Yelenat&Story

      К рассвету ветер, будто следуя за поднимающимся солнцем, всегда налетал с востока: он пах чем-то далёким, свежим и влажным. Цветами большой реки, тенью лесов по её берегам.       Наташа - жмурилась: сладкое напоминание о тех полузабытых днях, когда ничего она ещё и не знала об огромном мире вокруг, слепо прячась под мягким материнским боком: вылизанная начисто шершавым розовым языком, пищащая сонно и сыто. - Люди убили твою мать? - спросила однажды Елена, смотря на Наташу своими мерцающими (как мираж) глазами. - Скажи.       Наташа улыбнулась; джиннам всегда так нравятся сказки: в ночи, когда солнце их сокрыто.       История была стара, как мир: они лежали в песках, под звёздами, и Елена была нага, как человеческая женщина. Наташе хотелось рассказать ей всё. - Мужчины убили мою мать. Они пришли к полноводной реке, в её царство, со своими ножами, стрелами и огнём, пылающим, что твоё солнце. Голодный, он спалил всё дотла. Я искала - и не находила: сколько? Луна исчезала - и росла, исчезала - и росла. Мои когти и клыки твердели, и рык - ох, ты, джинн, знаешь, как это, когда мир вдруг оглушает первый рык твой? - стал уже громом. Я - звала и звала: а ветер нёс имя матери моей под звёздами. Но - никто не отзывался. И так долго бродила я там, в тенях, что белая шерсть моя стала чёрной, как гарь. А потом...       Елена слушала заворожённо, уложив голову на плечо Наташи; золотые - днём - волосы её теперь лишь тускло серебрились, и Наташа бездумно касалась их - мягких - пальцами; скоро, под солнцем, они вновь станут обжигающим пламенем. - Женщины, что принадлежали мужчинам - как ножи, стрелы и огонь - пришли ко мне. Они совсем не боялись. Верно, им так хотелось свободы - того, чего всегда желается человеку - что и смерть казалась малой платой за дерзость: они обещали указать дорогу к матери, но за то просили дозволения остаться у реки. Я же - была молода, и мне грезилось: все они станут моими жёнами, скинув навсегда человечий облик; большая река разольётся, а после - жирная зола даст зелёные ростки. Царство - воспрянет. Будет мать - первая, за ней - буду я и жёны мои, и все они принесут мне: белых, как лунный свет, котят... Я так долго была одна - и не знала иного; а женщины, принадлежащие мужчинам, были так прекрасны, так отличны от ножей, стрел и огня, что мираж их речей обманул меня: и я поддалась ему с радостью. Они сказали мне идти вслед солнцу, к его закату, сказали, что там, далеко-далеко, где земля копьями подпирает небо, мать давно уже ждёт меня. Но там оказались лишь их мужчины. А моя... Белая прекрасная шкура матери моей была разделана под их ножны и колчаны, жилы тела её стали тетивой для луков, кости и зубы - бусами. Я убила их всех: и так много человечьей крови пролилось в ту ночь в бесплодный камень, что к рассвету тот пророс цветами. Колючими, пахнущими сладко-сладко... Солнце - взошло, но Луна - осталась подле него, и кружились они надо мной: сколько плакала я тогда в их красном сиянии, впервые познав смерть, впервые став смертью - и уподобившись тем самым человеку?.. Когти мои стали слабыми пальцами, клыки - мелкими зубами, прекрасная шкура обратилась тонкой холодной кожей, а рык - о, рык! - шёпотом. До слабеющего слуха моего ветер с востока ещё доносил пение женщин - прекрасных, обещанных мне в неге жёнами - но я уже не вернулась к ним: никогда. Память моя источилась, как камень источается в песок - и не вспомнить мне было уже ни полноводной реки, ни лесов, по которым бродила я, ни звёзд и луны над ними, ни имени матери своей...       Тут Наташа умолкла: дремота кутала её теплом. Ей хотелось сказать что-то ещё, но, верно, сказки всегда сами выбирают, когда им заканчиваться. Елена под боком тоже притихла - и дышала там глубоко и ровно; глаза её, закатившиеся под открытые веки бездонными зрачками, едва заметно вспыхивали бледным огнём - что виделось ей там, за гранью?.. Сон джинна - благо: спит он - спит и его пустыня. Пески, ветра, миражи, караваны - всё замирает, тает, блестит серебром в звёздном свете.       Наташе хотелось обернуться вокруг Елены: мимолётное и тёплое желание беречь её сон. Может - из-за того, как редко Елена бывала такой тихой, может - из-за странного и полнящего Наташу чувства: будто с ней она смогла бы вспомнить. - Пойдёшь со мной к большой реке? - прошептала Наташа.       Елена, конечно, не ответила: лишь что-то мягко прошептала одними губами. Джиннам всегда снятся пророчества - Солнце, мать их, видит всё: от начала - до конца времён.       Наташа вытянулась рядом со своей Еленой, чувствуя, как мир - вдруг - стал больше: как пальцы обратились когтями, зубы - клыками, а голая кожа - густой чёрной шкурой. Она заворчала: сыто и сонно. Потом - лизнула бок Елены пару раз шершавым розовым языком: тот оказался на вкус, как песок и человеческая женщина.       "Рррр", - подумала Наташа, сворачиваясь клубком вокруг Елены и чувствуя, как та, совсем теперь крошечная, благодарно зарылась в её мех на животе, - "ррррр".       С солнцем Елена, конечно, исчезнет. Наташа найдёт лишь цепочку следов - маленькие женские ноги - но, конечно, та оборвётся у гребня ближайшего бархана. У Елены - много дел: водить по миражам заплутавшие караваны, хохотать в песчаных бурях, гнать и гнать сухой обжигающий ветер - обратно на восток, туда, откуда совсем недавно пришло солнце. Наташа подумает о большой реке, цветах и тенистой влажной зелени: хотела бы она вернуться туда, хотела бы она вспомнить?       Было бы там место её Елене? - Ррррр, - зарычит Наташа гулко, зная, что Елена обязательно её услышит.       И правда - крошечный песчаный столбик вдруг взовьётся прямо перед носом Наташи, будто вскинутый резким порывом ветра, а в нём - крошечный цветок, пахнущий мягко и знакомо (может быть, как поцелуй джинна). - Я буду ждать в оазисе, что лежит в дне пути на восток отсюда, - скажет он голосом Елены, - большая река берёт в нём свой исток, но пустыня моя ещё лежит вокруг. Там станет твоё царство - и я буду в нём тебе женой. Вот что я видела сегодня во снах.