Без остатка

Мы все потеряли что-то на этой безумной войне.

Где твои крылья, которые так нравились мне?

      Наплыв туристов в Петербурге случается в конце мая, когда белые ночи оккупируют сознание возбуждённой толпы, многие заведения начинают придерживаться круглосуточного графика, а коренные жители тоскливо тащат свои задницы на работу.       Вокруг пахло поздней весной. Асфальт трескался и горел под лучами ленивого майского солнца. Я пробирался сквозь группки улыбающихся людей с фотоаппаратами, стараясь не терять темпа и вышагивать в ритм ненавязчивой мелодии в наушниках. Давно уже приобрёл привычку ходить именно так — концентрируешься на дыхании и скорости, а не на отчаянных и мрачных мыслях.       Телефон раздался трелью и сполз куда-то вглубь кармана. С остервенением вытаскивая мобильник, я на секунду скривился и вздохнул, подумав о неизбежном опоздании.       — Арсений Сергеевич, дорогой! Как поживаете? Не отвлекаю?       — Не отвлекаете, Наташа! — наивный и искренний тон собеседницы смягчил меня, — Кручусь, как белка в колесе, вы же знаете. Разрываюсь между театром и съёмками, времени на себя совсем не…       — Ах! Театр! Я и забыла совсем, что вы смогли заполучить права на эту развалюху. Если бы только Лола узнала…       — Зачем ей знать? — я похолодел от упоминания запретного по сей день имени.       — Зря вы ей ничего не рассказали! Это место было очень важным для неё. Она, поди, думает, что театр давно прикрыли проверки.       — Думаю, она уже с трудом вспомнит даже его название. И, имейте ввиду, я купил его не ради Л… Не ради Оли, — я тяжело сглотнул, — Мне просто нравится работать в этой сфере.       — Конечно, конечно, — забормотала женщина в трубку, желая избежать назревающего конфликта, — Зайдёте на чай сегодня?       — Сейчас разберусь с нотариусом и приеду.       — Правда? Ой, как замечательно! — Наталья немного помолчала и уточнила, — А зачем вам нотариус?       — Незаконченные дела.       Удовлетворённая таким абстрактным ответом женщина первая сбросила звонок. Я помялся на одном месте и со скрипом в сердце вытащил пачку сигарет. Лишь пару раз произнесённое имя спровоцировало странное удушье и желание заправиться никотином до потери сознания. Уже не помню, когда начал курить. Но я курил её сигареты, а значит — никакого криминала.

***

      Почти два года назад я познакомился с Лолой, а ровно восемнадцать месяцев назад — потерял её. Я действительно считал каждые прожитые четыре недели, яростно срывал страницы в календаре, наблюдая, как он становится тоньше и тоньше. Новый день привычно приносил разочарование, ведь сообщений о возвращении девушки я не получал.       Накануне Нового года Лола растворилась за горизонтом. Наше прощание оказалось особенно больно вспоминать — сколько в нём было жизни, чувств, даже настоящей истерии. В аэропорту, под надзором санитаров и врачей, она безостановочно хваталась за мой пиджак, метала руками по шее и лицу, заглядывала в глаза, утыкалась носом в волосы. Лола дрожала от каждого ответного прикосновения, сглатывала ком в горле, терялась в словах.       Я научился жить с постоянным ощущением, как в моё тело втыкают заострённые колья, разрывая внутренние органы. Моя квартира стала напоминать склеп или алтарь. Только потратив около недели, чтобы разобрать оставленные Лолой вещи, выкинуть их, отдать или спрятать, я смог без страха перемещаться по собственному дому. Любой случайный запах, не вымытый хлоркой, любое пятнышко губной помады, не вытравленное химией — всё было смертельным. Я погибал раз за разом. Я ненавидел себя.       На мои ослабевшие плечи свалилась ещё одна обязанность в лице разбитой и замкнутой тёти Наташи. Женщина никогда не просила о помощи, никогда не проявляла инициативу встретиться, даже не звонила. Но я усердно и настойчиво продолжал навещать соседку каждый вечер, помогал с покупками и раз в неделю вывозил на свежий воздух. Это, разумеется, было вовсе необязательным, ведь — каждый справляется с горем, как может. Но Наталья оставалась единственным человеком, который искренне любил и поддерживал мою Лолу столько лет. Мой долг — сохранить последнюю ниточку.       Зима прошла как в бреду. Антона оперативно выписали из больницы, и я, стараясь совладать с собой, принял решение простить безответственного коллегу. На радарах снова появились Стас, Дима, Серёжа, которые лишь донимали ненужными вопросами и никак не хотели вникать и понимать мою потерю. Работа забурлила. Начались праздничные съёмки, разработка новых сезонов, установка гастрольного графика. Мотаясь между Москвой и Петербургом, я терял самого себя, пропускал назначенные встречи с Натальей и просмотры в театре.       Лола часто старалась дозвониться до меня, когда вокруг кипела оживлённая работа, или на меня были направлены десятки камер. Я строго обещал себе доехать до дома, перекусить и с чистой головой перезвонить девушке, чтобы ни один шум не помешал нашему разговору. Но вот, я добирался до квартиры, ополаскивал лицо ледяной водой, мученически смотрел на время, которое переваливало за полночь, ложился на кровать и моментально проваливался в болезненный, душный и мрачный сон. Сквозь морок опять клялся перезвонить завтра…       Март стал первым ростком надежды. Лола сообщила об удачно завершённой тромбэктомии и о переводе в общую палату. Её письма стали сдержанными и продуманными, словно она несколько раз перечитывала и переписывала черновик, удаляя и вырезая оттуда любые намёки на проскальзывающие эмоции и переработанные чувства. Тогда я впервые осознал, насколько изменилась девушка, насколько сломил её отъезд. Лола активно изучала язык, социализировалась в новом обществе, находила друзей, часто забывала прожитые периоды прежней жизни — Лола медленно превращалась в другого человека. И я уже не был уверен, знаю ли её по-настоящему.       Театр тускнел и сильнее пылился. Совершенно забыв о пристанище искусства, я с ужасом понял, какую ошибку могу допустить. Потерять, уничтожить, бросить второй дом Лолы было жестоким и невозможным. Я больше не имел морального права отказаться от «Зазеркалья» и сказочного мира, который свёл меня с маленькой Алисой. Разрываясь на части от непосильной нагрузки на работе, я всё-таки выкупил старый театр, собрав весь гонорар за зимние концерты и отдав каждую копейку. В апреле я стал владельцем театра на питерской набережной.       Гастроли затаскивали в свои сети. Весенние туры всегда были самыми безжалостными в отношении актёров — ни дня на передышку и размышления. День рождения Лолы наступил внезапно, словно подкрался из-за угла и запрыгнул на шею. Любой вариант подарка казался мне пошлым и поверхностным, не имеющим никакую ценность. Уподобляться тёте Наташе и высылать Лоле букет цветов — жалко и мелочно. В груди закипало горькое осознание, что я не имею никакой возможности выразить ей весь восторг, радость и тепло, которые прятал в глубине души. Я больше не был важной частью её жизни, я был на другом конце света, я был бессилен и слаб, я бесконечно искал оправдания.       В тот день я ограничился видео-поздравлением, стараясь сделать лицо более радостным и светлым, написал пару слов на электронную почту и провёл ночь в сомнительном баре, бросив коллег в отеле. Опрокидывая стакан за стаканом, я зарывался лицом в ладони и ложился на барную стойку. Внутренности гнили от тоски, хотелось кричать. Напившись в сопли, я впервые подумал о том, что больше никогда не увижу Лолу. Как же я был близок к истине…       Разгар лета оказался последним гвоздём в крышке гроба. Наталья позвонила в слезах, умоляя срочно приехать. Лола приняла решение остаться в Германии. Все сопутствующие новости о возвращении её матери из клиники, о «недопуске» к экзаменам казались мне блеклыми и несущественными. Свет потух — солнце выбили, как лампочку в подъезде. Рыдающая и трясущаяся соседка крепко цеплялась за мою ладонь, словно за последний спасательный круг. А я не ощущал ничего. Абсолютно ничего.       Сердце встало и перестало работать. Тело навеки превратилось в холодный мрамор. Последние жизненные силы ушли на то, чтобы вернуть тёте Наташе цвет лица и убедить женщину в счастливом и перспективном будущем её племянницы. Лолу ждало именно такое будущее, я не сомневался. Но надежды на возвращение девушки пришлось похоронить за плинтусом. Я написал ей письмо. Прагматичное, бесчувственное наставление и пожелание счастья. Ни капли искренности.       Пара абзацев — единственное, что теперь напоминало о нашей связи. Больше я не спрашивал ни о новом адресе, ни о лечении, ни о друзьях. Лолу надо было отпустить, поверить в неё и признать самостоятельной. Лето вязко протекло в не озвученном трауре. Я перестал навещать Наташу этажом выше, ограничиваясь телефонными звонками и короткими посиделками раз в две недели.       Осенние месяцы принесли с собой ветер перемен. Я стал серьёзно задумываться о переезде, потому что квартира вдруг стала казаться мне тесной, неуютной и пропитанной дымкой прошлого. Вновь появилось свободное от съёмок время, которое я нещадно тратил в стенах театра, следя за ремонтными работами и сильным профессиональным скачком молодых актрис. Я начал проводить будни бок о бок с администратором Кристиной, которая очень тактично избегала тем, связанных с Лолой. Девушка поддерживала в трудные минуты и полностью исключала из нашего общения намёки на романтику или симпатию. Кристина знала — мне нужен друг. А к любви, в любом её проявлении, я больше был не способен.       К началу новогодней вакханалии мы очень сблизились. Объединённые общей идеей и работой, стали проводить вместе не только девятичасовой рабочий день, но и выходные. Я усердно искал бабочек в животе и трепет, но натыкался лишь на обломки внутренних органов. Привычная зимняя разработка новых сезонов и программ захлестнула с головой. И я боязливо и натянуто, решив во что бы то ни стало сделать первые неаккуратные шаги к исцелению, пригласил Кристину в Москву для празднования Нового года.       В голове навечно отпечатался печальный и спокойный взгляд подруги. Она бережно похлопала меня по плечу и помотала головой, отказываясь. Медленным и вкрадчивым голосом Кристина выдала небольшой монолог о том, что я никогда не найду замену для той, по кому так отчаянно скучаю. Она насквозь видела мои метания и тщетные старания наполниться любовью. Кристина призналась в симпатии, но отрезала, что никогда не займёт место девушки, чьё имя нельзя называть. Мы обнялись. Крепко, искренне, дружески. С тех пор в стенах театра и в моей жизни не звучало имя Лола. Люди боялись произносить его при мне, и я сам боялся не меньше.       Снежные шапки на крышах домов постепенно сменились грязными разводами, пургу и метель истребила морось. Моё сердце не было закрытым, оно просто потеряло работоспособность. И Кристина сделала самое важное — смогла не просто послушать, но услышать меня. В благодарность верному и понимающему администратору, я назначил девушку на должность своего заместителя. Это поразило Кристину до глубины души, и теперь она очень комично выхаживала по театру с поднятым носом, разгоняя шепчущихся по углам актрис.       В город и в умы людей снова закралась очередная весна. Пора свободы и перемен, когда каждый старается начать жизнь с чистого листа. Вяло тянущиеся гастроли не вызывали никаких эмоций, потому что возникла экстренная и неразрешимая проблема. Театр уже полтора года выживал без штатского стилиста, используя старые наработки и индивидуально обращаясь в ателье. Никто из сотрудников не смел поднимать этот вопрос и терпеливо ждал решения руководителя. Но тянуть возможности не осталось, бюджет нерационально и децентрализовано утекал. Первой заговорила Кристина.       Вначале её звонок вызвал у меня безудержную ярость, потому что в мыслях было запаять вход в подсобку и навечно устроить там музей памяти Лолы. Но сроки поджимали, а Кристина была вежливой, но настойчивой. Воя от безысходности и оттягивая ужасающий момент до последнего, в апреле я принял в театр новую сотрудницу — напуганную и скромную девушку. Кристина около часа крикливым и властным голосом объясняла стилистке, что она никогда в жизни не будет достойна сидеть на этом кресле, в этой комнате. И что человек, который работал здесь до неё — великий человек. Голубоглазая стажёрка только быстро-быстро кивала головой и ничего не отрицала.       Она начала работать усердно и тихо, лишний раз не попадаясь на глаза. Но каждый день, проходя к своему кабинету мимо подсобки, я болезненно отводил глаза. Тонкая полоска света и шум швейной машинки будоражили чувства внутри. Казалось, что если резко распахну дверь и залечу в комнату, то увижу Лолу, увлечённую работой и накручивающую прядь волос. Она поднимет глаза, еле видные из-за чёрных очков, и улыбнётся, словно никогда не покидала рабочее место.       Весна ковыляла к своему завершению. Я научился жить по-новому, избегая любых раздражителей и воспоминаний о прошлом. Даже заменил дверь в костюмерную, чтобы шуршащих тканей было не слышно, а свет настольной лампы не проникал в коридор. Оставался последний опасный рубеж, который надо было перевалить перед новым однообразным циклом — 19 мая Лоле исполнится девятнадцать лет.       В этот день в театре было мертвенно тихо. Работники прятали лица и старались быстрее пропасть из поля зрения. Я не осуждал их, потому что с самого утра от меня разило запахом спиртного, а растрёпанные волосы и мятая одежда отталкивали. Решив провести целые сутки в кабинете наедине с парой бутылок виски, я сильно удивился, когда забежала радостная Кристина, с грохотом захлопывая за собой дверь. В руках девушки была моя личная смерть. Эта смерть горела огнём и отливала всеми оттенками алых тонов. Красный пиджак Лолы.       Игнорируя мой ошарашенный взгляд, Кристина пустилась в рассказы о том, как новая недалёкая стилистка нашла забытую вещь в недрах подсобки. И уже относя непонятный пиджак на утилизацию, по воле случая столкнулась с начальницей, которая чуть не надавала ей по голове. Кристина призналась, что действительно почти побила несчастную девушку, в попытке вырвать святыню из рук. Пиджак почистили, погладили и решили отдать мне, чтобы я целомудренно выбрал его судьбу.       Повесив красную ткань на небольшую вешалку у двери, я долго смотрел на неё, не зная, что ощущаю. Красный цвет пульсировал в глазах и в голове — то ли кровь, то ли женская помада. Именно неожиданная находка вдруг вселила в тело второе дыхание, и теперь я точно знал, что делать дальше.

***

      Пальцы обожгло острой болью. Огонёк тлеющей сигареты уже добрался до фильтра. Я обречённо вздохнул и поднял голову на строгую табличку «Нотариус». Офис находился прямо в жилом доме и явно не вызывал никакого доверия у прохожих, но здесь проворачивались все дела, касающиеся театра. Ни один нормальный нотариус не брался за чёрные делишки сомнительного предприятия.       Я выкинул окурок и придавил ногой. Мысленно рассчитывая время, через которое я окажусь в гостях у Натальи с чашкой холодного чая в руках, я поднялся по грязным ступенькам подъезда и зашёл за железную дверь.       Обстановка внутри казалась не такой ужасной — обыкновенная зона ожидания и стойка администрации с типичной ухоженной девушкой с бейджиком на пиджаке. Светлые обои и дешёвенький кулер с водой.       — Арсений Сергеевич! Сколько лет, сколько зим! Вас можно занести в список инвесторов, потому что делаете нам месячную выручку своим кривеньким театром, — меня узнали с порога, что было не удивительным.       — Привет, Маш. Согласен, бумаги ещё разбирать и разбирать, конца края не видно. Столько переоформлений никогда в жизни не делал. Такое чувство, что документацию пятилетний ребёнок вёл, — я сам поразился своей разговорчивости.       — Ничего страшного! С вами это место расцветёт! — администраторша поправила кичку и залезла в компьютер, — Любовь Михайловна вас ждёт.       Я вежливо кивнул и пошёл направо по узкому коридору, который со всех сторон был утыкан дверцами в приватные офисы. Внутри тревожно щекотало, дыхание чуть-чуть сбивалось от предвкушения.       — Здрасьте, Арсений. Что на этот раз? — тучная женщина в возрасте с бордовыми волосами сидела за рабочим столом.       — Любовь Михайловна, добрый день. Сегодня я готов удивлять, — я осторожно присел на стул.       — Удивлять? Хм… — нотариальная работница размяла шею и постучала ногтями по столешнице, — Вижу, вы в предвкушении. Говорите, не мучайтесь!       — Я хочу оформить дарственную на бизнес.       — Поняли, что ваш театр — это гиблое дело, и решили подсунуть простому смертному? — в тоне собеседницы не было ни капли иронии.       — Нет, я… Я хочу полностью передать права на предприятие одной девушке. Это место когда-то было очень важным для неё…       — Что было, то всплыло, — женщина поёрзала, — Уверены, что сейчас ничего не поменялось?       — Всё поменялось… — от прежнего воодушевления не осталось и следа, я опустил голову.       — И на кой чёрт ей тогда твой театр? — собеседница незаметно перешла на «ты» и довольно улыбнулась.       — У неё три дня назад был день рождения… Не знал, что подарить.       — И решил подарить ей целый театр?! — женщина громко и неприятно захохотала, — Бизнесмен, плейбой, филантроп! Ну даёшь! Арсений, пойми, это не букет цветов подарить. Это серьёзная компания, пусть и плохо оформленная.       — Без неё он ничего не стоит.       Я почти рявкнул эти слова, и собеседница притихла, с осторожностью всматриваясь в моё лицо. На меня накатывало уже привычное удушье, а нервные окончания в теле покалывали.       — Может, хоть поговорите с ней вначале, обсудите детали, придёте вместе на консультацию?..       — Она живёт не в России, — холодно отрезал я, — И никогда не узнает о том, что я передал ей права.       — Ты с ума сошёл? Хочешь отправить театр в никуда? Собственноручно убить своё детище? — теперь нотариус безостановочно хлопала глазами и хватала ртом воздух, — Как она будет вести дела, если даже не знает, что в её распоряжении такой «подарок»?       — Если эта девушка вернётся, то станет полноправной владелицей и решит судьбу моего «подарка». Если нет, то я дам театру умереть.       — Ты не в себе, Арсений, я серьёзно говорю.       — Полтора года я жил с мыслью, что никак не могу поднять его на ноги, не могу улучшить, не могу помочь. Постоянно чего-то не хватало. И совсем недавно я понял, чего именно. Без Лолы театр пустой, мёртвый, не настоящий!       Я вдруг зажал рот рукой. Впервые за долгое время с языка сорвалось запретное имя. По телу вмиг разлилась приятная тоска. А собеседница то бледнела, то краснела, но непрерывно смотрела мне в глаза.       — Спрошу ещё раз, ты уверен?       — Как никогда. Я наконец знаю, что поступаю правильно. Давно нужно было принять это решение, просто силы духа не хватало. Этот театр — наш с ней мир. И он абсолютно ничтожен и бессмыслен без моей Лолы, — теперь я смаковал ласковое имя, желая повторять его ещё сотни раз.       — И какой шанс того, что она вернётся? — женщина прошептала с придыханием.       — Она не вернётся. В этом всё дело, — лицо растянулось в горькой улыбке, — Сегодня я пришёл подписать дарственную на смерть.