Без остатка

Лёд изнутри выжигает вены,

Море застыло на уровне сна.

Перемены, пожалуй, грядут перемены

Счастье мой друг и весна...

      — Печальная история с открытым финалом, — психолог уже снимала с вешалки лёгкий бежевый плащ, — Нет желания поставить точку?       — А вы уже уходите? Вот так сразу? — я проигнорировала прозвучавший ранее вопрос, — Не будет никакого анализа, рефлексии, советов, разбора моего психотипа?       — Знаете, Ольга, пока я слушала вас, поняла одну вещь, — женщина тепло ухмыльнулась, убирая исписанный блокнот в ящик стола, — Вы давно сделали свой выбор, приняли решение, пожертвовали принципами и упёрлись лбом в ответ на главный вопрос. Для сборки пазла нужно было лишь рассмотреть всю картину со стороны.       — И это всё? Зачем я тут так старалась, пыхтела…       — Камень с души свалился? — врач прервала меня.       — Свалился.       — Завтра утром я отошлю заведующим заключение о проведённой работе. Лечение окончено. Вы официально «свободны», если угодно, — женщина ещё немного помялась у двери, — Лола, вы самый удивительный человек, которого я встречала. Будьте счастливы!       Дверь тихо хлопнула, и кабинет опустел. Медленно поднявшись, я приблизилась к окну и уткнулась лбом в холодное стекло. Вечерний Берлин горел огнями, которые очень сильно отличались от огней родного дома. Тут не было и намёка на кроткую северную грусть, тусклое и чувственное свечение проспектов. Немецкая столица пылала и смеялась, уносилась ввысь шпилями соборов, разрезая небо.       За год жизни в достаточно стареньком историческом районе Пренцлауэр-Берг я выучила, что такси тут не в почёте, и каждый местный выберет метро или наземный общественный транспорт. Поэтому поплотнее закутываясь в вязанный кардиган, я выбежала к остановке, подставляя лицо весеннему ветру, смешанному с дорожной пылью.       Я знала, что в ближайшие дни изменится многое, и всё зависит от силы моей воли и твёрдости характера, которую я заметно растеряла в новой стране. По привычке взглянув на список остановок, я нацепила наушники.

***

      Больше года назад меня впервые уложили в незнакомой палате, поглаживая по голове и предоставляя на целых два пудинга в день больше, чем положено (и это учитывая всю педантичность немецкого народа). Помещения, коридоры, дворы — всё утопало в резкой иностранной речи, в слёзных восклицаниях и причитаниях. Долго думая и рассуждая, вокруг меня, наконец, сформировали англо-русский орден врачей, которые съехались в одной больнице для работы над моим случаем.       Психолог была права — в те непростые времена я была похожа на загнанного в угол хомячка, на котёнка с испуганными глазками. Взяв на себя непосильный груз обиды на целый мир и приняв обет молчания, я сторонилась сиделок, врачей, ровесников. Названивала Арсению и тётушке по три раза в день, нещадно растрачивая деньги за международные звонки. Горе-актёр и фея-крёстная были не особо против — по скайпу рассказывали о предновогодней суете, о рутине северной столицы, даже однажды притащили Катю для оказания поддержки.       Время шло, а пациентка продолжала дуться и уползать под одеяло во время осмотров. Через месяц врачи махнули рукой и приставили ко мне штатского психотерапевта, который по несколько часов в день развлекал своей компанией. Это был низенький и полноватый мужчина с редкими усами, который часто улыбался и засматривался в окно. Его звали Ханс Миттель. Он говорил по-английски с отвратительным акцентом, зато часто бросался русским матом. Ханс не давил на меня, а скорее, показывал полное безразличие — этим и подкупил. Мы изучали немецкий, я рисовала эскизы и незаметно стаскивала у психотерапевта горькие индийские сигареты (всё-таки, странный у него был вкус).       Ханс следил за тем, чтобы доза анестетиков в моей капельнице постепенно уменьшалась, и я послушной лошадкой высиживала все собрания анонимных-наркоманов, которые проводились в соседнем крыле клиники. Весна только вступила в свои права, когда я уже с хохотом засматривалась немецкими реалити-шоу, понимая с полуслова каждую шутку, а над головой висела медалька «Я чистая 4 месяца». Ханс куда-то пропал, видимо, за ненадобностью, и даже не попрощался, за что я ужасно обиделась и пообещала непременно выдрать его усики.       Мне провели тромбэктомию, предварительно замучив бесконечными анализами, тестированиями и проверками. Страха перед операцией не осталось, как и любых других человеческих чувств. Меня перевели из частной палаты в общую, где лежало ещё несколько перебинтованных подростков с пустым взглядом и серыми лицами. Прятаться от социума и отрицать безвыходное пребывание здесь стало невозможным, и я впервые воспользовалась навыками недавно выученного языка.       Арсений отвечал реже, а я реже старалась напоминать о своём существовании. Без умолку висеть на телефоне и раздражать сожителей не хотелось, да и рассказывать было особо нечего. У Попова начинались гастроли и съёмки, а мой мир сузился до одной палаты и ночных диалогов с молодыми немками. Они очень напоминали мне актрис из питерского театра, только внешностью меньше походили на кукол. Девочки бегали в туалет и бесконечно курили сладкие сигареты в форточку. Взаимоотношения у нас сложились тёплые, но зыбкие и шаткие. Каждый знал — ничего кроме соседских кроватей нас не объединяет.       Арс ошибался во многом. Лечение давно перевалило за отметку «пара месяцев», а время не «пролетало», а размеренно утекало сквозь пальцы. В мае я отпраздновала сразу три важных события: полгода в Германии, окончательно отросшую с волос краску и своё совершеннолетие. Ещё осенью, в кабинете начальства, сидя на столешнице и обхватывая Арсения ногами, я бы всё отдала за цифру в паспорте. Ведь она казалась мне ключом к нашему совместному счастью, но всё оказалось менее празднично и менее солнечно.       От тётушки в палату занесли объёмный букет пионов и конверт с деньгами, которые я пока не знала, куда потратить, и спрятала за тумбочку. Арсений ограничился милым видео-поздравлением, где даже засветил Антона, вопреки своим принципам. Попов пообещал, что обязательно подарит мне подарок, когда я вернусь домой, и сухо добавил, что очень ждёт моего приезда. Удивительно, но огонь в груди не заполыхал, а бабочки в животе лениво помахали крылышками и снова улеглись.       За полгода разлуки, хаотичных звонков, неловких молчаний и странных переписок, моё отношение к Арсению превратилось в неясную кашу из недосказанных слов, из безумной тяги и невозможности ощутить привычное тепло. Я металась между мыслями меньше напоминать о себе или наоборот — бороться до конца. Но каждый новый день, каждые новые сутки тянулись резиной и жестоко убивали тот надрыв, желание, любовь, горечь, которые кипели во мне последней питерской ночью. Врачи не давали никаких прогнозов и отворачивались от назойливых вопросов.       В июне пришло электронное письмо, где тётя Наташа излагала ряд неутешительных фактов, подкрепляя информацию своими любимыми междометиями — охами и ахами. После новости о возвращении матери домой из рехаба шёл приговор моего образования. Я не была допущена к итоговым государственным экзаменам и даже не получила выписку об окончании школы. Это обязывало меня либо проходить программу выпускного класса в заочном режиме самостоятельно и пересдавать ЕГЭ в следующем году, либо идти на все четыре стороны. Тётушка успокаивала мою грешную душу предложениями подселить к себе и помочь с работой, что несказанно смешило меня.       Разбитые вдребезги мечты и невыполненные обещания, данные Арсению, окончательно подкосили. Я больше не видела ни одной причины возвращаться на родину. Катя прислала несколько старомодных бумажных писем, где рассказала, что поступила в московский университет и через пару недель перебирается в столицу. Мать утонула в разочаровании и через тётушку передавала порицания и насмешки, критику и нежелание вновь видеть родную дочь. О театре не было никаких вестей, Арсений молчал, с головой ушедший в шоу-бизнес и рутину. Я осталась одна.       В самый разгар лета меня пригласили к главврачу немецкой клиники, который воодушевлённо заявил о том, что пребывание в больнице больше не является обязательным. Я всё ещё оставалась под строгим наблюдением врачей и готовилась к прохождению заключительного курса с психологом, но получила шанс вернуться домой. Тогда и случился переломный момент.       Уже около недели я вела дружбу с молодой стажёркой, которая день и ночь стояла на стойке регистрации, проводя выписку пациентов. Её звали Анна, и я искренне считала девушку единственным светлым и разумным человеком в чересчур идеальной больнице. Анна была живой, настоящей, наполовину то ли еврейкой, то ли полячкой. С белокурыми волосами и тонкой пошловатой улыбкой. Замашки и мимика девушки до боли напоминали администраторшу питерского театра, такую же резковатую и грубоватую, но обворожительную.       Анна никак не была связана с медициной, но согласилась на летнюю подработку после неудачного окончания колледжа. И однажды, прячась на общем балконе с сигаретами в зубах, мы завели разговор о моей сложившейся ситуации. Администраторша лишь потрепала меня по плечу и заявила, что в Германии талант дизайнера и костюмера окупится с большим успехом, чем на моей родине. На все вопросы Анны, которые касались целей моего возвращения домой, я не находила ответов. Поэтому, уже через пару дней после разговора с главврачом об «освобождении», решение было принято.       Вытряхнув все пожитки и сбережения на обжитую больничную койку и с трудом достав подаренные деньги из-за тумбочки, я собрала увесистую сумку. На коленке накидав строгое письмо тёте Наташе о том, что я решила задержаться в Германии на неопределённый срок, сразу отправила, решив сорвать пластырь быстро. Ответ на электронную почту пришёл незамедлительно — женщина снова охала и ахала, причитала и раздражала меня пустыми переживаниями. Я ощутила ещё большее отторжение и нежелание возвращаться к привычной жизни.       Размышлять над письмом Арсению не пришлось, тётя Наташа растрезвонила о моей идее на весь белый свет. Актёр написал первый, где лаконично и сдержанно желал удачи во всех начинаниях и благословлял на путь истинный. Впервые за многие месяцы моё сердце ожило и затрепетало в протесте, заболело и заныло. Безжизненный и обречённый тон мужчины сочился сквозь напечатанные буквы. Он прощался.       Я переехала к Анне в небольшую двухъярусную квартирку в центральном районе Берлина, где прилежно помогала ей с уборкой, готовкой, покупками и выгулом собаки. Лето прошло под знаком домашних посиделок и редких визитов в больницу, когда врачи настаивали на плановом осмотре и сдаче анализов. Чувство беспомощности и бесполезности накрыло с головой к началу осени, и я вымолила у Анны устроиться на работу.       Удивительно, но отсутствие законченного образования мало у кого вызвало вопросы. Устраиваясь на очередную подработку, Анна притащила меня в пыльный офис открытой планировки, который занимал целый этаж жилого дома. Это была художественная студия, объединяющая таких же неудачливых дизайнеров, интерьерщиков, аниматоров и костюмеров. Центр работал во всех направлениях, цепляясь за любые проекты и халтуру. Для любой задачи тут находился специалист — граффити, короткометражные мультфильмы, декорации театра, костюмы для подпольного бурлеска, оформление местных мероприятий и праздников. Деньги, конечно, не лились рекой, но к новогодним праздникам я уже могла оплачивать счета за квартиру наравне с Анной.       Я старалась выкинуть из головы любые ассоциации с питерским театром на набережной, где кипела жизнь и работа. Художественный центр быстро превратился в мой личный безопасный островок и забирал почти всё свободное время. Новые друзья, знакомства, коллеги — вот о каком «обрыве старых связей» говорил Арсений. Моя голова постепенно стирала неприятные воспоминания, привычные лица, родные запахи и картинки. В Рождество я отпраздновала год жизни в Берлине.

***

      Автобус затормозил рядом с низеньким строением, которое почти всё заросло плющом и цветами. Мой полноправный дом, уже язык не поворачивался назвать его «новым».       Разобравшись с ключами и захлопнув за собой дверь, я намеревалась незаметно проскочить мимо кухни и подняться на второй этаж в спальню, но Анна обладала удивительным слухом.       — Wohin eilst du, meine Liebe?       — Эй, мы же договаривались, — я нехотя остановилась, — Один день по-немецки, один день по-русски. Сегодня моя очередь!       — Darling, ты же знаешь, я ещё плохо говорю, — Анна потупила глаза, — Да и зачем нам так делать, если мы живём в Германии?       — Не хочу случайно забыть родной язык, — съязвила я и прищурилась, — К тому же, я ведь мучилась, пока учила дурацкие склонения, теперь твоя очередь.       — Gott gib mir kraft…       Я удовлетворённо пожала плечами и заторопилась в спальню. Снова не начав с Анной важный диалог, а глупо сцепившись из-за языкового барьера, я вздохнула.       Сегодняшний сеанс с психологом отдавался в ушах каждым произнесённым словом, каждой скатившейся слезой, каждым сбитым сердцебиением. «Ты уже сделала выбор». Я с грохотом открыла ящики рабочего стола и вытащила пачку связанных писем. Там были и бумажные оригиналы, и распечатанные с электронной почты. Каждая весточка, которая приходила за всё время пребывания здесь.       Дрожащими руками я принялась вскрывать конверты.       «От Арсения. 17 декабря       Здравствуй, дорогая Лола. Ты улетела всего пару дней назад, а я уже не нахожу себе места. Брожу по квартире, стараюсь запрятать забытые тобой вещи в самый дальний угол шкафа — не могу смотреть, не могу случайно натыкаться. Ты — везде. На работе, дома, в телефоне, никуда не скрыться.       Сегодня снова заходил к твоей тёте. Наталья чувствует себя хорошо, но подавлено. Пришлось пригласить её на ужин, чтобы немного расслабить. Только не ревнуй!       Безмерно скучаю и люблю.»       «От любимой тётушки. 28 декабря       Булочка моя, привет! Надеюсь, у тебя всё замечательно, хотя врачи говорят, что ты совсем не идёшь с ними на контакт… Постарайся быть ответственнее, Лолочка, ведь от этого зависит твоё лечение!       У нас всё хорошо, ко мне часто заходит Арсений Сергеевич. Я пригласила его отпраздновать новогоднюю ночь, но у него начались праздничные корпоративы и съёмки, куча работы. Поэтому, наверное, уеду к твоей матери в клинику, чтобы отпраздновать вместе с ней.       Не грусти сильно и поправляйся! Звони почаще!»       «От Арсения. 12 января       Рад слышать, что у тебя появился какой-никакой друг в лице психотерапевта. Судя по твоим рассказам, этот Ханс положительно влияет на твоё самочувствие. А значит, всё идёт прекрасно! Кстати, изучение новых языков сильно развивает нейронные соединения в голове, поэтому не забрасывай немецкий, пригодится!       Извини, что начал писать реже. Тут полный завал на работе, съёмки праздничных выпусков и проектирование новых сезонов на следующий год. С февраля стартуют гастроли, так что могу совсем отключиться.       Думаю, осталось потерпеть ещё пару месяцев, и ты вернёшься домой. Скучаю…»       Я задумчиво присела на кровать и подогнула колени. Отбросив почти десяток таких же однообразных и рутинных писем за два месяца, я подобралась сразу к марту, когда была проведена операция.       «От Арсения. 14 марта       Лола, дорогая, у меня камень с души свалился, когда я услышал об удачной операции. Жаль, что с ней так сильно затянули, и тебе пришлось торчать в больнице почти четыре месяца. Но не переживай! Ещё пару недель реабилитации и полетишь домой.       Я даже рад, что тебя перевели в общую палату. Будет легче восстанавливаться рядом с единомышленниками, тренировать язык, возвращаться к социальной жизни.       Прости, мне пора бежать. Знай, я всегда рядом, всегда с тобой…»       Я непроизвольно хмыкнула. В самом начале письма Арсения содержали «скучаю и люблю», затем только «скучаю», а к весне вообще ничего. Это вызывало рой неприятных мыслей и холодок по телу, поэтому я побыстрее нашла письма с поздравлениями.       «От тёти Наташи. 19 мая       Моя любимая племянница, вот ты и стала взрослой! Не передать словами, как сильно я горжусь тобой, как сильно люблю тебя. И больше всего на свете меня расстраивает, что свой день рождения ты обязана проводить в стерильных стенах клиники вдалеке от дома. Но я постаралась помочь ощущению праздника!       Отправляю прекрасный букетик такой же прекрасной девушке, а ещё — «карманные расходы». Этих денег хватит, чтобы купить что-то действительно стоящее, поэтому думай головой прежде, чем тратить.       Обнимаю тебя крепко-крепко и желаю всего самого лучшего. Ты — мой лучик света!»       «От Арсения. 19 мая       Привет, Ло. Надеюсь, ты получила то видео, которое я криво-косо смог отправить (интернет в дороге просто ужасный). Антошка тоже высказал желание передать тебе привет и несколько пожеланий.       Не буду расписывать здесь роман, но скажу, что дома тебя ждёт подарок от меня, который просто невозможно отослать заграницу. Жду твоего возвращения…»              Ужасное, отвратительное и болезненное письмо. Оно сухое и пустое, крошащееся словно старое печенье. Помню, как изначально не верила в то, что это мог написать Арсений. До последнего не верила, но вскоре пришлось. Осознание потухшей искры и не высказанных тревог и переживаний взяли своё.       «От Арсения. 24 июня       Я переписывал это письмо раз десять, не меньше, но даже не смог придумать приемлемое приветствие.       Тётя Наташа рассказала мне о твоём решении. Даже не так. Наталья рассказала мне вообще обо всём — о «недопуске» к экзаменам, о переезде Кати в Москву, о возвращении и разочаровании матери. И, наверное, в глубине души я понимаю твоё отчаяние и ощущение безысходности.       После услышанной новости, я начал копаться в себе и понял, сколько ошибок допускал, как часто бросал одну, как часто не отвечал — многое делал совсем не так, как хотел.       Но это больше неважно. Я бы никогда не хотел быть преградой или обузой прошлого на твоём пути к цели. И если ты решила остаться в Германии, так тому и быть. Постараюсь снова привести твою тётушку в чувства, она опять подавлена.       Желаю успехов, Белоснежка. Исполни свои мечты и желания.       P.s. Будешь скучать — включай канал ТНТ, я там прыгаю перед камерой каждый вторник, могу даже ручкой помахать…»       Это письмо всегда казалось мне странным. Одновременно тоскливым и очень спокойным, словно траурным. Оно было последним. Последним от Арсения. Дальше оставались лишь редкие письма от тётушки, которая не оставляла попыток уговорить меня вернуться.       Уже успел пролететь целый год. Домашнее лето в сожительстве с Анной, осеннее знакомство с художественной студией, немецкое Рождество, очередной день рождения и страшные девятнадцать лет в паспорте.       Хоть Арсений и писал, что понимает меня, но это казалось ложью. Как он мог понять? Долгое, принудительное и кропотливое лечение наконец подошло к концу, а я разрушила весь пройденный путь. Бежала к финишной прямой и перед победной линией остановилась и развернулась назад. Несмотря на холод и своеобразную резкость в его письмах, Арсению, наверное, было больно.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я отложила письма и уставилась в потолок. Дверь отозвалась осторожным стуком.       — Опять письма читала? — Анна стояла на пороге с двумя чашками травяного чая.       — Ага, — я изнеможённо откинулась на подушку.       — Скучаешь по нему?       Этот вопрос показался мне странным. Анна была в курсе моего прошлого, но не так хорошо, чтобы интересоваться им за чаепитием, а особенно уточнять детали наших с Арсением взаимоотношений. Мы редко обсуждали жизнь в Петербурге, ведь девушка считала, что моё исцеление произошло из-за разрыва связей с этим простуженным городом грехов.       — Сегодня впервые рассказала психологу свою историю, — я взяла дымящуюся чашку, — Это был последний сеанс.       — И как ощущения?       — Мне кажется, что я совершила самую большую ошибку в своей жизни, — пустым взглядом я осмотрела спальню.       — Прям таки самую большую? — Анна подсела ближе и прищурилась.       — Я прошла лечение, обзавелась друзьями и работой, даже налоги плачу и получила временное гражданство, но… Это не я. Понимаешь, не я. Больше года нахожусь в Германии, и с каждым днём всё больше теряюсь.       — Знаю.       — Что? — я удивлённо уставилась на девушку.       — Ещё осенью, когда ты попросила помочь с работой, я поняла, что ты пытаешься восполнить утраченное, что-то заменить или закрыть гештальт. Но я искренне хотела помочь, не давить, дать тебе возможность самостоятельно принять решение. И теперь вижу, что ты сделала выбор.       — Анна, я… Я просто…       — Ты поправилась, Ло. Пора лететь домой.       Глаза зачесались, намокли, тело тряхнуло несколько раз. Сколько же времени я потеряла, сколько времени…