Без остатка

Я устал от всех этих обычных, бесконечных войн.

Стань моей причиной, по которой я вернусь домой.

      Все самые очаровательные люди безнадёжно испорчены, в этом и заключается секрет их безудержной привлекательности. Антон был притягателен хотя бы потому, что перед попыткой завербовать новую эскортницу, крутил меня на руках и шептал на сцене слова поддержки. В своей жизни я встречала самых мерзких людей, гораздо хуже Шастуна. Поэтому сейчас лишь стояла перед зеркалом в чужой ванне с тонкой сигаретой.       — Начнём издалека, — Арсений мялся позади и наблюдал за моими сонными движениями, — Вчера ночью ты опять обдолбалась, напилась, пропала из виду и вернулась в полумёртвом состоянии с засосами и синяками. А сейчас куришь у меня в ванной, будто пришла с обычного школьного выпускного.       — Если ты клянчишь слова благодарности, то слушай. Спасибо большое, что вытащил меня из сраного клуба, — я облила лицо холодной водой.              Помещение на несколько секунд утонуло в тишине и журчании воды, а затем зазвенело от оглушительного удара ладонью по мокрой раковине.       — Я устал, понимаешь?! Не устал, а заебался! — Попов практически вопил, — Я занимаюсь твоим бесполезным спасением двадцать четыре часа в сутки, и всё без толку! Хочу восстановить обречённый театр — держи, Арс, нимфетку с нестабильной психикой! Хочу провести вечер с друзьями и расслабиться — погоди, Лола снова натворила херни, так что тебе придётся не спать всю ночь и разгребать полный пиздец!       Я сжимала кулаки и больно врезалась ногтями в кожу, стараясь не сойти с ума от крикливого собеседника и его эмоционального монолога.       — Хватит, — я шумно выдохнула, пресекая истерику, — Мне надоело ссориться и выслушивать твои оскорбления. Если бы ты не хотел связываться с нимфами и довозить их до дома из клубов, параллельно проверяя школьную успеваемость, ты бы остановился ещё давно. Но тебя уже за уши от меня не отодрать, признай. И всё твоё нытьё связано со страхом необычного влечения и симпатии.       — Хочу, чтобы ты перестала употреблять, — Арсений напряг острые скулы.       — Дай мне хоть одну причину, — я пристально смотрела в ледяные глаза.       — Я.       Было не по себе. В голове мутным туманом стояла раскрытая ладонь с двумя синими капсулами и горящие азартом зелёные глаза. По телу бежал озноб.       — Мне надо позвонить тёте Наташе, — отрезала я и вышла из ванной, задевая мужчину плечом.       Никто из нас двоих не смел показать слабость в любом её проявлении. Даже искренние вылетевшие по ошибке слова быстро замазывались серой краской. Я юркнула на кухню и набрала нужный контакт.       — Здравствуй, тёть Наташ, как ты?..       — Давно не слышала тебя, родная, — голос собеседницы показался мне грустным и запыхавшимся.       — Много дел последнее время, работа, учёба… — я прикусила язык.       — Ничего, милая, ты сильная девочка. Справишься!       — Может, я зайду сегодня на завтрак или после обеда?       — Олечка, ты же не дома сегодня ночевала, да? — женщина боязливо вздохнула.       — К однокласснице на ночёвку ходила, — я вновь до боли впилась ногтями в кожу, стыдясь явной лжи.       — Ох… Ты, главное, не нервничай, котёнок, — тётя Наташа чем-то зашуршала на другом конце провода и сглотнула.       — О чём ты…       — Вчера ночью маму госпитализировали с сильным алкогольным отравлением, — речь женщины надрывалась, — Я с раннего утра в больнице, хочу договориться с реабилитационным центром.       — Ты хочешь, чтобы её забрали на рехаб? Она же не наркоманка… — в глазах появились слёзы.       — Бусинка моя, синичка моя, ты только не переживай. Я постараюсь всё уладить быстро, но в моём приоритете вытащить родную сестру из болота.       — А как же я?..       — Малыш, ты вполне сможешь выдержать пару спокойных недель в одиночестве, пока я буду устраивать мать в санаториях и отрезвителях. Можешь пожить у меня или вернуться в вашу квартиру.       — Куда вы поедете?       — Хочу увезти её подальше от города и собутыльников, куда-нибудь в глушь, в солнечное место, к воде…       — А почему я не могу поехать с вами? — солёная пелена почти ослепила меня.       — Тебе нужно готовиться к экзаменам, Лола, не глупи. Постарайся быть ответственнее и не подвести меня, ладно? — тётя намеревалась закончить диалог.       — Пиши мне.       Я сбросила телефонный звонок и глупо зарыдала, обхватывая и сдавливая рёбра руками. Если во время «клубного» инцидента с Антоном мои скупые слёзы были холодными и кристально чистыми, то сейчас — лицо ошпаривало кипятком. Это были безудержные, горячие рыдания, расплавленный металл, скопившиеся обжигающие эмоции. Я плакала из-за матери, из-за отъезда тёти, из-за одиночества, из-за подлого Антона, из-за невероятного Арсения. Слёзы — это красноречие, это немая исповедь, это жидкая душа, которая перелилась за края.       — Она сказала тебе? — Арсений не смел приблизиться и коснуться подрагивающего тела.       — А ты, естественно, уже в курсе? — я бросила взгляд исподлобья, утирая опухшие глаза.       — Наташа написала мне ещё ночью, попросила приглядеть за тобой. Я решил, что вы поговорите сами, — мужчина скрестил руки на груди.       Я молчала. Не хватало слов, не хватало воздуха, не хватало сил. Оказавшись на испепелённом поле, мне впервые не хотелось возрождать город из руин.       — Одевайся и поехали, — Попов на пару секунд задержал взгляд и двинулся в спальню.       — И куда ты собрался?       — Забрать из дома твои вещи, заехать за продуктами и купить экзаменационные сборники.       — Это ещё что за список? — я раздражённо засеменила вслед за актёром.       — Поживёшь у меня, — Арсений передёрнул плечами, — Столько свободного времени наедине с самой собой явно не пойдёт тебе на пользу. Начнёшь готовиться к экзаменам, ходить в школу, сдашь мне все нарко-заначки и притормозишь с ночными тусовками в компании Антона.       — Тебе отшибло мозги, или настиг кризис среднего возраста? — шокированная я наблюдала, как Попов переодевал футболку.       — Просила дать тебе причину. Получи и распишись, — мужчина поймал мой взгляд, — К тому же я уверен, что история с матерью затянется. У нас есть время разрешить все конфликты.       — Сил моих нет… — я заныла.       — Ты любишь меня, я знаю.       Тело вздрогнуло и пошатнулось в сторону, глаза округлились, щёки покраснели от такой серьёзной заявки. Попов оценил моё состояние, незаметно ухмыльнулся и кинул растянутый свитер.       — Одевайся, жду в машине.       Доигралась, Лола. Что теперь собираешься делать?

***

      Квартира казалась невероятно пустой. Мама никогда не была шумным сожителем (за исключением еженедельных попоек с соседями). Она любила курить в кухонное окно и собирать пробки от бутылок в вазочку, любила разношенные платья и колючее кружевное бельё. Мама с детства представлялась мне ожившей тенью с неаккуратной помадой на губах и грубыми руками. От этой женщины веяло слабостью, но какой-то «уверенной» слабостью.       Я научилась не замечать её в стенах квартиры, научилась не прислушиваться к посторонним разговорам или неуместным стонам из родительской спальни. Мама была призраком с невежливой манерой общения и неприязнью к родной дочери. Но когда она пропала — квартира опустела. Бутылки не скрежетали, дым не стоял столбом в коридоре, посуда не билась. Моя привычка сыграла злую шутку.       — Всю жизнь здесь провела, — я осторожно положила ключи на комод в прихожей.       — Печальная квартира. Насквозь печальная, — Арсений покосился на меня, приспуская капюшон.       — Здесь люди печальные жили, — рука прошлась вдоль привычных шершавых обоев, — Когда отец умер, мать начала пить и мужиков таскать, а я попробовала наркотики — здесь все всегда плакали и переживали горе. Всегда тут было печально.       — Ты из-за отца начала? — Попов остерегался обронить нетактичный вопрос.       — Из-за тяжёлой жизни начала, — я мотнула головой и направилась в сторону своей комнаты, — Пойдём. Шкаф тебе покажу.       Сокровище и творение. Измазанный гуашью и баллончиками, неотёсанный, с разболтанными петлями. В моём шкафу хранились почти все созданные мной работы — удачные, нелепые, испорченные, старые и новые. Личный портал в другое измерение.       — Если я перевезу твой шкаф, ты переедешь к тёте Наташе? — актёр внимательно и понимающе осматривал мебель.       — Ему там не понравится, его там не примут… — я коснулась рукой потёртых ручек, — От него половина отвалится при транспортировке.       — Постараюсь, чтобы от тебя ничего не отвалилось! — Попов зарылся пальцами в мои волосы и потрепал по макушке, — Открывай сумку и запихивай всё, что влезет. Остальное заберём потом.       — Зато космический проектор есть только у тётушки, — я печально улыбнулась и отошла от старенького шкафа.       Сборы проходили в приятной тишине. Я прислушивалась к стенам квартиры, будто старалась найти подсказку, найти дальнейший список действий, найти шаблон поведения. Глубоко внутри, под самыми рёбрами, разгоралось чувство тоски. Я больше сюда никогда не вернусь. Даже если мозг в это не верил, сердце знало.       Арсений аккуратно перебирал мои книги, укладывая в рюкзак, я скручивала в рулон эскизы и наработки. «Остальное заберём потом». Попов успокаивал меня, но никакого «остального» не существовало, и «потом» тоже. Я беззвучно прощалась с каждой вещью, которой не суждено было принять участие в переезде.

***

      Я аккуратно перебирал её книги и укладывал в рюкзак. Лола скручивала эскизы и беззвучно прощалась с каждой вещью. Почему-то мы оба знали, что никогда сюда не вернёмся, и вежливо молчали об этом. Причина была не ясна, но осознание складывалось чёткое. Мне было жаль её.       Но со мной Лола в безопасности. Она не одинока. Я всеми силами постараюсь заменить ей разукрашенный шкаф и металлическую коробочку с таблетками. Отучу впиваться ногтями в кожу, замаскирую шрам на виске, вытру каждую слезинку, расчешу непослушные кудри, намажу бальзамом кровавые губы. Спрячу, вылечу, согрею. Я сделаю всё.       Но пока не скажу об этом.       «Как только тебя заметил, на месте замер. В этом мире, где все пожирают друг друга глазами, я тебя, представляешь, увидел сердцем».       

***

      — Знаешь, Арсений, когда я была маленькая, мечтала стать актрисой, — машина мчалась по сырому шоссе.       — Весьма популярное желание среди детей, — мужчина широко улыбнулся и глянул на меня, крепко держась за руль.       — Я тогда считала, что чем больше людей на меня смотрит, тем больше людей восторгается и любит. Самая роковая ошибка и просчёт, наверное.       — Если бы ты стала актрисой, стояла бы в ровную линеечку с теми «красавицами» из нашего театра. А их судьбы весьма незавидные.       — Нашла бы себе спонсора, светилась бы в рекламе зубной пасты, наносила бы слишком много пудры и проводила бы свободное время в туалете за разговорами. Это легко. Это не больно.       — Тебе больно не от рода деятельности, а от факторов, на которые ты никак не можешь повлиять. Постарайся принять свою семью и её историю такой, какая есть. Признай зависимость и начни лечение. Займись учёбой и развивайся в карьере. Лола, ты не огранённый алмаз! Ты просто катастрофа!       — Спасибо, Арс, — я хмыкнула и отвернулась к мокрому окну.       — Я успел поверить в тебя за пару недель знакомства, успел загореться тобой, успел потерять рассудок. А ведь всего лишь сбил на машине и пару раз прервал твои ночные гулянья. Ты умеешь забирать людей без остатка, и так же отдаваться им. Лола, тебе осталось поверить лишь в себя…       В горле снова образовался ком. Тело тревожно вздрогнуло, требуя немедленной дозы флуоксетина или чего-нибудь покрепче. Я не привыкла к подобным словам, не привыкла их слышать, не привыкла реагировать. «В диапазоне между отчаянием и надеждой» — в диапазоне между «крепко обнять Арсения» и «выйти из машины на полной скорости».       — Хочешь, заедем в больницу к маме? — Попов вновь покосился на моё серое лицо.       — Чтобы ещё раз себе напомнить о риске оказаться на её месте? — я поёжилась от возникших перед глазами голых больничных стен.       — Попрощаешься.       — Лучше тебе замолчать, Арс, — меня пугали слова мужчины, — С мамой всё будет нормально, она вернётся домой. Телячьи нежности ни к чему.       — Не ручайся за то, что не можешь знать наверняка.       «Наверняка» я действительно не знала, но хотела доказать всему миру обратное. Мама несколько раз попадала в больницу. Вначале на пару дней, потом на неделю, потом на полмесяца. И с каждым разом мне требовалось всё больше и больше усилий, чтобы сохранять самообладание и зыбкую почву под ногами.       — Поедем домой?       Арсений вывернул руль и съехал с трассы. Молча, беспрекословно.       «Гаснут звёзды и рушатся города, время трёт вселенную в порошок. Но пока я помню твои глаза — всё, наверное, хорошо. И всегда будет всё хорошо».

***

      Антон задумчиво наблюдал за шатающимся по отельному номеру Стасом. Продюсер часто вытирал намокшие ладони о джинсы, морщил нос и неприятно кашлял.       — Ты уверен, что она ничего не расскажет?       — Более чем.       — Антон, это не ответ, — Шеминов не знал, куда ещё метнуть взгляд, — Ты облажался по полной программе. А сейчас уверен в себе «более чем»?       — Откуда я мог знать, что она снова научится ходить через чёртовы полчаса? — парень нервно сглотнул, — Если бы дал дозу сильнее, она могла подохнуть у меня на руках.       — Она была в сознании? Запомнила что-то?       — Хер знает… Сидела, плакала, скулила что-то, просила воды. А потом я увидел, как Арсений выводил её из клуба.       — Шаст, ты просто никчёмный идиот, знаешь? Не можешь справиться с какой-то шизофреничкой несовершеннолетней.       — Стас, отвали ты уже от неё, — парень крепко сжал ручки кресла, — Вокруг столько перспективных вариантов, а ты мучаешь дворовую школьницу и малолетнюю подстилку Попова.       Шеминов остановился. Он внимательно и пристально осматривал собеседника, который вдруг показался ему самым последним лгуном.       — Сколько ты дал ей таблеток, Антон? — голос продюсера отдавал металлическим звоном.       Актёр молчал. Он знал, что его ответ обратится концом света для всех присутствующих в этом номере.       — Мне не понравились твои мысли и сомнения ещё во время нашего диалога в приватной комнате. Ты защищаешь её? — Шеминов медленно двигался в сторону поникшего собеседника.       Антон продолжал самоотверженно прятать взгляд. Кольца на пальцах тревожно блестели.       — Повторяю вопрос. У тебя было две таблетки, ты дал Оле все? — Стас с каждой секундой всё больше наполнялся яростью.       Парень поджимал губы. Вот и ответ.       — Антон, я спрашиваю…       — Я дал ей только одну таблетку, вторую принял сам и выплюнул! Поэтому Лола и не отключилась, — Шастун сорвался на крик, — Она ещё совсем юная, придурок! Ей нужно закончить школу, получить образование, добиться высот в творчестве! У Оли вся жизнь впереди! С ней нельзя так поступать, слышишь?!       — Так вот, в чём дело… — Стас угрожающе сверкнул глазами, — Решил взять бизнес в свои руки? Может, кастинги начнём устраивать? Ты будешь в комиссии сидеть и решать, кто подходит на роль проститутки, а кто нет.       — Оставь Ло в покое. Иначе я сам расскажу Арсу, что произошло в клубе.       — Не забудь в подробностях описать, как лазил руками ей под юбку. Он оценит! — Стас нервно захохотал.       Антон сдавил руками виски и зажмурился. Ему хотелось навсегда стереть из памяти ту ночь, стереть оставшиеся на рукавах следы женской помады и потёкшей туши. Он не хотел вспоминать бледную кожу и хрупкие кисти.       — Больше мы не работаем вместе, понял? И про свою долю можешь забыть. Привлеку Серёгу Матвиенко к сотрудничеству, он поумнее, — продюсер нацепил заношенную чёрную кепку и вылетел за дверь.       Парень прислушивался к проезжающим по проспекту машинам. Он никогда не любил Петербург — грязный и больной. Покалеченный город для таких же покалеченных людей. Перед глазами встало знакомое лицо, прикрытое белёсыми, не причёсанными прядями. Возникшая в голове Лола смотрела пристально, осуждающе.       «У меня душа нараспашку, у тебя душа более бдительная. Нам обоим к лицу рубашки, тебе — в клетку, а мне — смирительная».

***

      — Завтра пойдёшь в школу, поняла?       Я сидела на привычной столешнице, болтая ногами и наблюдая за динамичной фигурой Арсения, которая перемещалась по кухне в попытке приготовить ужин.       — Поняла, — я пожала плечами, не отрывая взгляда от мужской спины.       — Мне показалось или случилось чудо? — Попов заинтересовано обернулся и ухмыльнулся, — Ты согласилась со мной с первого раза без препирательств и угроз? Это, очевидно, сон.       — Подумала, что спорить бесполезно. Мне теперь некуда бежать.       Актёр приблизился, и я аккуратно приобняла его за плечи, привычно обхватывая чужую талию ногами с двух сторон. Я совершенно не понимала, что чувствую в эту секунду.       — А ты бы хотела сбежать? — от Арсения сквозило иронией, но вопрос звучал вполне серьёзно.       — Я бы хотела, чтобы поводов к побегу не осталось, — я обдумала собственную фразу, которая казалась мне незаконченной, — Или чтобы кто-то попросил меня остаться.       Пара ледяных глаз заполоняла пространство. Они были строгими и проницательными, пробирались в подкорку головного мозга и наводили порядок, замораживая все мыслительные процессы.       Я прекрасно знала, что ответит актёр. Прекрасно знала, о чём он думает. Знала, что старается найти в глубине моего подсознания.       — Я прошу тебя остаться.       Старая рана в районе виска заныла, отдаваясь тупой болью. Чужие руки провели знакомую линию вдоль лица, убирая прядь за ухо. Губы соединились резко, незаметно, будто давно решили никого не предупреждать о своей близости. Арсений упёрся руками в стол, телом вдавливая меня назад и укладывая на спину.       Шея покрывалась следами поцелуев. И только небольшой участок кожи, где сиял тёмный засос, оставался нетронутым. Его старательно огибали и игнорировали, словно наткнулись на проклятую метку.       Дорожка из касаний спускалась ниже, вскоре достигнув пограничной зоны пояса. Арсений на секунду выпрямился и внимательно заглянул в мои глаза, вновь ища там ответов и правил игры.       Мне было не особо удобно лежать на прохладном столе, но этот фактор оказался на самом последнем месте в списке приоритетов. Я еле заметно кивнула головой. Осторожные руки оказались под юбкой, и мужчина вновь опустился, теперь прикладываясь губами к внутренней стороне бедра.       Я старалась отогнать свежие и кровоточащие воспоминания о пережитой ночи, о металлических кольцах, о тонких кистях, которые так же задирали ткань юбки, но делали это бесцеремонно и более уверенно.       Мои пальцы зарывались в тёмные и взъерошенные волосы, тело выгибалось, а непроизвольные стоны срывались с губ.       Если наше сожительство предполагает такое «времяпрепровождение», то я бы осталась навсегда.       «Я согласна остаться».