Yelenat&Story

      Елена выдувает пузырь жвачки - и тот хлопает по ушам Наташи со звуком неожиданно сдетонировавшей водородной бомбы. Елене - скучно: так, как может быть скучно истинному штурману. - Хватит, - просит Наташа. - Выплюни её. Сколько можно?.. Ты сжевала целую пачку.       На секунду сильнее пахнет химической клубникой, дешёвым мужским дезодорантом и потом, когда Елена вдруг оказывается ближе - и целует Наташу в уголок губ липко и тепло, сильно обхватывая её за шею горячими руками. - Я хочу тебя, - тоном, не терпящим возражений, говорит Елена, с чмоком перекатывая жвачку между губ, - давай остановимся?..       Наташа думает о неудобном быстром сексе в пикапе на пыльной обочине трассы. Это обжигающе невозможно - как Елена желает её всегда и везде, но - они едут и едут с самого утра. У Наташи начинает тянуть спина: ноющее глупое чувство; желание комфорта и нормального сна.       Когда она успела стать такой старой и скучной?.. - До мотеля - два часа пути. Потерпим?.. Не хочу ехать потом по темноте.       Елена вздыхает и откидывается обратно на своё сиденье. Окно опущено, и ветер нещадно вздувает её растрёпанные волосы - те летят, длинные, скрывают лицо Елены от Наташи и жёлтого предзакатного солнца мягкой кружевной тенью.       Наташа вечную секунду смотрит на неё, прежде, чем вновь отвернуться к дороге; это - красиво: то, как вздёрнутый нос Елены сбрызнут тёмными крапинками веснушек, как в показном недовольстве надуты её розовые пухлые губы, беззаботно сщурены обычно острые и внимательные глаза.       Всё в Елене красиво. Просто, открыто, понятно: и Наташе не нужно узнавать ничего заново. Они будто знакомы - с прошлых позабытых лет или прошлых позабытых жизней. Присмотрись: и вспомнишь каждую родинку. - Тогда я хочу мороженое, - говорит Елена, - сейчас.       Наташа думает, что они могут и тут подождать до мотеля - и всё же согласно кивает.       С Еленой ей хочется простого и человеческого - например, никуда не спешить.       Они заезжают на заправку - и Елена закупается там всем, чем возможно, пока Наташа пьёт у автомата горький чёрный кофе. Случайные мужчины смотрят, заворожённые, на загорелые бёдра Елены под коротким платьем, когда она мелькает между полок мимо, хлопая своей жвачкой - но испуганно отступают, враз белые, стоит Елене обернуться к ним. В её руках - безобидные шоколадные батончики, чипсы, лего-робот, наклейки с Гарфилдом и кола, но она, верно, ощущается животно и холодно: как обещание самой настоящей мучительной смерти.       (Как крошечный чёрный паук с красной меткой на брюшке).       Наташа фыркает от смеха, допивает свой кофе и подходит к кассе; расплачивается и с улыбкой думает, что у них в машине точно где-то спрятан ребёнок: Елена набирает ещё жвачек, леденцов и слаймов. - Чёрт, - ругается Елена, когда они закидывают это всё на заднее сиденье пикапа к остальным вещам, - мороженое забыла...       Она уходит и возвращается с банкой фисташкового мороженого и смазкой. - Какая-то новая, - говорит Елена, - такой ещё не пробовали...       Хорошо, может быть - они пока лишь планируют ребёнка. Очень активно. Это - третья смазка за две недели: что же, им обеим нравятся... интенсивные и частые упражнения.       Наташа, разглядывая кислотно-зелёный флакончик, хочет пошутить о качестве смазок с заправок, но благоразумно молчит. Лучший вариант избежать подобного в будущем - дать Елене попробовать всё самой.       Солнце быстро падает за горизонт, но небо - розовое и ясное - догорает до самых звёзд. Их дорога лежит через весь Средний Запад, и вокруг какой день от рассвета до заката - поля и поля, изредка лишь разрезанные тёмными заросшими полосками лощин. Наташа ждёт, когда наконец пойдут леса - ближе к канадской границе, у Великих Озёр, а пока - кукурузное бесконечное Огайо, июльское, сухое и пахнущее горячим асфальтом и бензином.       Что-то, вечным эхом отдающееся в бездонной, как выгоревшее небо над головой, памяти.       Елена пихает ложку с мороженым Наташе ко рту: - Хочешь?..       Наташа, не отрывая взгляда от дороги, высовывает язык.       Мороженое - мягкое от жары и до ужаса сладкое: так, что на третей ложке уже почти нет вкуса. - Дай лучше сигарету, - просит Наташа. - Напополам.       Елена со вздохом копается в своём бардачке; там, за двумя пистолетами и потрёпанной книжкой рассказов Чехова, лежит заветная последняя пачка дорогих израильских сигарет. Они обе решили бросить курить: Мелина зовёт к себе пожить с осени, и, кажется, убьёт, если узнает о чём-то подобном. Она категорически не понимает татуировок, энергетиков, сигарет и отсутствия в ежедневном рационе супа. - Если я не курю, я хочу секса, - говорит Елена, щёлкая зажигалкой. - Ты всегда его хочешь. - Неправда. Только с тобой рядом. - Это - любовь, кажется?.. - Не льсти себе. Просто биология. Мы - две здоровые женщины, и...       Наташа со смехом отбирает у Елены сигарету. - Я вот тебя люблю, - говорит она, долго затягиваясь, - и всё тут. Весь разговор. А ты - вечно вредничаешь. Биология-биология...       Елена молчит. Уже почти ночь, и ветер, врывающийся из темноты подступающих к трассе полей, сбивает сигаретный дым свежим запахом упавшей на сухую землю росы. - Я хочу с тобой засыпать и просыпаться, - говорит наконец Елена, - делиться мороженым, последними сигаретами. Целовать...       Она вновь замолкает, но - тут же продолжает: - Любовь? Если это - любовь, хорошо... Я не знаю. Я не любила никого и никогда раньше.       Наташа передаёт Елене сигарету обратно. - Докуривай.       До мотеля - минут десять, но Наташе хочется решить этот вопрос здесь и сейчас: до того, как они припаркуются, возьмут номер, пойдут ужинать жареной курицей, потом - примут душ, займутся сексом, наконец - уснут, усталые, в объятьях друг-друга до самого утра... - Я хочу, чтоб ты стала моей женой однажды, Елена, - говорит Наташа ровно, глядя лишь перед собой на всё убегающую под колёса серую полоску дороги. - Хочу дом, собаку, кота и детей... Вот она - моя любовь. Я хочу состариться с тобой.       Елена слушает, не перебивая. - Это ты у Клинта насмотрелась?.. - лишь хрипло спрашивает наконец она.       Наташа ничего не отвечает, чувствуя, как начинают вдруг гореть щёки, и ненавидит свой глупый болтливый рот. Шутка, просто - шутка, просто... - Останови машину, - говорит Елена, и голос её - странный, низкий и незнакомый.       Наташа с дрожащим выдохом подчиняется. Пикап, треща гравием, съезжает на обочину. Без шума мотора и свиста ветра становится так тихо, что Наташа слышит собственное сердце. Она надеется, что Елене не известен его трусливый бег - за оглушительным стрёкотом сверчков и всенаполняющим глухим шелестом ночных полей. - Посмотри на меня...       Наташа оборачивается, но не поднимает глаз. Елена - близко, так, что Наташа видит тонкий белый шрам на её ключице. Пахнет фисташковым мороженым и половинкой крепкой сигареты - и Наташа, жмурясь, облизывая губы, ожидает чего-то обычного, Елениного: грубого смешка или жадного поцелуя...       Но чужие руки вдруг ласково обхватывают её голову, сдавливают по вискам, тянут вперёд. Рот Елены - дрожащий, мокрый и... солёный. У Наташи заходится сердце. - Не плачь, - шепчет она, слепо тыкаясь поцелуем и чувствуя, как щипит под собственными веками, - чего ты... Леночка?..       Елена всхлипывает громко - и жмётся сильнее: лбом, носом, целует Наташу мелко и беспорядочно - по глазам, щекам, губам... - Я не знаю, - наконец сбито выговаривает она, - не знаю, чего плачу... Не знаю. Это - в груди... Сидит, большое, хорошее и красное, смотрит на тебя, а я... Дурочка. А ты... Говоришь всегда так просто!.. А... я... Понимаешь?       Наташа сбито кивает, тянется руками до плеч Елены. Елена запинается и согласно смягчается, подаётся, утыкается под ухо Наташи, шепчет туда еле слышно: - Я согласна, Наташка.       Наташе - хочется рассмеяться, но она - лишь зажмуривается, чувствуя, как собственное тёплое, мокрое и солёное стекает по щекам: и мир на вечную секунду замирает вокруг, прекрасный, понятный. Кажется, подобное случалось с ними уже много-много раз - раньше или позже этой конкретной крошечной (огромной, как любовь) жизни. - Состариться со мной?.. - Состариться с тобой.