Deep Blue Impulse

      Хидето Мацумото считал себя вполне состоявшимся и счастливым человеком.       В начале предстоящего декабря ему должно было исполниться двадцать семь лет, и Хиде, как ему самому казалось, к этому возрасту добился очень многих вещей, о которых большинству его ровесников приходилось только мечтать. Уехав из родной Японии несколько лет тому назад, он вполне хорошо прижился в Лос-Анджелесе, несмотря на все заверения «добрых» знакомых, что ничего у него из этой затеи не получится и вообще «где родился, там и пригодился». У Хиде имелась своя собственная небольшая, но уютная квартира, на работе в агентстве и примыкающему к нему салону красоты очень ценили, считали талантливым, было и огромное множество приятелей, не слишком близких, но приятных ему людей, с которыми можно было повеселиться в свободное время. Чем не прекрасная жизнь для молодого человека? О чём-то большем даже и мечтать пока не приходилось. В этой стройной цепочке для полного счастья не хватало разве что любимого человека, однако Хидето абсолютно не унывал по этому поводу. Он пока не нашёл того самого «своего» человека, которого бы сильно полюбил, да и сомневался, что в ближайшее время найдёт: в прошлом у Хиде уже имелись очень неудачные отношения, потерпевшие в итоге полнейший крах и чуть не доведшие его до самоубийства. Предательство человека, которого Хидето, как ему тогда казалось, очень сильно любил, так травмировало его, что он больше не хотел ни с кем связываться и даже не смотрел ни на девушек, ни на парней. Да и вообще Хиде превратился в скептика, закатывающего глаза при любых разговорах о любви с первого взгляда. Конечно, где-то в глубине души была у него надежда, что когда-нибудь рядом появится кто-то, к кому Хиде будет испытывать нежные чувства, но пока что этого не произошло, и Хидето не видел повода переживать.       — Мне и одному хорошо, — спокойно отвечал Хиде знакомым, недоумевавшим, почему он не хочет заводить отношения. — Если встречу кого-то, кто мне понравится, буду очень рад, честно. А пока что я лучше сам по себе, отношения просто для того, чтобы были, мне не нужны.       Разумеется, он никому не рассказывал об истинных причинах такого поведения, эту тайну Хиде хранил в себе свято, похоронив её в глубине души под кучей замков. Приятели, многие из которых уже успели по несколько раз жениться и развестись, качали головами, цокали языками, показывая жалость, говорили: «Странный ты, Хиде». Время от времени некоторые особо рьяные товарищи пытались свести его с кем-нибудь, и эти попытки из раза в раз проваливались с треском. Хидето был милым, улыбчивым и приветливым, но при этом он оставался начисто закрытым в себе и никого не подпускал слишком близко.       Всерьёз выбивали его из этого установившегося равновесия в жизни лишь постоянные звонки родителей и поездки домой. Хиде очень не любил возвращаться в родную Йокосуку и, как мог, постарался ограничить количество визитов в отчий дом — на данный момент это самое количество составляло максимум два-три раза в год, да и их Хиде воспринимал скорее как тяжёлую повинность, понимая, что иначе ему просто покоя не дадут. Япония вообще очень плотно ассоциировалась у него с воспоминаниями о не сильно-то приятном детстве и неудачной первой любви. А с родителями Хиде даже по телефону общаться становилось всё сложнее с каждым разом. Потому что они искренне недоумевали, почему Хидето не хочет жить и работать в Японии, и порой чуть ли не в форме ультиматума требовали вернуться, угрожая лишить наследства.       — Ну что ты там забыл, в этой своей Америке? — злилась мать, которая, сколько Хидето себя помнил, вечно была недовольна любыми его поступками. — Вот ведь, знала бы, что ты такое устроишь — ни за что не отпустила бы тебя тогда туда по школьной программе!       — Тебе салонов красоты здесь мало? — вторил ей папа, человек, в общем-то, не вредный, но твёрдо сидящий под каблуком у жены и неизменно соглашавшийся с ней. — Возвращайся, сынок, ну всем же так стало бы лучше! Тебе и самому наверняка приятней будет дома, с нами, мы же скучаем, и ты небось тоже тоскуешь совсем один в чужой стране…       При каждом этом его «мы» у Хиде отчётливо дёргался глаз от той обиженной интонации, с которой оно обычно произносилось.       «МЫ скучаем». Отец выделял это слово, явно пытаясь заставить Хидето почувствовать себя редкостным говнюком. Мол, сбежал от родителей просто по велению левой пятки и отказывается с ними общаться, неблагодарный, а они страдают и искренне не понимают, что плохого ему сделали. Хотя, может, и впрямь не понимают, считая своё поведение нормой, Хиде бы это ни капли не удивило. Первое время, только переехав в Лос-Анджелес, Хидето каждый раз вздрагивал при этой фразе по телефону, что-то всё-таки легонько кололо его в сердце, он моментами думал, что действительно поступает нехорошо, заставляя родителей волноваться о себе. Вот только время шло, Хидето взрослел. Самостоятельная жизнь вдали от родных быстренько стряхнула с него всю наивность, присущую тепличному ребёнку, который провёл детство возле строгих мамы и папы, решавших всё за него. Его взгляд на мир ощутимо изменился, и Хиде в определённый момент осознал — никакого беспокойства в этих словах родителей нет, есть только собственнические чувства, желание надавить на него, заставить чувствовать себя неуютно и в конце концов подмять его обратно под себя, а то ишь, вырвался из гнезда, кого же теперь дёргать по поводу и без. Едва эта простая мысль оформилась в голове, Хидето перестал чувствовать угрызения совести: он просто, как только мать заводила эти разговоры, упрямо сцеплял зубы и молча выслушивал эти тирады, думая про себя: «Да подавитесь вы своим наследством, без него проживу».       И чем больше Хидето слушал, тем сильнее его поражал бескрайний эгоизм родителей; другие мама с папой наверняка бы радовались, что сын в совершенстве выучил английский, окончил престижный колледж стилистов и множество курсов по той же тематике с результатами столь великолепными, что ему после выпуска предложили работу за океаном — случай почти невероятный. А эти со своим патриотизмом и почитанием старых традиций на все его начинания только злились.       Хотя чего было удивляться, они ведь и желание Хидето учиться в этом колледже восприняли в штыки. Мать видела его исключительно врачом, хирургом, а отец — юристом в крупной компании. Порой они начинали громко спорить между собой, что же лучше, а Хиде, в те времена подросток, слушал их с полным ужасом. Он чувствовал, что обе эти профессии — совершенно не его призвание. Хидето хотел стать стилистом или визажистом, а лучше — и тем, и другим сразу: он мечтал об этом с раннего подросткового возраста, с тех времён, когда всерьёз увлёкся рок-музыкой. Тогда он даже тайком экспериментировал с макияжем на самом себе и с удовольствием разглядывал журналы и видеоклипы музыкальных групп, работавших в жанре «вижуал кей» — их участники отличались тем, что использовали андрогинную эстетику и макияж. Больше всего в то время Хиде хотелось быть похожим на Йошики Хаяши — музыканта, который, собственно, и создал этот жанр, лидера и ударника первой японской рок-группы, вышедшей на мировой уровень в середине девяностых годов. У Хидето внутри всё начинало буквально трепетать от восторга, когда он смотрел старые видеозаписи с концертов и видел, как лидер группы, тоненький, словно девушка, с изумительным макияжем и роскошными рыжими волосами, усаживается за ударные. И, разглядывая его, Хиде думал, что ему самому очень хочется создавать подобную красоту. И поэтому, когда он закончил школу и в семье встал вопрос о его дальнейшей учёбе, Хидето едва ли не единственный раз в жизни попытался возразить маме с папой.       Разразился страшный скандал.       — Что за профессия такая, стилист? — рявкнула мать. — Глупости! Будь ты девчонкой, я бы ещё поняла, но ты же мужчина!       — Ещё чего вздумал, — не отставал от неё отец, — только гея нам в семье не хватало!       Хиде, который уже, несмотря на юный возраст, в полной мере осознал свою бисексуальность и то, что мальчики его привлекают куда больше девочек, подавился и закашлялся.       — Мамочка, — робко попытался он вставить в этот поток ругательств слово, — мне хочется…       Мать хлопнула ладонью по столу:       — Даже слышать не желаю!       А дальше в ход пошли все излюбленные фразы родителей вроде «неблагодарный» и «мы лучше знаем, как нашему ребёнку лучше». Испуганный Хиде молчал, с трудом сдерживая слёзы, понимая, что спорить бесполезно, они всё равно сделают по-своему и запихнут его учиться нежеланной профессии. Закончилось, однако, всё тем, что в конфликт вмешалась бабушка.       — Пусть Хидето идёт учиться, куда хочет, — заявила она. И сказано это было таким железным тоном, что возражать ей не осмелились.       Бабушка в иерархии семьи Мацумото занимала отдельную высокую ступень, и её слово имело немалый вес. Дама успешная, независимая и авторитарная, да ещё весьма бодрая, несмотря на преклонный возраст, она почти всю жизнь управляла одним из самых больших и популярных салонов красоты в Йокосуке, благосостояние семьи во многом держалось именно благодаря ей, поэтому отцу с матерью приходилось держаться с ней уважительно, хотя они почти никогда не желали соглашаться с её доводами. Хиде же, напротив, очень любил бабушку, пусть и порой побаивался её; пожалуй, только она и младший брат Хироши всё его детство и юность были его хорошими друзьями, в семье старшего сына даже звали в шутку «бабушкин сынок». Бабушка, к слову, платила Хидето столь же горячей любовью, баловала его, частенько против воли родителей, и утешала в случае каких-то неприятностей. И в тот опасный момент она решила вступиться за него, потому что полностью одобряла его идею пойти по её стопам и работать в индустрии красоты.       — Не беспокойся, дитя моё, — мягко, но, как и обычно, слегка отстранённо приговаривала бабушка, поглаживая волосы прижавшегося к ней испуганного, заплаканного внука, — учись, пока есть желание. В крайнем случае я уж помогу, пристрою, связи-то, слава богу, не теряются. Хотя я считаю, что ты и сам можешь добиться всего, чего только захочешь, если лениться не будешь. Знаешь, Хидето, мастер с хорошими руками без работы не останется, люди в любые времена хотели быть красивыми, вряд ли это изменится в ближайшие годы. Старайся и ничего не бойся.       Такие простые вроде бы слова ободрения, но Хиде успокоился и решил не реагировать на недовольство родителей. Он без всякого труда поступил в колледж и следующие годы старался изо всех сил. Хидето очень хотел порадовать бабушку, оправдать возложенные на него надежды и доказать родителям, что он всё сможет и добьётся своего. Вызубренный, почти безупречный английский, лучшие результаты во всём, как в колледже, так и на национальном экзамене, победы на многочисленных конкурсах, лицензия косметолога в кармане — таков был студент Хидето Мацумото. А бабушка лишь улыбнулась довольно, когда Хиде с восторгом продемонстрировал ей диплом и рассказал о предложении работать в Лос-Анджелесе. Весь её вид так и говорил гордо: «Вот это мой внук».       Переехав в Лос-Анджелес в возрасте двадцати одного года, следующие несколько лет Хиде жил обычной жизнью самостоятельного молодого человека, работал, в свободное время общался с приятелями и чувствовал себя счастливым. Сам с родными он созванивался редко, сетуя на то, что занят, хотя на деле ему просто не особо-то хотелось выслушивать очередные упрёки матери. Поэтому можно было представить, каков же был ужас Хидето, когда однажды поздним вечером раздался телефонный звонок и он услышал в трубке абсолютно непривычный рыдающий голос бабушки.       — Хидето, Хидето, прошу тебя…       Она плакала почти навзрыд, захлёбывалась, и Хиде перепугался. Ни разу за всю свою жизнь он не видел бабушку даже слегка расстроенной, не то что плачущей, она всегда умела держать себя в руках. И у него в душе тут же поселилась уверенность — произошло нечто ужасное.       — Бабушка, — дрожащим голосом прервал её рыдания Хиде, — что случилось?       Из трубки послышался громкий судорожный всхлип, бабушка явно изо всех сил попыталась сдержаться, а когда не получилось, опять почти заплакала.       — Хидето, приезжай домой скорее. Такая беда, Хироши умер!       У Хиде сердце подскочило к горлу. Младший брат Хироши был единственным, кроме бабушки, членом семьи, которого Хидето не оставил полностью за бортом, улетев из Японии. Хироши в своё время оказался смелее, чем Хиде, он не собирался терпеть притеснения родителей и в семнадцать лет попросту сбежал из дома навстречу свободе. Мать после этого громко сказала, что младшего сына у них больше нет, и запретила даже имя его упоминать. Но Хиде не отрёкся от брата, отношения у них остались тёплыми, они часто тайком встречались в городе, гуляли, ходили вместе пообедать. И эта связь не прервалась даже когда Хидето улетел в Лос-Анджелес. В последние годы они с Хироши регулярно созванивались по Ватсаппу, порой могли болтать часами напролёт, обмениваясь новостями. Хиде знал, что Хироши женился на той самой девушке, ради которой, собственно, в том числе и убежал от родителей, но довольно быстро развёлся с ней, и что после развода успевший родиться сынишка Таичи остался с ним, мать отказалась от него и исчезла в неизвестном направлении. И ведь они разговаривали буквально за пару дней до этого звонка бабушки, и всё было в порядке, Хироши что-то рассказывал про свою новую работу… И вдруг сообщение о его смерти. Да ещё от бабушки.       Подавленный Хиде, выпросив у начальства пару дней отпуска, первым же попавшимся рейсом вылетел в Токио. Весь длительный перелёт он терзался муками совести; Хироши множество раз предлагал ему повидаться, он очень скучал без брата, телефонных звонков ему явно не хватало для общения, он хотел, чтобы Хиде приехал, собирался познакомить его с племянником, которого Хидето видел только на фотографиях и домашних видео. А Хиде всё отмахивался от него беспечно.       — Хироши, я не могу всё вот так бросить, у меня полно работы… Давай как-нибудь потом об этом поговорим.       Хироши на это только вздыхал тяжело, но Хиде по этим самым вздохам слышал, как сильно он расстроен.       И сейчас Хидето готов был просто рыдать и выть в голос от боли и ненависти к самому себе: ну неужели он считал это серьёзной причиной, чтобы отказывать Хироши из раза в раз? Это же были всего лишь отговорки, враньё, Хиде всего лишь не хотел возвращаться в Японию, не хотел срываться, не хотел лететь так далеко… И Хироши явно это понимал. Просто Хидето в силу молодости всегда казалось, что у них ещё так много времени, что они обязательно успеют ещё повидаться. А теперь он понимал: всё, они с Хироши больше никогда не увидятся. Не смогут, как раньше, поболтать и погулять по окрестностям родного городка, вспоминая детство и свою связь.       Родители встретили его не особо-то радостно.       — Что за вид? — недовольно протянула мать, окинув взглядом длинные ярко-малиновые волосы Хидето, его подкрашенные чёрными тенями глаза и множество колец на пальцах с ногтями, покрытыми чёрным лаком. — Посмотри на себя, попугай да и только, что люди подумают. На похоронах капюшон хоть надень. Взрослый уже, Хидето, пора стать солидней. Тебе не пятнадцать лет, чтобы так размалёвываться.       Хиде тихонько сжал в кармане руку в кулак и промолчал. Он и не ожидал чего-то другого.       Отец с матерью упорно делали вид, что ничего не случилось, и Хидето, сохраняя равнодушный вид, про себя ругался на них самыми нехорошими словами. Да, понятно, что Хироши натворил дел, даже бабушка, любившая одинаково обоих внуков, не одобряла его побег из дома и женитьбу на этой странноватой девушке. Хироши, впрочем, на родных тоже злился и даже после развода не предпринял ни одной попытки помириться. Он хотел быть свободным, жить так, как захочется только ему, и не собирался терпеть нападки родителей. Но то, что даже его смерть оставила отца и мать такими равнодушными, казалось Хиде чем-то ужасным.       «Как они только могут быть такими чёрствыми? Хироши словно и не было для них…»       Расстроенный и обозлённый, Хиде старался даже не подходить к родителям, держался поближе к заплаканной, одетой во всё чёрное бабушке.       Тогда же, приехав домой, Хиде впервые вживую увидел Таичи. Его забрала из квартиры Хироши бабушка; как она рассказала, мать попыталась было возмущаться, но бабушка её не послушала. Одетый в белую пижамку, малыш сидел тихонько в кроватке и обнимал огромного, почти с него размером, потёртого плюшевого зайца, который когда-то очень давно был любимцем маленького Хидето.       — Вот, остался сиротка, — бабушка горестно вздохнула и дрожащей рукой поправила волосы. — Маленький ещё совсем, ему два годика всего, не понимает ничего…       Хидето несмело приблизился к кроватке и наклонился к малышу. Таичи испуганно посмотрел на него, и Хидето почувствовал, как в сердце что-то дрогнуло. Таичи просто удивительно походил на маленького Хироши: те же тёмные глазки, припухлые щёчки и смешной, похожий на кнопочку нос. Таким Хиде брата и помнил из своего собственного детства и со старых фотографий. А ещё ему показалось, что бабушка не права насчёт того, что ничего он не понимает: у Таичи был совершенно осмысленный взгляд, не по-детски печальный и испуганный.       — Не знаю прямо, что с ним делать. Я не смогу о нём заботиться, силы уже не те. Этих… — бабушка махнула рукой и раздражённо фыркнула. — …Этих даже спрашивать бесполезно. Его пока оставили здесь, потому что мы родственники, но, если мы не придумаем, как быть, его заберут в распределитель.       Таичи тем временем выпустил зайца, встал и ухватился пальчиками за высокие борта кроватки. В его глазках наливались мелкие прозрачные слезинки. Хиде густо сглотнул и погладил его по торчащим тёмным волосам, вздрогнул — как иголочки ели потрогал. И, увидев, как Таичи протянул к нему руки, осторожно вытащил его из кроватки.       — Иди сюда, булка. Я, конечно, не папа, но пожалеть тебя могу.       Хиде и Хироши внешне были очень похожи, разве что Хидето был худее раза в два и глаза у него были не тёмные, а светло-карие, цвета ореховой скорлупы. И Таичи, видимо, это сходство заметил. Он не выказывал никакого сопротивления, даже наоборот, обнял Хиде за шею крохотными ручонками и прижался к нему. От него пахло чем-то сладковатым, детским мылом, конфетами… У Хидето непроизвольно защипало в носу. Как же так? Почему всё так несправедливо? Почему Хироши должен был умереть в двадцать три года, оставив такого крошечного ребёнка одного?       — А мне могут дать над ним опеку? — тихо спросил Хиде, покачивая сопящего малыша. — Как думаешь, бабушка?       Бабушка недоуменно кашлянула и поправила очки с затемнёнными стёклами.       — Могут, наверное. Только как ты собираешься о нём заботиться, Хидето? Насколько я помню, ты рассказывал, что у тебя много работы. Ты же уже взрослый, должен понимать, ребёнок — это тебе не котёнок, что молока в миску с утра налил и вся забота. Им надо заниматься.       — Я знаю, — Хидето тяжело вздохнул. — Но Хироши так его любил… Я не хочу, чтобы он на том свете на меня обиделся за то, что я позволил забрать Таичи в приют. И потом, я работаю не целыми днями, у меня когда пусто, когда густо, так что вполне смогу приглядывать за ним. К тому же, всегда можно нанять няню или найти хороший детский садик.       — И что, ты заберёшь его в Лос-Анджелес? — вскинула брови бабушка.       — А почему бы и нет? — Хиде пожал плечами и посмотрел на неё. — Назови мне хоть одну причину, по которой его нужно оставить здесь. Хироши говорил, что мать от него отказалась, родители слышать ничего о нём не хотят, а тебе тяжело, я понимаю. Может, будет и лучше, если Таичи станет расти вдалеке отсюда. И потом, пока он маленький, ему легче будет привыкнуть и адаптироваться к новым условиям.       Бабушка тяжело вздохнула.       — Обсудим это после похорон. Потому что пока я не совсем понимаю, что ты опять придумал, Хидето.       Почти всю тягостную церемонию прощания Таичи провёл у Хиде на руках; он больше не плакал, только внимательно смотрел на окружающих выпуклыми тёмными глазами, жался к Хиде, так напоминавшему ему папу, и теребил ткань пиджака на плечах. Похороны производили гнетущее впечатление. Передав ненадолго Таичи бабушке, Хидето едва заставил себя подойти к гробу и заглянуть в домовину. Сердце неприятно сжалось: ну неужели там и вправду Хироши? Может, это какая-то ужасная ошибка, и там кто-то другой? Но нет, на вышитых подушках лежал с окаменевшим лицом именно Хироши. Уже не пытаясь сдержать слёзы, Хиде наклонился к брату и дотронулся губами до лба, чувствуя страшный, мёртвый холод кожи.       «Прости меня, Хироши. Прости… Боже, если бы я только знал, что такое может случиться…»       Руки у него дрожали, мысли в голове путались. Густо сглотнув, Хиде отошёл и, забрав Таичи у бабушки, крепко прижал его к себе. Кто-то из родственников обнимал его сзади за плечи, поглаживал, говорил что-то, но Хидето даже не слышал. Внутри него только крепла уверенность, что он ни за что не позволит, чтобы что-то подобное случилось ещё и с Таичи, а для этого надо взять над ним опеку и забрать его подальше от этого змеиного клубка.       В Лос-Анджелес Хиде вскоре всё же пришлось вернуться в одиночестве. Проведя простую проверку, Хидето выяснил, что бумажная волокита, связанная с опекой, займёт в лучшем случае пару недель: так надолго Хиде оставаться в Токио не планировал, он не выдержал бы столько времени в компании родителей, да и с работы его никто бы не отпустил. Но растеряться Хиде, как обычно, не дала бабушка. Она с присущей ей резкостью заявила:       — Езжай домой, нечего тебе тут торчать. Ещё не хватало, чтобы тебя с работы из-за всего этого уволили. Я всё сделаю, у меня есть знакомые, попрошу помочь и разобраться с документами побыстрее. А ты потом приедешь и заберёшь Таичи. Не беспокойся, мне это не тяжело. Я для него пока что найму временную няню.       — Но как ты сделаешь все бумаги без моего участия? — изумился Хиде.       — Это моя проблема, — не дрогнула бабушка и повторила: — Езжай домой.       Хидето, как и обычно, предпочёл послушаться её. Раз бабушка решила сделать всё сама, значит, уверена, что у неё это получится лучше, чем у Хиде. Поэтому Хиде улетел в Лос-Анджелес буквально через пару дней после похорон Хироши, вернулся на работу и спешно затеял перестановку в квартире, ему нужно было всё подготовить к приезду племянника. Прошёл почти месяц, прежде чем бабушка снова позвонила ему и сказала, что все документы, в том числе и разрешение на вывоз из страны, готовы. Как она это провернула — для Хиде осталось тайной. И Хидето опять полетел домой сломя голову. Но теперь он уже не собирался задерживаться там — только взять Таичи и в тот же вечер улететь с ним обратно в Лос-Анджелес. Конечно, тяжело будет, два длительных перелёта и смены часовых поясов за сутки, но Хиде думал об этом как о неприятности, которую просто нужно пережить.       Пока он собирал вещи и одевал сидящего на постели Таичи, в комнату зашла мать. Она некоторое время понаблюдала за ними с порога, прищурив глаза, и в конце концов недовольно протянула:       — Может, мне хоть объяснишь, что ты делаешь?       Хиде даже не повернул головы и промолчал, понимая, что она нарывается на скандал и лучше не связываться, нервы целее будут.       — Ну как ты собираешься его воспитывать, — зудела мать, — чему ты сможешь его научить, Хидето? Ты сам ещё ребёнок, раздолбай, куда тебе такого маленького, какой пример ты ему подашь?       Сидевший тихонько Таичи, на котором Хиде застёгивал рубашечку, явно почуял враждебность в её голосе и задрожал. И Хидето мягко погладил его по голове, чтобы слегка успокоить и дать понять, что не позволит никому обидеть.       — По-твоему, ему будет лучше в приюте? — медленно протянул он, всё так же не поворачивая головы.       — Может быть, — повысила голос мать. — Боюсь представить, что из него вырастет, если ты будешь продолжать так себя вести при нём. Тебе самому сначала надо повзрослеть, здоровенный лоб, а ведёшь себя так, как будто тебе пятнадцать лет! Вот Хироши был другим…       Громкий звук напугал малыша; Таичи вдруг чихнул и заревел в голос.       Хиде разозлился:       — Если для тебя «повзрослеть» значит просто обрезать волосы и перестать краситься, то мне не о чем с тобой даже разговаривать, мама, — рявкнул он. — Да, Хироши был другим, никогда волосы не красил, вот только до этого что-то ни разу ты не говорила, какой он взрослый и замечательный! Забыла уже, как вы с отцом его проклинали и называли позором семьи? Или что, Хироши после смерти вдруг из отверженного резко стал идеалом и мучеником?       Мать осеклась, поняв, видимо, что в запале сморозила глупость.       — Может, я и веду себя как подросток, но я считаю, что это лучше, чем превратиться в зануду вроде вас с папой, — зло продолжил Хидето, — и терроризировать этим своих детей. Ничего, уж как-нибудь воспитаю. Нас с Хироши вы сломали, мне хватит, этого ребёнка я никому так ломать не позволю, никто не посмеет его обижать и притеснять. Ну, ну, малыш, не надо так плакать, — Хиде поцеловал продолжавшего рыдать Таичи в лоб, подхватил его, взял другой рукой ручку сумки и демонстративно с высоко поднятой головой прошёл мимо матери к лестнице, — пойдём отсюда, ни на секунду больше не останусь в этом чёртовом доме.       Оторопевшая и растерявшаяся от такой прямоты мать даже не последовала за ним. Хидето попрощался с бабушкой, пообещав, что позвонит, когда они будут в самолёте, и вышел на залитую сероватым утренним светом улицу. Усаживая Таичи в детское кресло на заднем сидении такси, он всё же ещё раз мельком глянул на дом, который столько лет был ему родным. Хиде знал — он сюда не вернётся. В ближайший год так уж точно.       По пути в аэропорт в нём подняла было голову совесть со своим нытьём, что не следовало так говорить с мамой, но Хиде тут же её задавил. Нет, он не жалел, что впервые осмелился откровенно высказать матери всё, что долгое время в нём копилось, обычно ведь Хидето предпочитал отмалчиваться, вызывая тем самым на свою голову ещё больше упрёков. А сейчас Хиде вдруг понял, что больше не ощущает себя описавшимся котёнком, трясущимся от ужаса в ожидании наказания. Авось мать теперь поостережётся его трогать, будет знать, что у него есть зубы и он может в случае чего за себя больно укусить. А может, произойдёт чудо и она поймёт наконец, что взрослость человека выражается вовсе не в натуральном цвете его волос и строгой одежде, а в способности принимать твёрдые решения и постоять за себя и свою позицию. Хиде, как ему самому казалось, на это был вполне способен.       А ещё Хиде окончательно уверился в тех мыслях, которые на самом деле зрели у него в голове достаточно давно: для того, чтобы жить спокойно и счастливо, надо просто пропускать большинство этих ядовитых «добрых» советов мимо ушей. Если ты уверен, что сможешь — значит, сможешь. И нечего давать всяким возможность сбить тебя с толку. Даже родителям.