Yelenat&Story

      Клинт хмурится, крепче сжимает букет перед животом и, вобрав в грудь побольше воздуха, звонит в дверь: железную, массивную и новую. В прошлый раз, кажется, была... Какая? Деревянная, крашеная коричневой краской, распахивающаяся двумя створками вовнутрь, вечно тянущая сквозняком от потёртого порога. Одним словом - ужасная. - Дурак? - смеялась Наташа. - Менять такой раритет. И на что?.. Нет-нет. Сколько стояла - и сколько ещё простоит...       Но - трель в глубине квартиры по ту сторону звучит неожиданно хрипло и знакомо. Шаги - лёгкие и быстрые - будто тоже: до дрожи под сердцем.       Впрочем, это - даже не Елена Белова. На пороге - женщина: маленькая, черноволосая. Глаза её - тёмные и строгие - упираются Клинту прямо в лоб. От всего этого вновь веет чем-то неуловимым; кажется, Наташа всегда смотрела именно так. Когда?.. - Ах, подсолнухи, - говорит женщина на чистом русском, аккуратно дёргая уголками губ в мягкой приветственной улыбке.       Взгляд её теплеет. Клинт думает, что у Наташи был похожий овал лица - по скулам и подбородку. - Мне бы Елену, - откашливается Клинт, теребя цветы. - Я... Это для... - он сглатывает горький ком, враз не имея возможности произнести нужное имя.       От волнения его американский акцент становится совсем ужасным. - Еленочка... Они вышли с собакой. Но... вы проходите. Проходите. Давайте-давайте. Сделаю вам чай.       Клинт мнётся. Имеет ли он право на что-то подобное?.. Мысль о Елене, беззаботно выгуливающей собаку среди ясного зимнего дня по дворам Будапешта, кажется странной. Останется ли она такой же мягкой, когда по возвращению увидит кого-то, вроде Клинта, в своей квартире?       В этой квартире. В такой день. - Я - тот самый Бартон, - говорит Клинт на всякий случай, невольно вытягиваясь, как перед прыжком.       Женщина - вновь крошечно ласково улыбается: - Всё хорошо. Будем наконец знакомы. Я - Мелина.

*

      Квартира словно та же - и совсем другая - одновременно: большая, светлая, с высокими белёными потолками в солнечных зайчиках. Правда - зима; все окна плотно закрыты, и длинные шторы, в памяти Клинта вечно вздувающиеся от пола по ветру парусами, собраны над чугунными батареями. На батареях - шерстяные носки, на широких подоконниках над - горшки с цветами, стопки книжек и журналов. Квадраты оконных стёкол заклеяны бумажными снежинками.       У Наташи тут были одни пистолеты, пайки и взрывчатка. Клинт, замерев посреди гостиной, привычно ищет что-то подобное - но находит лишь большого рыжего кота в пятне солнца на крышке чёрного рояля.       Тот, заметив оттуда Клинта, тут же важно топорощит усы и широко зевает розовой тигриной пастью. - Выделывается, - говорит Мелина, выглядывая из кухни, - хозяин... Хорошо тебе, Лихо, пока Фанни нет?.. Никто не трогает. Ну, проходите, чай готов.       Это, конечно, лишь называется чай. Там, на кухонном столе, вокруг подсолнухов, теперь гордо расправившихся после уличного холода в высокой хрустальной вазе - бутерброды, пироги, конфеты, варенье. - Я не голоден, - протестует Клинт, чувствуя, как урчит живот - и краснея от этого. - Тогда просто попробуйте. Мы с Леночкой готовим. Вот - Наташины любимые: печёные, с картошкой...       Клинт, согласно жуя, думает о Елене - яростной гневной Елене - занимающейся тут, в этом спокойном размеренном мире, чем-то совершенно простым и человеческим: пироги действительно очень вкусные.       Наташе бы точно понравились. - Мы с Алексеем сами неделю назад только приехали, - Мелина сохраняет ровный приветливый тон; она ест тёмный пахучий мёд из крошечной вазочки. Гречишный? - До января. Елена позвала. Как раз вот... день рождение Наташи чтоб и... Новый Год потом. Всем вместе. А...       Мелина обрывается на полуслове, прислушиваясь к чему-то в глубине квартиры. Крошечное и громкое топочет оттуда, приближается вихрем. Секунда, и на пороге кухни вдруг возникает... ребёнок?       Это - девочка: светловолосая и маленькая, как лягушонок. Глаза её - большие и зелёные - недавно, верно, совсем сонные, теперь, при виде Клинта, разгораются любопытством. - Здрасьте, - говорит она, как-то особо и твёрдо поднимая острый подбородочек. - Я - Оля. А вы?..       Клинт хочет ответить, но слова вновь не даются, глупые, лишь - цепляются за горло.       Мелина приходит на помощь. - Оля, встала?.. Чего встала - спала бы, мама с дедом не вернулись пока... Ты - босиком, Оля? Где тапки?.. - Ба, не хочу я спать больше. Тапки спрятались, не нашла... - Куда спрятались?.. Дед, небось, на батарею положил, иди, посмотри. Пол - холодный, а ты - шастаешь, ну?.. Маме всё скажу. - Я ватрушку хочу. - Тапки найдёшь, умоешься - и приходи. Ряженки налью пока...       Клинт не понимает примерно половины из их быстрой речи, но - голос Мелины за показной строгостью звучит особенно ласково. Ребёнок улыбается - и, прежде чем вновь исчезнуть босоногим вихрем, смотрит на Клинта. Любопытство сильнее строжащей бабушки и зябнущих от холодного паркета ног. - Это - Клинт Бартон, - тогда говорит Мелина, и голос её - мягкий, объясняющий, - друг мамы Наташи.

*

      Елена - недовольна.       Всеми: ребёнком, решившим показать Клинту разом все свои любимые игрушки, собакой, повизгивающей и радостно виляющей у его ног хвостом, котом, беспечно позволяющим совершенно незнакомой руке гладить своё бежевое мягкое пузо. - Ты!.. - грозно фыркает она вместо приветствтя при виде всего этого безобразия - и уходит, грохочет по квартире твёрдыми шагами, громко шепчется с Мелиной за прикрытой дверью одной из спален.       Олечка - вслед матери - было поджимается, глядя на Клинта непонимающе и испугано, но - тут же радостно вскакивает с дивана, когда громадный и грозный, как скала, мужчина появляется из прихожей. - Деда! - Ну, иди к деду, золотко... Смотри, что тебе купили. Вертолёт, как ты хотела, а?..       Он - седой, с бородой до середины груди и бровями такими густыми, что тень их падает на его глаза; ребёнок, разом забывший весь свой секундный испуг и занятый теперь лишь большой коробкой с новой игрушкой, совершенно просто помещается ему в сгиб локтя. - Алексей, - говорит он, без капли замешательства протягивая Клинту руку. - Красный Страж.       Бартон отвечает крепким рукопожатием. - Клинт. Соколинный Глаз.       Елена выбирает именно этот момент, чтобы вернуться. Она всё ещё красная и раздражённая, но движения её уже потеряли всю свою сжатую острую резкость. Мелина ободряюще улыбается Клинту из-за её плеча. - Ну-ну, мериетесь длиной сосисок?.. - говорит Елена, а потом, не глядя, кивает Клинту. - Что же, пойдём, выпьем...

*

- Она не моя, не... Наташина , - Елена разливает водку по двум стопкам и нарочно не глядит на цветы, - просто ребёнок. Если хочешь - наследие Красной Комнаты. Как все мы тут, впрочем...       Елена поднимает свою стопку, и Клинт видит её глаза - твёрдые и спокойные. - Ну, чёкнемся, Бартон. За встречу.       Они выпивают. Водка - холодная, обжигающая и горькая, и после неё вдруг ещё ярче начинают пахнуть подсолнухи. - Олечка обожает самолёты и птиц, и... я говорю ей, что её мама - летает, - продолжает Елена. - Далеко-далеко. Иногда ночью мы даже находим примерный ориентир - в середине созвездия Лебедя... И, в этом всём нет ничего плохого... Я думаю. Совсем... Дети должны быть любимы. Пусть растёт на радость - а не... Как я.       Клинт молчит. Они выпивают ещё. - Наташа бы хотела всего этого, - наконец говорит Клинт. - Для вас...       Елена усмехается; она, верно, хочет что-то сказать - колкое и злое, но - лишь сжимает крепче губы и всё же смотрит на подсолнухи. Те упрямо тянутся чёрно-жёлтыми серёдками к залитому солнцем окну. - Боже, Бартон, почему - они...       Клинт пожимает плечами: - Один раз мы с Наташей прятались от преследователей в подсолнуховом поле целый день. Кажется, это была её идея. У меня был прострелен живот, и кровь всё текла, как проклятая, и мы лежали там, а они - двигались и двигались над нами, высоченные, пока солнце не погасло. И теперь, иногда... я вижу это во снах. Хороших и спокойных. Кажется... я был готов умереть тогда? Остаться среди них навсегда.       Елена дёргает уголками рта, но глаза её остаются неподвижными. - Не получилось бы навсегда, твой изъеденный муравьями труп переехал бы комбайн, - говорит она, в упор глядя на Клинта.       А потом вдруг - смеётся: долго и заливисто, показывая Клинту зубы, язык и нёбо. - Ладно-ладно, прости, - отсмеявшись, Елена отходит к окну, опирается там на подоконник, с нарочитым вниманием высматривает что-то на соседних крышах. - Хочешь остаться? Оставайся. Раз приехал. Не выгонять же тебя, право... Мелине ты вон как понравился. Только - прошу усвоить. Мы не поминаем тут Наташу сегодня. Нет. Мы её вспоминаем. Твоё дело - считать ли меня сумасшедшей. Как хочешь, признаюсь, мне - всё равно. Но, поверь... Поверь, я знаю, я чувствую: моя Наташа - жива.       Клинт вспоминает другую Наташу - победившую, неподвижную, лежащую навзничь далеко-далеко внизу, но потом - смотрит на подсолнухи.       Они - вдруг - кажутся невероятно длинными, отбрасывающими живые, тянущиеся против солнечного света, тени. - Не умирай, дурак, - шептала Наташа. - Не смей умирать. Следи за грёбаным солнцем, не закрывай глаз... - Хорошо, - соглашается Клинт.