Без остатка

Прошу, штормы утихомирь,

Ведь мой мир был создан любить.

-повествование от лица Арсения-

      Голос ведущей новостей казался мне нечётким и приглушённым, будто эта строгая женщина в костюме специально проглатывала половину слов. Тело намертво впечаталось в диван, руки до хруста сжались. Я, наверное, дрожал. Наверное, даже плакал или кричал. А может, и вовсе молился. Не помню точную последовательность действий.       Шарахаясь от каждой случайной тени, бессмысленно мотаясь по квартире в поисках пальто, я отгонял мысли «бросить всё». Не ехать в больницу, не переживать, не расчёсывать зудящую кожу в кровь. Но эти решения казались ещё страшнее, чем услышать о последствиях аварии для Лолы.       Я выбежал из подъезда, тыкая в экран телефона с такой неуверенностью, словно держал мобильник впервые. Сверяя адрес больницы с тем, который прозвучал по утренним новостям, вызвал такси. Мир вокруг был сырым, пугающим, холодным. Пульс не прощупывался последние минут пятнадцать. На одно мгновение я стал чуть ближе к Оле — если бы увидел белый порошок, снюхал бы всё без остатка.       — Доброго утра! О! — полноватый таксист обернулся и озарился улыбкой, — А я вас узнал! Дочка вашу программу смотрит! А правда, что в телевизоре все — гомосеки?       Я рухнул на пыльное заднее кресло и недоверчиво глянул на собеседника. Слова мужчины показались настолько сюрреалистичными в данных обстоятельствах, что желание придушить водителя усилилось.       — Можно как-то побыстрее? Мне в больницу надо.       — Стойте! Я же по радио слышал… — мужик похлопал глазами от осознания собственной гениальности, — Это же вашего дружка сегодня на трассе разворотило! К нему едете? Ну точно, гомосеки!       — «Разворотило»?.. — уши пропустили явное оскорбление.       — А ты чё хотел? — таксист быстро перешёл на «ты» и теперь выруливал из двора, — Когда аварии на встречной полосе, это пиши пропало! «Лоб в лоб» — самое неприятное. Думаю, половину капота снесло! Хочешь новости включу, послушаем?       — Нет!       В ужасе прижимаясь затылком к промозглому окну, я закинул и растянул ноги на сидении. Провести всю дорогу под траурный голос диктора, слыша знакомые имена и подробности аварии — натуральная пытка.       — Пожалуйста, побыстрее… — из груди вырвался то ли отчаянный, то ли напуганный стон.       Таксист, видимо, сжалился над странным и эмоциональным пассажиром и замолчал. Может, он продолжал рассуждать на тему «гомосеков», может, мысленно представлял, насколько сильно «разворотило» капот при аварии. А может, ни о чём не думал и не рассуждал.

***

-повествование от первого лица-

      Это состояние нельзя было сравнить ни с чем. Передозировка, потеря сознания, алкогольное опьянение, утро с похмелья, что угодно ещё — ничтожные аналоги.       Я видела маму. В непроглядной темноте иногда возникал образ одновременно родной и тоскливый. Желтоватый луч озарял одинокий стул и одинокую женщину на нём. Мать сидела, спокойно сложив руки на коленях, и смотрела на меня. Долго, пристально, строго. Она выглядела сильно моложе, без потёкшей туши, с прибранными в пучок волосами.       — Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте. А чтобы куда-то попасть, Лола, нужно бежать минимум вдвое быстрее…       Голос матери был непривычно обеспокоенным и вкрадчивым. Она говорила строчками из любимой книги детства «Алиса в стране чудес» — единственной книги, которая была прочитана мне на ночь. Больше не пахло перегаром и сигаретами. Мама наполняла окружающую меня пустоту ароматом лилий, настолько терпким и свежим, что кружилась голова.       Я с детства не понимала значение этой фразы. Не могла объяснить и сейчас. Моя жизнь — это вечный, яростный побег, тогда почему я всё ещё «на месте».       Столкновение на трассе никак не отпечаталось в мыслях и сознании. Ничего художественного и нового в нём не было — лязг сцепления, запах стёртой резины, скрипящие колёса и пара ослепляющих фар встречной машины прямо перед лицом. Антон не справился с управлением. Принял двойную дозу и решил сыграть в Шумахера. Вылетел за полосу и на полной скорости врезался в чужой автомобиль.       Было больно. Ремень рассёк кожу вдоль груди, осколки лобового стекла полоснули лоб, скулы, шею, плечи. Но главные повреждения пришлись на голову — по инерции дёрнуло вперёд, и я сильно ударилась о переднюю панель, а затем потеряла сознание.       Не знаю, сколько провела в полной темноте и тишине, будто заживо закопанная под землю. Стук сердца постепенно заменил мне циферблат, и с каждым ударом я отсчитывала секунду. Иногда видела в полутьме мать, она снова сидела на стуле и разговаривала строчками из детской сказки.       — Знаешь, одна из самых серьёзных потерь в битве — это потеря головы!       Потом мама улыбалась и растворялась в пустоте, оставляя меня совершенно одну раздумывать над смыслом сказанных фраз.       Я и раздумывала. А ещё раздумывала над тем, что ожидает меня после пробуждения (если, конечно, проснусь). Наверное, увижу много врачей в пепельных халатах, и по их лицам сразу пойму, насколько тяжелы последствия моей «скуки». Буду пить едкие микстуры и уже никак не скрою свою зависимость — анализы крови занесут в медкарту, и отправлюсь прямым эшелоном на анонимные встречи наркоманов.       А ещё приедет Арсений. Он обязательно приедет, я уверенна. Влетит в палату, размахивая промокшим плащом, окутает запахом одеколона и питерского дождя, сожмёт плечи холодными ладонями и будет трясти, пока не вытрясет из меня всю дурь.       Он увезёт меня домой, я скажу тёте Наташе, что окончательно переезжаю, соглашусь даже транспортировать разукрашенный шкаф. Перестану кидаться учебниками и впиваться ногтями в кожу, постараюсь сдать экзамены и поступить в университет. Может, волосы перекрашу?       Я буду бежать минимум вдвое быстрее. К тебе, Арсений.

***

-повествование от лица Арсения-

      Говорят, что стены вокзалов слышали гораздо больше рыданий и видели гораздо больше горьких слёз, чем больницы. Но это абсолютная неправда и наглая ложь. Провожая человека в дальний путь, возможно даже, отпуская навсегда, тебе не составит труда сохранить в районе сердца росточек надежды. Надежды на очередную случайную встречу, надежды на возвращение, на воссоединение.       В больницах не так. Существует тот «мир», из которого вернуться уже невозможно. Ты наблюдаешь за проносящимися мимо носилками и койками в реанимацию, грохочущие двери захлопываются перед носом, ты опускаешься на неудобный железный стул и плачешь. Плачешь так надрывно и искренне, что воздух вокруг звенит, а мир тоскует вместе с тобой.       Здесь атеисты начинают молиться, пацифисты объявляют войну, гедонисты уходят в монахи. Люди готовы переломить себя через колено, уверовать в любое божество, пожертвовать всем — лишь бы грохочущие двери снова открылись. И я был готов. На всё готов.       Пока плечи тряслись в конвульсиях, а кисти утирали намокшие глаза, я старался неустанно следить за происходящим у стойки регистрации. Уставшая после ночного дежурства медсестра с теплотой и пониманием бросала взгляды в мою сторону. Спустя полчаса бессмысленных переглядок, я услышал быстрые шаги и низкий голос.       — Попов Арсений Сергеевич? — врач с увесистой папкой документов подошёл незаметно, — Вы по поводу ночной аварии на магистрали?       — Да! Да! — я бросился к мужчине, перебарывая желание закидать его вопросами.       Заведующий отделением уточнил полное имя и фамилию пациентки, и, увидев утвердительные кивки с моей стороны, продолжил допрос.       — Но вы не являетесь родственником?..       — Я уже оповестил её родную тётю Наталью. Она сейчас находится рядом с Эстонией, поэтому не смогла оперативно приехать.       — А родители имеются? — врач уткнулся носом в бумаги, безнадёжно ища ответ на вопрос.       — Отца нет. Мать — в клинике для алкогольно-зависимых.       Мужчина тяжело вздохнул и снова полистал полупустые документы.       — Если у вас нет нотариальной доверенности от законного опекуна, — врач понизил голос, — Или хотя бы от тёти… Я не смогу вас проинформировать или впустить в палату. Придётся подождать родственницу.       — Но это немыслимо! Я прекрасно знаком с Натальей! Хотите, позвоним ей? Она даст согласие! Её приезд может затянуться на дня два! — голосовые связки захрипели от такого потока эмоций, — Я должен знать, что произошло!       — Какие у вас отношения с пострадавшей? — заведующий врач смягчился в лице и проникся длительным монологом.       — Мы… Я… Я её начальник на работе… А ещё… Я друг! Очень близкий друг! — под пристальным наблюдением врача язык заплетался.       — Впервые вижу, чтобы начальник так беспокоился за свою сотрудницу, — мужчина скептично приподнял брови и скрестил руки.       — Мы живём вместе… Начали жить вместе, когда её мать отправили в лечебницу.       Взгляд упёрся в пол. Каждой фиброй я осознавал, насколько опасны подобные заявления и откровения в отношении несовершеннолетней девушки. Но душу разрывало на мелкие кусочки. Я готов был раскрыть любую тайну, которая бы помогла зайти в чёртову реанимацию.       — Ясно… — врач запнулся, несколько секунд поводил глазами по документам, а потом осторожно шепнул, — Думаю, в таком случае, Оля будет рада вас видеть…       Я резко поднял глаза и с удивлением уставился на обеспокоенного мужчину. Заведующий не иронизировал и не намекал на взятку. Его внезапной милости поспособствовало что-то другое. Что-то настолько ужасное, что даже врач, видевший сотни травм, увечий и смертей, смягчил приговор и решился нарушить закон.       — Только вначале мне нужно будет с вами поговорить. В моём кабинете.       Эти слова напугали ещё сильнее. Радость от долгожданной встречи улетучилась, дыхание участилось, а мир окончательно превратился в чёрно-белую плоскую картинку. С понуро опущенной головой я следовал за своим проводником через узкие и извилистые коридоры, вдоль баннеров и захлопнутых дверей в палаты.       Кабинет заведующего ничем не отличался от тех, которые показывали по федеральным каналам во время сериалов про врачей. Простой столик, заваленный хламом, окна с решётками и пустые баночки, расставленные на каждой ровной поверхности.       — Арсений, вам стоит сразу понять, что я пошёл навстречу не по доброте душевной, — начал мужчина, — Таких трясущихся и орущих «недородственников» я вижу десятками в день.       — Я понимаю…       — У пациентки действительно отсутствуют любые вменяемые опекуны, судя по документам. А дело слишком серьёзное, поэтому ждать несколько суток до приезда тёти нельзя, — врач нервно поёрзал на кресле.       Он боялся продолжать. Часто протирал испарину на лбу и поправлял ворот рубашки. У меня не оставалось сил анализировать его странное поведение, поэтому, готовясь к худшему, я лишь покачивал коленкой в такт сердцебиению.       — Пациентка могла бы отделаться ушибами и сотрясением мозга, что поразительно, учитывая силу столкновения, но возникли некоторые обстоятельства… — врач опять прервался, — Она употребляет наркотики?       — Да, — я хотел вырвать из груди колотящееся сердце, чтобы хоть как-то унять боль.       — Давно? В каких количествах?       — По её рассказам — уже несколько лет. Начиная со смерти отца, — я не знал, зачем добавил последнее уточнение, — В количествах… Приличных. Я всеми силами старался оградить её от этого, как только узнал, но… Никаких успехов.       — Каждый алкоголик или наркоман, слыша об ужасных последствиях зависимости, считает, что именно его обойдут все проблемы. Но не обходят, — мужчина опять поправил рубашку, — Вашу девушку тоже не обошли.       «Он назвал Лолу моей девушкой». Мозг пребывал в шоковом состоянии, поэтому с радостью и энтузиазмом игнорировал контекст диалога и цеплялся за отдельные фразы. Я бы хотел называть её своей девушкой. Своей. Девушкой. Своей. Она моя! Как же это замечательно… Лола моя… Без остатка!       — Во время реанимации мы проводили МРТ головного мозга и нашли тромб. Сотрясение, вызванное недавней аварией, обострило ситуацию. Нужна будет операция — тромбэктомия.       — Если вопрос в деньгах, то не переживайте! Я всё оплачу, самых лучших хирургов!       — Арсений Сергеевич… — врач постарался остудить мой пыл и выдохнул следующие слова со скоростью звука, — Дело в том, что участок мозга, отвечающий за выделение эндорфина в кровь, полностью потерял работоспособность. Бесконечное употребление антидепрессантов и психостимулирующих привело к тому, что организму больше не требовалось самостоятельно производить эти гормоны.       — И чем это опасно?.. Придётся сидеть на таблетках до конца жизни?       — Как известно, эндорфин — натуральное обезболивающее. Как в физическом, так и в моральном плане. У пациентки никчёмный иммунитет, ослабевшее сердце и дисбаланс гормонов. Данная операция — чудо техники и фантастика. Успех зависит и от ментальной стабильности девушки, — мужчина сглотнул и снова понизил тон, — Она может просто не перенести этап восстановления…       — Что вы имеете ввиду?..       — Кроме тромба мы имеем дело с тяжёлой зависимостью, лечение которой сопровождается депрессиями, паническими атаками, суицидальными наклонностями. Даже самый сильный человек не способен одновременно поправляться после сложнейшей операции и бороться с «ломкой».       Внутри не роились мысли, не икрились эмоции, лицо выражало отрешённое безразличие. Рёбра трескались, сердце оставалось без какой-либо защиты и болело, болело, болело.       — Что нужно делать? — я не узнал собственный голос.       — В первую очередь, пройти курс реабилитации, вывести из организма токсичные вещества, пережить этапы «ломки». Рекомендации неизменные — сменить круг общения, обстановку, разорвать старые связи, пресечь любой соблазн вновь употребить. Лучше всего, лечь в клинику общего характера.       — А потом?..       — Контролировать состояние пациентки. Когда врачи заключат её «пригодность» к операции, проведут тромбэктомию. Затягивать нельзя, но если всё сделать правильно, шансы на возвращение к обыденной жизни очень высоки! — заведующий натянуто улыбнулся.       — Хорошо… Когда начнётся лечение?       Услышанная информация вдруг показалась не такой траурной и обречённой. Лола была жива, ей пророчил счастливое будущее главврач, пусть даже такой нервный и потный.       — В этом и заключается основная проблема, Арсений Сергеевич… Наша больница не возьмёт ответственность за несовершеннолетнюю девушку в таком положении.       — То есть как это, не возьмёт?! Вы только что сказали, что шансы высоки!       — Она юна и не стабильна. Её реабилитация зависит не от медицинских аппаратов и количества таблеток, а от совершенно других факторов. От собственного желания побороть зависимость, желания сохранить себе жизнь, от любви и заботы окружающих, от спокойствия и долгой работы с психологом. Ещё один срыв станет последним.       — Просто скажите, как спасти мою Лолу… — я больше не сдерживал рвущихся наружу нежных высказываний.       — Я советую отправить её заграницу. Например, немцы очень любят ковыряться в мозгах сложных пациентов, как в прямом, так и в переносном смысле. Новая обстановка, возможности, климат, спокойствие. Конечно, сумма выйдет приличная…       — Деньги не проблема, я же сказал!       — Хорошо. Мы позвоним нашим коллегам и предоставим досье на пациентку. Когда выйдет из полуобморочного состояния, сразу можно лететь.       — Я могу её сейчас увидеть?       — Разумеется…       «Я хочу быть твоим завершением дня и силой в моменты бессилия. Уставая от мира и от себя, падай мне на руки, Милая…»

***

-повестование от первого лица-

      Когда глаза впервые распахнулись, а в лёгкие с новой силой хлынул кислород и больничный воздух, я заплакала. От счастья, наверное. Над головой мерцали квадратные лампы, вены были утыканы капельницами, грудь забинтована. Снова начался очередной день в моей жизни, снова чистый лист и обманутая смерть с косой.       Я сползла с подушки и зарылась по самый нос в стерильные простыни. Хотелось горячего шоколада. Хотелось курить, хотелось быстрее навестить театр, поболтать с Кристиной, вернуться в школу и погулять с Катей, увидеться с тётушкой, сшить несколько блестящих трико для молодых актрис…       Хотелось Арсения. Я знала, что именно сегодня он придёт. Наверное, актёр уже был в больнице и ругался с глупой администраторшей, чтобы меня быстрее отпустили домой. Мы бы заказали кучу еды, включили сериал, и я бы обязательно его поцеловала. Со всей силы!       Мне оставалось только ждать, когда дверь со скрипом откроется и пространство озарится светом голубых глаз.       С такими мыслями я провалилась в сон. Только теперь вовсе не пустой, тихий и тёмный, а лёгкий и красочный…

***

      Вопреки ожиданиям, дверь не заскрипела и не открылась, я этого просто не услышала. Только чья-то прохладная и нежная рука прошлась вдоль предплечья и вызвала рой мурашек.       — Здравствуй, Белоснежка…       Я до последнего не хотела размыкать веки, чтобы чуть дольше поплавать в бархатном и родном голосе.       — Я люблю тебя, — мои первые произнесённые слова стали сюрпризом для обоих.       — Что?.. — глаза актёра заметались настоящим пожаром.       — Люблю тебя! Люблю! — я вдруг залилась звонким смехом, схватила ладонь собеседника и приложила к своей щеке, — Люб-лю!       — Лола, я…       — Арсений, я так скучала, так скучала! Прости меня, слышишь? Я больше никогда не убегу, клянусь! Я перевезу к тебе свой шкаф, мы вместе его перевезём, как только я выйду отсюда! И все мои костюмы тоже! Я сдам экзамены, Арс, обещаю, что сдам, а ещё…       Новые и новые восклики, обещания и признания озаряли палату вспышками улыбок и света. Попов больше не пытался перебить меня или остановить. Одной рукой он нежно поглаживал спутанные волосы, а другой крепко сжимал ослабевшее запястье. Его глаза казались мне невыносимо спокойными и печальными. Лицо расплывалось в трогательной и снисходительной улыбке.       — Ты такая красивая…       Я впервые увидела, как Арсений заплакал.