Без остатка

Небеса, мне останется любить лишь только небеса,

Когда вернусь к тебе домой холодным вечером.

      — Как же мы с вами засиделись! — психолог ахнула, наконец переведя взгляд на часы, — Скажите спасибо, что меня вам предоставляет клиника! Иначе бы взяла тройную оплату, больше четырёх часов проговорили!       — Всё лечение не могла открыться, а тут прорвало, — я опустила взгляд и ухмыльнулась.       — Жаль, что в медицинской карте не указывают «предысторию» пациента. Было бы гораздо проще, — женщина смягчилась, — Помню вас совсем юной. Привезли в палату, стали изучать как хомячка, ласкать, успокаивать. А вам ласка не нужна была, настоящий кремень! Девочка из мрамора с белыми волосами.       Я поджала губы и с опаской коснулась прядей. Они были серо-русого оттенка, они были родного цвета. Намёка на окисляющую краску не осталось даже на кончиках.       — Я наблюдала за вами со стороны, а потом вас направили ко мне, ни слова не рассказав о диагнозе и зависимости. Вы до последнего сопротивлялись, отнекивались, говорили, что уже прошли курс со штатским психотерапевтом, — психолог сложила руки на коленях.       — Когда-то я должна была рассказать свою историю… — увидев нетерпение со стороны врача, я поинтересовалась, — Хотите дослушать о нашем прощании?       — Конечно, хочу. Теперь уже торопиться некуда.

***

      Этой ночью Арсений остался ночевать в палате, половину вечера устраиваясь и ворочаясь на слишком узкой кровати. Он никак не мог выбрать — обнять, погладить, сжать, уткнуться? Что же сделать? Как ещё скрыться от вопросов про недавно заплаканные глаза?       Моё физическое состояние было далеко от идеального, поэтому сгустки энергии и чувств резко вспыхивали и так же резко утягивали в сон. Но нервный Попов под боком только наводил лишней суеты, вздрагивал во сне и сковывал дыхание тяжёлыми руками, обхватывающими меня словно святыню.       Пролежав в полудрёме около сорока минут и удостоверившись, что даже самые стойкие санитары разбрелись по комнатам для дежурных, я прищурилась, поёрзала и с ювелирной точностью выскользнула из-под веса чужого тела.       Ещё вчера обдумывая ночное дезертирство, я выяснила у наивной и молодой медсестры номер палаты, где лежал Антон. Какие бы смятение, страх или обида не роились в глубине души, я не могла отказаться от визита. Нужно было удостовериться в сохранности актёра и подбодрить в меру возможностей. Шастун же не располагал персональным телохранителем и нянькой в лице Арсения.       Босые ступни шлёпали по больничному кафелю, обстановка вокруг была близка к дешёвой хоррор игре — вот-вот вынырнет из-за угла окровавленная девушка с чёрными волосами и начнёт гоняться за мной. Персонал клиники либо действительно не замечал меня, либо сторонился, не желая устраивать разборки глубокой ночью. Если бы я приняла решение выпрыгнуть из окна и сбежать, мне бы только ручкой на прощание помахали.       Палата Антона ничем не отличалась от общего множества. Тоже частная (пусть скажет спасибо своей известной физиономии), тоже спрятанная в глубине извилистых коридоров, тоже с окнами, выходящими на солнечную сторону. Я долго размышляла над уместной или неуместной вежливостью — нужно ли постучать? Это показалось таким глупым, что я потрясла головой и толкнула дверь вперёд.       Парень не спал. Увлечённо соскребая остатки йогурта из баночки, он изо всех сил старался не заляпать книгу на коленях. Всё утопало в тусклом свете небольшого ночника и городских огней, пробивающихся через шторку.       — Чего замерла? Проходи, — Антон даже не обернулся в мою сторону.       — Как ты? — я была рада, что мои покрасневшие щёки надёжно скрывала темнота палаты, — Что врачи говорят?       — Чудом не умер, — голос собеседника показался мне чересчур сухим и будничным, — Наверное, ты слышишь то же самое.       — Мне пока вообще ничего не говорят… — я задумалась о том, что до сих пор не услышала никаких диагнозов от врачей, — Может, утром вынесут вердикт.       Разговор потух. Казалось, Антон нарочно продолжал возиться с ложкой и йогуртом, игнорируя моё присутствие.       — Зачем ты пришла? — парень вдруг уронил обессилившие руки на одеяло, всё-таки пачкая книгу йогуртом.       — Переживала, хотела проведать, — я съёжилась под пристальным взглядом актёра.       — Проведала? Я живой, здоровый, всё нормально. Можешь идти… — Антон то ли спросил, то ли утвердил последние слова.       — Антон, что-то случилось? Не понимаю такую реакцию, я же всего лишь…       — Да, случилось! И да, ты ничего не понимаешь! — мужчине с трудом давалось каждое слово, он болезненно кривился, — Вначале, я затащил тебя в засранный клуб, проигнорировав факт твоего несовершеннолетия. Потом, воспользовался тобой пьяной, забывая обо всех приличиях. Чуть не подписал на эскорт по указанию Шеминова. И наконец, согласился на твою конченную идею с поездкой, и сейчас мы оба лежим в больнице по моей вине.       — Антон, послушай…       — Нет! Не буду слушать! — парень снова тихо простонал от боли, но резво приподнялся на локтях, — Я чуть не лишил тебя жизни! А перед этим создал столько проблем, что не сосчитать. Ты не должна здесь сидеть! Поэтому ещё раз спрошу, зачем ты пришла? Будь у меня в жизни такой отвратительный знакомый, я был бы рад его смерти.       — Что ты несёшь?! Совсем мозги отшибло?!       Я почувствовала прилив тревоги и ярости. От какофонии чувств в голове завыло, и снова вернулся знакомый треск. Я вспомнила строгое наставление врачей «избегать любого стресса». Но концентрация стресса сидела прямо передо мной и отчаянно сверкала глазами в темноте.       — Это я не должна была втягивать тебя в свои разборки с Арсением, матерью и так далее. Не должна была давать порошок перед дорогой. Это из-за меня мы здесь, — я порывисто коснулась чужой руки, но Антон сразу отдёрнул её.       — Попов в больнице?       — Да.       — Он меня, определённо, ненавидит, — лицо парня вдруг тронула страдальческая улыбка, — Даже не зашёл ни разу за целый день… и не зайдёт.       — Арс просто устал и перенервничал, решал вопрос с документами, ведь никому из нас не приходится родственником. Завтра он заглянет, обещаю, — я мысленно приняла решение отправить Попова к другу во что бы то ни стало.       — Заглянет и отключит мне все аппараты за то, что не уберёг самое ценное.       Что Антон подразумевал под словами «самое ценное», я решила не уточнять, дабы окончательно не уводить диалог в безжалостную лирику. Собеседник успокоил рваное дыхание и теперь мирно перебирал пальцами складки на простыни.       — Тебя не станут искать?       — Арсений спит как убитый, медперсоналу наплевать — я прошагала всю больницу поперёк, никто и слова не сказал, — взгляд упал на раскрытую книгу, — Что читаешь?       — Кто-то оставил на тумбочке «Анну Каренину», когда съезжал, — парень рассуждал о больничной палате, как о съёмной квартире, — Никогда не увлекался русской литературой, но здесь такая скука напала, что решился.       — И как впечатления? Я, между прочим, собираюсь экзамен по литературе сдавать!       — Затянуто… — отметил Антон, — Зато лучше снотворного помогает.       — Когда-нибудь я напишу свою книгу.       — Да? А мне казалось, что ты прирождённый дизайнер.       — Одно не исключает другого, — я задумалась, — Если напишу, то это будет самая интересная книга в мире.       — Не сомневаюсь… — глаза парня начали слипаться, и он откинул голову на подушку.       Я рассматривала тихо вздымающуюся грудь и русые кудряшки, которые покоились на уставшем лице. Хотелось сказать что-то ещё, но в голове зияла пустота.       — Пойду уже, наверное… Ты находу засыпаешь.       — Ага… — нечленораздельно промычал Антон, но вдруг оживился, — Спасибо, что навестила. А мои слова об аварии и… смерти… не воспринимай всерьёз. Я просто злился сам на себя.       — Я считаю тебя другом, — в сумраке я разглядела, как брови собеседника поползли вверх.       — Правда?       — Ещё какая правда! И не смей больше наговаривать на себя! С этого момента мы можем обнулить наши взаимоотношения и начать заново, возвращая совесть и карму к девственной чистоте.       — Больше без глупостей?       — Обязательно с глупостями, но только умными глупостями. Ответственными глупостями!       Палата зазвенела, отражая тихий смех от стен. Я приобняла заметно расслабившегося Антона и тихо выскользнула за дверь, намереваясь вернуться под тёплый бок Арсения.       Складывалось впечатление, что все мы — тринадцатилетние подростки, которых объединила лагерная смена. И теперь мы заговорщически и хитро бегаем к друг другу в комнаты по ночам, выясняем отношения и жмёмся к объектам симпатии, лишь бы взрослые не застукали.       Отличия между нашими с Антоном палатами всё-таки нашлись. Присвоенная ему комната выглядела пустой, опрятной, фактически неживой, не выдающей ничьё присутствие, в то время как у меня царили кавардак и хаос. Купленная Арсением еда, цветы, разбросанная верхняя одежда, какие-то обёртки — всё сливалось в одно больше пятно, растягивающееся по площади палаты.       Какое-то копошение отвлекло меня от мыслей о требующейся уборке. Попов шарил раскрытой ладонью по покрывалу, безнадёжно ища пропавшее тепло. До последнего не собираясь открывать глаза, он вновь прошёлся руками в поисках намёка на любимую соседку, но ничего не обнаружил. Недовольно сморщил нос, вздохнул и присел на краю койки.       Умиляясь открывшейся картине, я ещё немного помаячила у двери и тихо вынырнула из темноты. Арсений сонно хлопал глазами, не понимая, почему я не сплю, почему стою, почему улыбаюсь.       — Ты куда-то ходила? — мужчина отгонял остатки сна, потирая виски.       — Проведать Антона хотела без лишнего внимания со стороны, — я подошла к сидящему собеседнику и мягко обхватила шею руками.       — И как он? — Арсений уткнулся лбом мне в живот, намеренно скрывая слишком ядовитый тон.       — Очень хорошо. Спросил, когда ты зайдёшь.       — Никогда, — отрезал Попов и дёрнулся в сторону.       — Это ещё почему? — я хмуро наблюдала за вскочившим на ноги актёром.       — Потому что эта ужасная авария — его вина! — плечи Арсения вдруг сгорбились под каким-то неизвестным мне грузом, — И он никогда не сможет расплатиться за содеянное!       — Боже, Арс, не раздувай из мухи слона, — я попыталась приблизиться, — Да, мы накосячили. Да, еле выжили. Но сейчас главное, что с нами всё хорошо, всё позади.       — Ничего не позади! — мужчину странно потряхивало.       — Ладно, ладно. Если хочешь придираться к словам, то ещё не «позади». Но пару дней пролежать в больнице — не приговор. А потом всё точно будет позади!       — Ты не понимаешь… Не понимаешь… — рваное дыхание и скачущий голос напугали меня.       — Даже если месяц тут валяться буду, какая разница, если потом… — я тронула актёра за плечо.       — Не будет никакого потом, Лола! Ты слышишь?! Не будет! — крик Арсений раскатился эхом, добираясь даже до коридора за дверью, — Ты больше не выйдешь отсюда! А если даже получится, то выйдешь без меня…       Будто рыба я старалась заглотить побольше воздуха, ошарашено оглядывая искривлённое болью лицо собеседника.       — Что ты такое говоришь, Арс?..       — Хотел дождаться завтрашнего визита врача, чтобы обо всём поговорить с тобой, но твои беззаботные посиделки с Антоном сбили, — Попов непроизвольно хватался за грудь руками, унимая дыхание, — У тебя обнаружили тромб, Лола. Но операция невозможна из-за твоей долбанной зависимости, потому что ты не в состоянии пережить «ломку» и последствия операции.       — Всё нормально, я уже больше суток ничего не употребляла и чувствую себя прекрасно.       — Правда? Может, потому что на конской анестезии лежишь, чтобы спать спокойно и не двинуть ноги от болевого шока? — Арсений уже не боялся язвить.       Я молча пятилась к кровати, испытывая единственное желание побыстрее укутаться в свежую простынь и забыться сном. В происходящее было сложно поверить, особенно когда побледневший и взъерошенный Арс пересёк тусклую полоску лунного света из окна.       — Я полдня просидел в кабинете заведующего отделением. Тебе надо будет уехать, Лола.       — Хочешь меня подальше отослать? Опять принимал решения сам? — глаза вдруг намокли и зачесались.       — Больница не возьмёт за тебя ответственность, тебе нужен психолог, рехаб, а потом операция. Смена обстановки, единомышленники, разрыв старых связей и соблазнов. Я хочу помочь, слышишь? — Попов осторожно сделала пару шагов в мою сторону.       — Но я не хочу такой помощи… — осознание медленной лавиной накрывало сознание и повергало в ужас, — Я потеряла отца, недавно потеряла мать. Теперь и сама потеряюсь?..              Актёр опустился на кровать рядом и нежно обхватил мои плечи в примирительно-успокаивающем жесте.       — Это всего лишь лечение. Ты сможешь вернуться в любой момент.       — А ты? Ты поедешь со мной? — я заранее знала, каким будет ответ, но надежда всё ещё полыхала в груди.       — Лола, милая… У меня же работа, съёмки, гастроли. В конце концов, мой… Нет! Наш с тобой театр. Я собираюсь полностью выкупить его, представляешь! — голос мужчины был горестным и фальшиво воодушевлённым.       — Я окажусь совершенно одна… Неужели врачи думают, что мне это поможет?       — Если это потребуется для твоего полного выздоровления, то да.       Вдаваться в детали о страшном диагнозе и о месте ссылки не оставалось сил. Я рухнула набок, утыкаясь носом в подушку, где ещё тонким слоем стоял запах родного одеколона. Арсений подождал несколько секунд, не решаясь приблизиться, но затем лёг рядом, обнимая со спины.       Голова вмиг озарилась тысячей красочных картинок, воспоминаний, звуков, голосов, которые все возникли разом и теперь вихрем кружились в сознании.       Цветущий школьный двор, глупые рисунки белым мелом на полусыром асфальте, гудящий рой детей на ступенях. С тонкой сигаретой в зубах стоит Катя и завязывает ленточкой копну каштановых волос. Бежевая помада немного смазана на губах, ладони испачканы синими чернилами.       Светлая квартира, наполненная ароматом сахарной пудры и ванильных свечек. Тётя Наташа суетится на кухне, раскладывает мытую посуду на сушилку, яростно осматривается в поисках пульта. Её лицо озаряется улыбкой, когда она мимолётно бросает на меня взгляд.       Пыльный разукрашенный шкаф, ломящийся от нескольких тонн самодельной одежды. Комната и коридор пропитаны терпким сигаретным дымом, половицы скрипят от каждого неосторожного шага. Мама сидит на кухне с откупоренной бутылкой вина и посмеивается с русского комедийного сериала.       Театр. К нему ведут все дороги города. Театр. Театр. Мой театр, моя подсобка, моё закулисье. Кристина нещадно выдаёт весь матерный словарный запас, снисходительно осматривает меня, прикрикивает. Кучка молодых актрис ругается из-за скорой премьеры, решает двинуться в туалет для общего собрания.       И Арсений. Он вообще везде. В компании школьных друзей, в квартире тётушки, рядом с моим шкафом, в кабинете театра с позолоченной табличкой. Прикладывает лёд к разбитой скуле, оценивает новые раскройки, танцует, врывается на подростковую вечеринку, увозит из клуба, покрывает поцелуями на кухонном столе.       Это всё — я. Это всё — обо мне. И скоро этого не станет, а значит, не станет и меня.

***

      Наблюдая за парой подтянутых и нервных врачей, которые о чём-то безостановочно и увлечённо говорили с Арсением у окна, я пожёвывала прядь волос и с отвращением посматривала на остывший завтрак. Уже несколько часов мои мозги перерабатывали информацию о рисках заболевания, о последствиях аварии, о переводе в немецкую клинику.       Мысли казались тягучими и густыми. Забытая и слишком грустная песня крутилась на повторе, окончательно лишая меня возможности вникать в разговоры «взрослых».       «Солнце вышло покурить на балкон. Солнце, милое, скажи, где твой дом?»       К вечеру в палате обещала появиться тётушка и подписать последние согласия о трансфере в Германию и составленную программу лечения. Все расходы Арсений безоговорочно брал на себя, не желая выслушивать ни благодарностей, ни протестов, ни пожеланий.       Боль притупилась ещё в первые полчаса, когда слёзы иссякли, сердце замерло, мечты и планы окончательно растаяли. Спорить, кричать, отказываться, договариваться не было сил. Я лежала неподвижно, продолжая тихо напевать знакомый куплет, пожёвывать прядь волос и смотреть на остывший завтрак.       Попов иногда оборачивался в мою сторону, ободряюще кивал и вновь зарывался в кипу документов, которые врачи настойчиво тыкали ему прямо в лицо. Разум бесконечно твердил: «Это предательство! Он не мог так поступить! Отправить тебя на другой конец света! Одну!». А потом злобный голос в голове затихал и становился более податливым и тоскливым: «А как иначе поступить? Пришло время бросить наркотики, Лола. Хотя бы ради операции. Ты же хочешь сохранить жизнь?».       Жить хотелось. Но как жить? Это было совсем не ясно.       — Вылет завтра днём, тянуть дольше нельзя. Может случиться рецидив, — единственное, что долетело до меня из хаотичного разговора.       Завтра днём.

***

      Стараясь выпроводить зарёванную и постаревшую на пару лет тётю Наташу из палаты, Арсений обещал непременно заехать завтра на обед.       — Я не вынесу её отъезда! Боже! За что мне такое горе! — женщина не прекращала причитать и хваталась за одежду актёра.       — Это для её же блага. Лола сильная девочка, справится, — Попов направлял тётушку к двери, — Врачи говорят, что лечение займёт не больше пары месяцев, а потом вернётся домой ваша племяшка.       — Ужас, ужас! Горе! — восклики растворились в коридоре.       Я оглядывала палату опустошённым взглядом, будто с уходом тёти отсюда исчезли последние намёки на жизнь.       — Даже не дал нам нормально попрощаться, — буркнула я и свесила ноги с койки.       — Было бы сложнее и ей, и тебе, — Попов устало вздохнул и присел рядом, — У Натальи ещё голова после госпитализации твоей матери не остыла, а тут ты. Но не переживай, буду присматривать за ней.       — Ты любитель за всеми присматривать. Может, в детский сад устроишься? — я тихонько потёрлась о тёплое плечо, выдавливая улыбку.       — Звони мне почаще, ладно? — взгляд Арсения потускнел, — Буду советоваться с тобой о делах театра.       — Разумеется! Без меня всё пойдёт по…       — Лола!       — Пойдёт по одному месту! — я порывисто исправилась и пихнула мужчину локтем.       Арсений никак не отреагировал на мои провокации и продолжил сидеть, механически вдыхая и моргая, словно учился делать это заново.       — Ты, наверное, считаешь, что я предал тебя, — актёр снова продемонстрировал свои навыки читать мысли, — Но ты и представить не можешь, как тяжело далось это решение. Мне… Мне будет очень не хватать тебя. Особенно, когда только всё наладилось.       — Я понимаю.       — Каждую ночь я думал о том, как уехать с тобой. Что сделать с работой, кому доверить театр. Но я не могу, Лола… И только поэтому, меня можно назвать предателем.       — Ты всё сделал правильно, Арс. И всегда делаешь правильно. Если бы не ты…       Чьё-то тяжёлое дыхание обожгло шею, и я вмиг утонула в крепких и глубоких объятиях.       — Я тогда не ответил тебе, — актёр зарывался носом в белёсые волосы, — Я тоже, тоже люблю тебя! И буду ждать, и безумно скучать! Время пролетит незаметно, Ло, ты скоро вернёшься! Главное, сосредоточься на выздоровлении…       Холодные кисти обхватили голову и притянули к губам. Этот поцелуй показался скорбящим, солёным от слёз, жадным, прощальным. Я порывисто хватала кусочки кислорода, когда удавалось немного отстраниться. Но Арсений словно целовал за все упущенные разы и за всё упущенное время.       «А твоё сердце билось так сильно, что казалось, у меня останутся синяки».

***

      Солнце обязательно снова взойдёт. Снова взойдёт уже завтра. И какая разница, где мы окажемся с Арсением, если будем смотреть на один и тот же горящий шар, прикрывая лицо руками.