации: “Провести задержание”. - Да вы охуели совсем, - бычок летит в форточку, - жизнь ничему не учит? Ну, давайте прокатимся. Начальство на месте хоть? Посадить ни за что его по прежнему не могут, а детей Волков не крал и подавно, поэтому сопротивление при задержании кажется одной из самых глупых вещей, которую вообще можно совершить. Он сам выкладывает из карманов оружие - получить его обратно после СИЗО будет куда сложнее, чем просто оставить на месте, - поворачивается спиной и сводит руки вместе, давая застегнуть наручники. Слышит утвердительный ответ на свой последний вопрос. - И вы тоже! - молодой лейтенант храбрится, но видно, как трясутся руки, когда он тянется застегнуть наручники на Кирпиче. Таких отсутствие сопротивления пугает куда больше драки. Когда бьют, все ясно - заламывай, вяжи, и ты прав, лови на плечо звездочку. А когда смотрят без страха и руки сами подставляют, невольно кажется, что вовсе лишишься погон. Преступники так себя не ведут. Не должны, по крайней мере. В автозаке трясет похлеще, чем в копейке по бездорожью. Кажется, одну эту поездку от ресторана до ментовки можно считать достаточным наказанием за любой проступок. Руки за спиной - за поручень не схватиться, только и остается, что спиной упереться в стенку авто, чтобы на резких поворотах со скамейки не слететь. Олег молчит, думает. Он ведь забыл совсем, что Вадик - не его головорез, а учитель истории. Неявный смешок слетает с губ, пока он на повороте к нему спиной поворачивается: - Нас к вечеру отпустят, не парься. - Это им с Кирпичом не впервой. Было время, на буханках этих ездили чаще, чем на своих двоих ходили. А в первый раз страшно всегда, даже если ты уже убивал, и тебя пытали. В жизни вообще нет ничего хуже несвободы. Клетки - это самое страшное. Олег цепляет с трудом перстень с волчьей мордой рукой, стягивая его до последней фаланги. - У волков острый слух, - улыбается, чувствуя, как Вадим и сам вертится, чтобы забрать кольцо и надеть на подходящий палец. Действие все это очень удачно приходится на долгую остановку на светофоре. Так что даже времени усесться обратно на скамью хватает. Вадик хмурит брови в процессе попытки надеть, а потом его взгляд озаряется осознанием. Кровь капает с порезанного пальца на скамью. У волков острый слух - как просто, надо же. Машина тормозит перед отделением. Волков встает с места раньше, чем им открывают дверь, словно ему самому уже не терпится закончить эту нелепую вакханалию. Поворачивается к своим, услышав хлопок двери со стороны водительского: - Только в крайнем случае. Понял, Вадь? - Олег дает ему кольцо не потому, что опасается. С таким оружием из отдела все равно не сбежать. Он просто знает, что каким бы крутым ты ни был, с заточкой всегда спокойнее. Существует хотя бы лживое ощущение, что можешь себя защитить.

***

В допросной тихо. Стол, металлические крепления под наручники и два стула. Олег попадает туда первым. Менты испытывают его терпение, снуют туда-сюда, обсуждают свои семейные дела, новую стрижку Костиной жены, что угодно - только не дело. Часов нет. Волков сам не замечает, как начинает носком ботинка отстукивать и считать про себя. Во рту пересыхает, пить хочется, тогда он звенит наручниками и кричит во все горло: - Можно воды? - голос разлетается эхом по всему отделению. Наверняка его отлично слышно и Вадиму с Кирпичом. Волков о них даже не беспокоится, понимая, что последний Вадику объяснит и что происходит, и как себя вести, чтобы с нихуя не нарваться на срок. - А пососать не завернуть? - хамоватый мужик заглядывает в открытую дверь допросной. Волков смотрит на него с искренним омерзением во взгляде: - Позови старшего, - разобраться с этим нужно до пяти вечера, пока начальство не ушло домой спать. Ночевать на жесткой деревянной скамейке Олегу совсем не хотелось. - Он сказал, что не будет с тобой разговаривать, - ухмылка на лице ментяры Олегу кажется недоброй. Еще бы, нормальных людей, без склонностей к насилию, сюда попадает мало. Но раз стоит, даже дубинкой не размахивает, руки по карманам, значит, ни отмашки не дали, ни разрешения. - Быстро ты старых друзей забываешь, Толик! - крик перемежается с шелестом бумаг и тяжелыми грузными шагами. “Не буду разговаривать” длится недолго, от силы минуты полторы, пока тот наливает воды из-под крана и идет до допросной, чтобы в проходе, не подходя ближе зоны видимости, выпить ее из металлической кружки. - А мы не друзья, Олег, мы квиты. Забыл? - Олег помнил отлично. И шквал пуль, и мигалки, и машину скорой помощи. Помнил, что обещал взамен, и о том, что обещание выполнил, тоже отлично помнил. - Так тебя, Анатолий, только трупы держали? Меня не боишься совсем? - Волков блефует, играет на статусе и добром десятке баек, которые гуляют по городу.- Я пацана вам целого и невредимого вернул. Прекращай этот спектакль. - Не просит, приказывает, выставляя руки в наручниках вперед, замком кверху, чтобы открывать было удобнее. - Ты мне так надоел, палки в колеса вставлять. Деньги с людей берешь, а порядка никакого. Не дело это. Подумай, посиди… - упивается полученной теперь свободой, как всякий работник, который освободился из офиса на час раньше и впервые за долгое время лицезрит дневной свет. Скрежет и звон металла режут слух. Волков скалится от чужой наглости и разве что себя не калечит, выворачивая руки. Дать по морде хочется ужасно, по этой жирной ментовской: - Десять дней. Дольше без обвинений ты меня все равно не продержишь. Толь, ты хоть представить себе можешь, какой я потом буду злой? - Не продержу? Так я Костю Грома на тебя повешу. По тебе же, Волков, плачут Кресты. Олег молчит, поджимая губы тонкой полоской: трупа у них нет, гроб хоронили пустой. Нет свидетелей, отпечатков, ровным счетом никаких доказательств. Эта угроза не обоснована никак и ничем - исключительное желание запугать, благо сам он не из пугливых. Откидывается на спинку, выслушивая все угрозы как комедийную передачу по телевидению, - так смешно, когда, несмотря на агрессивные речи, человек и на метр к тебе боится подойти, пока совсем не заигрывается в плохого копа, заканчивая десятиминутную тираду фразой: “По кругу пустят”, и слегка нагибаясь вперед. Зубы волчьи тут же у него перед лицом клацают, вынуждая отшатнуться, пролить воду из кружки брызгами на свои же брюки. Толя краснеет, как помидор, испугавшись и поведясь в сотый раз на старую шутку - нос у него длинный, крючковатый, такой Волков взаправду откусил бы легко, да и грозился не раз. - В камеру его! В отдельную, - командует насупившись и руки сует по карманам. - А ты со мной, за следующим, - просит одного из старых своих оперов. У Вадика выражение на лице абсолютно нечитаемое. Только руки, сжатые в кулаки до побелевших костяшек, выдают состояние гнева. Кровь струится вниз по запястью, волчьи уши проткнули кожу. Он ничего не видит, только решетку и болотно-зеленую стену в метре от нее. Зато прекрасно слышит и угрозы, и как смыкаются со скрежетом зубы. Решетка перед глазами плывет, в ушах так и звенит фраза “Прокусил” с первого свидания. - Вадим. Вадим! - с сотого раза долетает до слуха, он оборачивается. Кирпич выглядит излишне спокойным. В голове не укладывается, как он может так просто сидеть и четки перебирать, когда он знает и видел куда больше самого Вадима. Жизнь притупляет чувства, наверное. - Надо их… - он не договаривает, отвлекаясь на скрежет дверей соседней камеры, звук падения и снова скрежет. Кровь течет по запястью вниз, к локтю, капает на бетонный пол. Вадик сильнее сжимает кулак, чтобы почувствовать хоть что-то помимо душевной боли, когда его перебивает Кирпич. - Не надо. Сиди спокойно. Лишнего не говори. Лучше вообще говори по минимуму. - К камере подходит мужик, голос которого был в допросной. Вадик определяет безошибочно, вытирая кровь о светлого цвета штаны. - Раненый? Драки же не было! Где отчет? - негодует Толик, что во все подробности задержания начальство опять не посвятили, хотя на деле никто из его сотрудников в небольшой лужице крови не виноват. Замок на камере щелкает, он заходит внутрь, подхватывает под плечо Вадика, наверное, собираясь обработать или, по крайней мере, проверить, что стряслось. Но прикосновение делает только хуже - выводит из состояния кататонии. Смотреть в никуда, стиснув зубы, уже не выходит никак. Вадик пялится прямо перед собой, на пах с мокрыми пятнами. Зубы сжимает до скрипа и даже поддается, начинает вставать, только вот так и не разогнув колени полностью, поворачивается резко, полоснув руками по низу живота. Вадик слышит, как волчьи уши рассекают кожу. Вадик знает, что у него не больше секунды, чтобы развернуться до конца и лягнуть эту ментовскую тушу с ноги, роняя на спину, ботинком размозжить носовую перегородку в клочья, пока подчиненные не забегают в камеру толпой, наполняя ее, как муравьи. Его пинают со всех сторон, кажется, ломают ребра, из другого угла слышится кряхтение Кирпича - тому тоже прилетает, исключительно за компанию. Вадим успевает еще дважды по мясу полоснуть, прежде чем менты понимают, чем он режет, и кольцо сдирают с руки чуть ли не с мясом. Глаза от пары ударов по голове заплывают мгновенно. Вадим ничего не видит, прикрывается руками от ударов исключительно по наитию, лишь отдаленно слыша, как скребутся за соседней стеной: - Вадь? Кирпич? Вы живые? Вадим? - ощущение полной, калечащей безнадежности. Волков не понимает, что пошло не по плану, слышит только про надрез и понимает - Вадим. Огромный вопрос - зачем, к нему же едва зашли. Впрочем, думать о причинно-следственных связях времени нет. Нападение на сотрудника полиции - это десятка. За отсутствие тяжких скостят до семи, три с половиной, если УДО. Но Вадику туда даже на день нельзя. Олег его на людях трахал. В ресторане тогда и в сауне. Олег за это отвечает своей головой. Волков слышит щелчок, с которым оружие снимают с предохранителя, на автомате кричит, даже не сообразив толком, что, почем и зачем: - Видишь, Толь. Мне не нужны руки, чтобы тебя отпиздить. У меня есть верные псы, им хоть башку прострели - продолжат выполнять команды. А твои так могут, Толь? Хочешь проверить? - Угомоните его! - приказ свыше. Вадик видит, как люди покидают камеру. Топот ног в голове мешается с гудками телефона. Скорую вызывают на место. Никто не умер. Даже этот подонок и то на свои две сам встает, привалившись к стене. Вадик отползает к стене, смежной с соседней камерой, прислоняется ухом. Звуки ударов такие, будто бьют металлом о металл - ему и самому всегда казалось, что Волчик из стали вылитый. Пытается рот открыть, сказать: “Хватит”, но прокушенный язык опух и никак не шевелится, выходит только мычать. - Говоришь, и с простреленной? - главный снова наводит на него пистолет. Вадиму почти не страшно. Кажется, что смерть - это лучше, чем слышать, как за стенкой, в полной недосягаемости, от очередного удара с надрывом стонет Олег. У него морда разбитая. Клык на полу валяется, вылетевший изо рта, точно патрон из дула, весь рот и десна в крови. Он спиной прижимается к стене, тоже слушает, смотрит на Толю, на то, как тот спускает курок. Удары на миг прекращаются. Тишина гробовая. Олег не слышит за соседней стенкой дыхания. Олег скулит, как побитая псина, и точно так же зубами в человеческую плоть вцепляется, ощущая нелепое дежавю от удара прикладом в затылок. Брызжут слезы из глаз, но не от боли, нет. К этому привыкаешь, когда день за днем на ринге или в потасовке тебя скручивают, выбивают все дерьмо так, что потом больно даже дышать. Сломанные ребра чувствуются как царапины, и в какой-то момент понимаешь, что уже не помнишь, как это - когда ничего не болит. К боли привыкнуть можно, к похоронам - нельзя. Нельзя скинуть с плеч груз ответственности за убитых тобой же людей. И от этого грудную клетку так сдавливает, что кажется, сердцу негде, некуда сокращаться. - Волков? - Кирпич кряхтит абсолютно по-старчески, кашляет, отмирает и констатирует: - Живой. - Абсолютно не ясно, про себя или про Вадика и, только поняв обстоятельства ситуации, когда медсестра уже уводит в кабинет Анатолия, добавляет: - Стрелял в молоко. Вадим отключился раньше, чем прозвучал выстрел. Черепно-мозговая - на виске огромный отёк. Они переговариваются об этом в минуту затишья, шепотом, через стенку, только половину слыша, остальное приходится додумывать, чтобы, когда вернётся уже заклеенный капитан, с порога ему заявить: - Моих в больницу отправь. Я напишу признание. - Сторговаться только на сразу после выходит и, учитывая, как ублюдски медленно пишет левой рукой Олег, и как переломаны пальцы на правой, это огромные потери времени для черепно-мозговой. Он едва не втыкает эту самую ручку лейтенанту в глаз, когда тот начинает его просить поставить запятые и исправить правописание. Но ноет нога, голова трещит, и из еще одной драки его самого нужно будет везти либо в больницу, либо сразу на кладбище. Учитывая количество желающих в этом помещении навалять Олегу, второе было даже более вероятным. Листок с признанием: попытка похищения, сопротивление при задержании - этакий преступник-неудачник, ни дать ни взять. Олег откладывает ручку в сторону, молодой лейтенант, схватив ее, едва ли не отпрыгивает от него. Волков только провожает его кровавой улыбкой да смотрит, пристегнутый наручниками, как бригада скорой помощи забирает его людей. У Олега все еще есть право на один звонок, поэтому он коротко кивает головой Кирпичу: - Объяснишься потом. - Олегу теперь очень многое предстояло понять, а пока он только ближе к столу наклоняется, чтобы вытереть натекшую кровь с подбородка.