Свидание в слепую

Он хотел сделать небольшой сюрприз. Но не был уверен, что это считается сюрпризом и что ему это понравится: вдруг, он вообще такое не любит и против? Но он уже решил за них двоих — всё-таки хотел устроить свидание, хоть и не в самом привычном формате: обычно люди не устраивают встречи в такие даты и тем более не ведут на такие мероприятия своих любимых. Однако парень и не был всеми. Он был собой. И если он хочет, чтобы они пошли на свидание в этот знаменательный для всех людей день, то он сводит своего молодого человека на свидание в этот день — и именно на такую тематику, на какую он хочет. И будет надеяться, что его любви это свидание понравится. Поэтому он устроил им небольшие Петербургские каникулы, во время которых они ходили по неубранным набережным, бегали по центру, прячась по углам для коротких поцелуев, и наслаждались друг другом. И сейчас они проезжали Мариинский театр — и один нахмурился, ибо ему сказали: будет свидание, но самое логичное место, в котором можно было провести время, они проехали. То есть, не балет с красивыми балерунами? Что ж, не так сильно он и хотел. Но теперь он заинтригован. И вот брюнет вытаскивает другого из автобуса, перепрыгивая через лужу. Н-да, Питер зимой — это нечто. Приезжайте, посмотрите. Они вот приехали. Смотрят. Серёжа бегом перетаскивает их на другую сторону, потом сворачивает налево, переходя ещё одну дорогу, и снова поворачивает, ведя его к зданию в неомавританском стиле. Какой-то храм? Но, вроде, по храмам и соборам у них спец он сам, а не его ненаглядный. Хотя он не видит крестов. Не храм? — Куда же ты ведёшь меня, Серёнь? И вот, пробегая через турникет и оказываясь в здании, он оглядывается, осматривается, но взгляд ни за что не может зацепиться. Хотя шапочки рядом с большой закрытой дверью наводят его на одну мысль. Но Серёжа его тащит за другую дверь, где на лестнице стоят вешалки, что само по себе странно, но кто ж его знает. Они разуваются, и он продолжает осматриваться. И к шапочкам он мысленно прибавляет надписи, а когда они заходят в небольшое помещение и он видит витраж в виде Маген Давид, то всё становится предельно прозрачно. Вернувшись на лестницу, чтобы один ребёнок забрал из куртки свои вещи, они ненадолго замирают в тишине. Макс, оглядевшись по сторонам и убедившись, что на лестнице они одни, берёт за руки своего парня и, смотря ему в глаза, нежно спрашивает: — Серёнь, расскажешь мне, что у нас сегодня будет? И улыбнувшись, трётся носом о чужой. — Понимаешь, сегодня День снятия блокады и День памяти жертв холокоста, поэтому я решил, что нам нужно сходить послушать песни военных лет. И вот мы тут, в Петербургской Синагоге. Что скажешь? — Ты восхитителен. И нежно целует того в нос. Они поднимаются обратно в помещение и занимают места, оставшись ждать и рассматривать, кто вообще ходит на такие мероприятия. И ходят люди пожилые или уже в достаточном возрасте. Но они не видят ничего плохого. Помнить — это про любой возраст. Вскоре им прочли молитву, где в конце все должны были повторить фразу — правда, они не запомнили какую, но, кажется, там было что-то похоже на «мы». Что ж, они теперь «мы», а не «я». После молитвы начался концерт, где мужчина перед тем, как начать петь песню, рассказал небольшую историю про её написание: про вальс двоих, про то, как она искала военного по песне, в которой описывался их вальс, и как ей пришло письмо, что её партнёр по вальсу погиб. Иногда любовь трагично красива. И Макс, смотря на Серёжу, который внимательно слушает и смотрит на говорящего исполнителя, на его Серёжу, у которого глаза становиться такими печальными, когда говорят о войне, осторожно берёт его руку в свою, проводя большим пальцем по коже, оставаясь в таком положении весь концерт. Они слушали песни о любви и о войне. Вслушиваясь, вспоминая, подпевая. Наслаждаясь атмосферой спокойствия и уюта в этом маленьком зале, где собрались маленькие, но очень значимые люди, которые отдают артисту, которого многие даже не знают, своё почтение, аплодируя и осторожно открывая губы, когда знают слова, — а артист, в свою очередь, отдаётся им, после каждых аплодисментов говоря искреннее «спасибо» и делясь с ними небольшими историями и деталями, которые его зацепили и важны для него. И Макс, хоть и в такой грустно-счастливый день, улыбался и чувствовал себя как никогда правильно. И это всё благодаря его Серёне. Концерт закончился, и им настала пора уходить. Заяц, опять оглядевшись, поднял руку Шевелева к губам и поцеловал. — Ты чего? — Спасибо тебе большое, ёжик. Нежно произнёс Макс и тыкнул Шевелева в нос, иначе говоря «сделал буп», на что второй только улыбнулся и подумал: «Это мой дурачок». И они ушли одеваться, находясь в этой атмосфере спокойствия и уюта. Добежав до своей остановки и запрыгнув в нужный им автобус, они сели в дальний угол, на те самые сиденья, что находятся за последними дверями, чтобы их никто не видел и не слышал. Шевелев достал наушники, сунув один Максу, а другой себе, и включил песни в продолжение тематики их свидания. Серёжа опустил голову на плечо Макса, прикрывая глаза, а тот поцеловал его в макушку, после чего отвернулся к окну — любоваться Северной столицей. И никто не обращал внимания на их переплетённые пальцы.