Yelenat&Story

      Наташе иногда кажется, что Старк - слишком трагичен: по башне Мстителей уже второй день ходит только его тело, а голова - обиженная на Роджерса после их очередной ссоры - тусуется где-то ещё.       Наташа, на самом деле, тоже так хотела бы: просто пару мгновений тишины (может быть - ей даже удастся найти дорогу назад?), но, к сожалению, единственное место, где она действительно может побыть одна - несущая стена нижнего подвального уровня, заселённая ужасно болтливой плесенью, обожающей сплетни.       А Наташе совсем не хочется, чтобы все местные грибы потом обзывали её плаксой (она ведь не такая; это - лишь её призрачность: желание пару раз в лунный месяц укутаться в белую хлопковую простыню, походить сквозь стены, может быть - таинственно переставить все стулья в столовой, или - просто поддаться меланхолии и... ладно, хорошо! - расплакаться.       Очень сильно. Потому как умирать - увы - грустно.       Грустнее, наверное, лишь появляться на этот свет - и уже знать, чем всё завершится: неизбежным конечным безмолвием.       Наташа не помнит, где оставила она когда-то своё тело; и было ли оно у неё вообще. Тёплое и осязаемое: с кровью и бьющимся сердцем, в жадности своей вечно желающее жизни (но с самого рождения обещанное лишь смерти).       В глубокой тени ночи - и тишине и холоде толстой бетонной стены - Наташе иногда кажется, что она слышит его (слышит себя): лежащую навзничь, истлевшую до белых костей, прорастающую - сквозь, к жизни - колючими дикими розами, чьи корни уходят глубоко-глубоко в глазницы её черепа. (Она плачет; там, далеко, ей так хорошо: так безмолвно, неизбежно и конечно).       Может, Наташе было бы легче, имей она хоть что-то от этой, существовавшей когда-то, но теперь - безвозвратно утерянной, физической части себя; хоть что-то от своей памяти - до.       (Знай она свою мать, своё рождение; своё начало, своё стремление; свой конец). - Зачем тебе все эти глупости? - говорит обычно Наташе Елена.       Но - Елене легко рассуждать, она - хранит многое: пряча, утаивая.       Сколько ей лет? Наташа знает - Елена носит свою усыпальницу прямо запазухой: крошечная, помещающаяся на ладонь, пирамидка из песчанника. Елена иногда зовёт Наташу с собой - прямо туда: там - тихо, темно, пахнет бальзамом, прохладой древнего камня и песком. Там - хорошо.       Наташа бы очень хотела себе такое же место, но, к сожалению, она - не из древних Клеопатр, прекрасных и великих, умерших в расцвете лет от ритуального ножа в груди. - Моя мать понесла меня от бога, - рассказывает Елена. - И, ему же отдала.       Она сидит, подобрав обутые в ботинки ноги под себя, прямо на постели Наташи: в своей майке, представляющей лишь затянутую по груди полосу белой хлопковой ткани, такой же юбке, едва покрывающей загорелые колени. Бесчисленные украшения на её руках и шее тонко, мелодично звенят - будто пересыпается и пересыпается где-то, шурша, песок - когда Елена двигается: держа в одной руке крошечное зеркальце, другой быстро-быстро подводит бледные выгоревшие ресницы свои чёрной жирной краской.       Глаза Елены от этого - и так большие, жёлтые - становятся совсем будто неподвижными, тёмными.       Это тело - её с а р к о ф а г: сама она лежит глубоко в нём, погребённая, смотрит его глазами, говорит его ртом. - Я обречена была спать тысячи лет - прежде чем наконец очутиться здесь, - говорит Елена. - Это лучше, чем безмолвие.       (Но она - Наташа знает - всё равно исчезает: может быть - бродит где-то в своей пирамиде, как тень, всё ищя и ищя там что-то, известное лишь ей). - Мне не очень нравятся призраки - вы все так отрицаете то, что вам дано: шанс жить. - Это не жизнь, - говорит Наташа. - Отчего же? Чем тебе тут не тот самый загробный мир, о котором все так мечтают?       Наташа вздыхает - долго и глубоко, так, как могут лишь очень уставшие привиденья. С Еленой - спорить бесполезно.       (Проще убедить в чём-то голову Старка, Клинта, периодически летающего по всей башне очень скрипящим птичьим скелетом, даже - вампирского Стива, совершенно иногда несносного со своим ворохом летучих мышей).       Особенно - бесполезно спорить с настоящей Еленой: той, что, кажется, помнит времена, когда и звёзды на небе были иными.       - Кто был твоим отцом? - спросила как-то Наташа.       Елена тогда посмотрела на неё так, будто Наташа сболтнула сущую глупость - а потом ответила что-то на языке таком же мёртвом, как и всё вокруг. Впрочем, никто и не говорил, что дружить с Клеопатрами будет просто. - Ах, она не дружить с тобой хочет, - шепчет и шепчет Наташе Клинт. - Ты ей - будто - кого-то напоминаешь. - Ты просто наслушался плесневелых сплетней, - отвечает ему Наташа.       Клинт смеётся - сухо, щёлкая белым костяным клювом черепа. Наташа не любит, когда он звучит именно так - словно знает всё наперёд. Потому как - возможно - так и есть: Елена напивается и находит Наташу посреди ночи. - Ты тут? - скребётся Елена в её стену для грусти в подвале. - Пустишь?       Наташа думает, что приглашать даму туда, где есть лишь бетон и ехидно хихикающая плесень - не лучший вариант. - Можем лучше прогуляться, - отвечает Наташа. - Я, после двухтысячелетней жидкости для бальзамирования, совсем не готова на такой подвиг - если только ты вдруг не умеешь летать с пьяными женщинами на руках.       Наташа вздыхает. Цыкает на плесень и поправляет уже изрядно пыльную простыню. - Ладно, заходи.       И, если Елена и целует её прямо там, как-то ухитрившись пролезть сухими горячими руками к тому, что Наташа назвала бы своим сердцем - плесень обещает молчать. Наташа ей, конечно, не верит.       И правильно.       Голова Тони - слишком трагично, по мнению Наташи - появляется на пороге её комнат ровно через сутки. - Если вы живёте с нашей Клеопатрой теперь вместе, - говорит он многозначительно, - занимайте один блок. - У тебя - буквально - тело живёт отдельно... - Ну, сказала тоже, мы с ним не встречаемся, Романова, у нас - деловые отношения!