Yelenat&Story

      В замочную скважину хорошо видна была высокая пышная постель и розовокожий неподвижный бок в ней. Виднелись там же на подушках красные, как полымя, волосы и крепкое круглое плечо с застывшим на нём солнечным зайчиком, но более - ничего. Елена было переместилась немного, неслышно ступив босыми ногами - и показалось ей на секунду, будто вот наконец и открылось прекрасное, и всё юное горячее любопытство Елены уже приготовилось внимать желанному, но тут... Елена скорее поняла, чем почувствовала, как правое ухо её, схваченное чужими крепкими пальцами, нятянулось и хрустнуло, потом - дёргнуло за собой голову. - Ах ты... баламошка!.. Ищу её по дому, зову и зову, а она!..       Елена с ужасом, совсем не чувствуя боли, уставилась на мати, всю побелевшую над ней от гнева, блестящую глазами - и оттого особенно высокую, грозную в сумраке горницы.       Иногда Елена забывала, кем была мати: одной из Верховных всея большой земли от моря и до моря, мудрых и выбранных единогласно, чтобы ходить над Ведьмами прочими, от новорожденных до старейших, как Матерям над своими Дочерьми, но теперь...       Десятки кар представились разуму Елены разом: от ничтожного, вроде лишения сластей и нового красивого кинжала на плетёной, в серебряных бусах, перевязи - до страшного позорного изгнания с земли первой и материнской... - Мамко... - только и смогла выговорить Елена, хлопая глазами, чувствуя в них горячие подступающие слёзы. - А, не реветь мне тут!.. Наташку разбудишь, несносная ты свербигузка! Она же три ночи без сна, бедная, ехала, вымаялась вся!.. Ну, молчи быстро, не смей... - грозно и громко зашептала мати и, покрепче перехватив синеющее уже ухо, широким неслышным шагом пошла прочь, утаскивая за собой и несчастную, впервые поверженную любопытством любви, Елену.

*

- Чего удумала, а?.. Ищу, ищу... а она!.. Стоит, душа милая! Свербигузка - и есть свербигузка... Носила я тебя, так всё на рябину забродившую тянуло. Думала - чего?.. А известно теперь - чего: баловница вышла... Да уж что, баловство всегда быстро - а нет бы учиться так? Нет-нет, этого нам не надо, мамко, дай-ка лучше нам, мамко, платья красивого, сапожек красивых, серебра на пояс, пойдём, мамко, мы... - Мелина, ходившая до того по трапезной от стены до стены, резко замолчала и, уперев руки в бока, остановилась прямо перед Еленой.       Елена виновато поджималась на своей скамейке, но в трапезной так пахло кашей с маслом, вкусным сладким пирогом и запарившимся чаем, что глаза её - словно и без воли - всё косились на большую белую печь. Забывались и горящее ухо, и мокрые от слёз щёки... - А вот всё, душа моя, всё, - как-то особенно торжественно проговорила Мелина.       У Елены разом пересохло в горле. Она позабыла про голод - и, жалобно, как нашкодивший щенок, заморгав, посмотрела мати в живот. Страх неминуемой кары вновь навис над её макушкой в растрёпанной после утренних ратных занятий косе. - Взрослая значит... раз так балуешься, - сказала Мелина, - раз в матином доме так к дорогой гостье, к той, кто тебя, пищуху, нянькал, раз... ох, слов нет!..       Мелина махнула рукой и отвернулась. Елена понимала, что, верно, должна была хоть что сказать в свою защиту - но чего бы она сказала?.. Ой, мамко, так мне люба Наташа, что... что... Что?.. Елена почувствовала, как краснеют щёки, когда неожиданно лёгкие мысли её вдруг обратились к взрослой совсем, красивой смешливой ведьме-воительнице с красной тяжёлой косой, зелёными глазами и крепкими тёплыми руками. - Выросла?.. Хороше же. Дам я тебе тогда... подушку, мешок муки, соли... ну, чаю, солонины... Ещё чего там, с чем и уходят дочери из дома материнского на житьё-бытьё, - вновь самым своим торжественным тоном произнесла Мелина, а потом посмотрела на Елену. - Бабка так моя от мамки уходила, как жить по-своему хотела, вот и ты... Земляночку - вон, на сухогорке - выроешь, потом, вишь, и дом начнёшь ставить, особливо, если жену найдёшь... Да не так найдёшь, балуясь - а известно: трудом и умом себя показывая.       Елена не выдержала и всхлипнула - жизнь в землянке в компании тощей подушки и мешка муки представилась ей совсем безрадостной. - Мамко, не буду я так больше, мамко... Наталья Ольговна проснётся - я у неё прощения попрошу, слышишь, мамко? Подойду, в ноги бухнусь... - Ой, молчи... - Мамко!.. - Молчи, свербигузка! Пороли тебя мало... Ох, мало! Нет бы - прийти с уроков, у мати руку поцеловать, сказать, мол, пойдём, мамко, откушаем... Так нет!.. Вычудила. Что ж ты там, скажи на милость, высматривала?.. - Да я же слышала - ночью кто-то приехал... Да кто? Интересно, - ещё больше покраснела Елена.       Известно - ночью с горницы своей бегала, смотрела, кого мати в гостевую ведёт... Меч в серебре, одежды чёрные, коса красная до пояса. Глаза может и ошиблись бы, да сердце ошибиться не смогло - так забилось, что Елена аж дыхание потеряла. А Наташа-то взяла и посмотрела прямо на Елену, сверкнула совиными глазами своими, словно знала, что Елена в темноте над лесницей стоит, застывшая и тихая, как тень. - Ой, добегаешься, милка моя, - сказала Мелина, но уже мягче.       Елена поняла, что гнев мати утихает. - Добегаешься, - продолжала Мелина, - помяни слово. Добегаешься, доглядишься, хвостом навертишь... Наденет Наташка на тебя венок свой в хороводе на Солнцеворот будущий - и всё, конец придёт твой птичей вольной жизни. Быстро дитяти пойдут, ох, быстро, у неё сейчас самое время до них, а ты... Ой, дитё-дитё...       Мелина вновь махнула рукой и отошла затем к печи, загрохотала там горшками. Елена молчала. Мысли о детях и Наташе никогда не посещали её голову одновременно, но теперь - посетили, и от этого стало вдруг весело и хорошо. Она подняла подбородок, выпятила грудь, как делала всегда, когда на что-то решалась всем своим порывистым горячим сердцем, и подумала:       "Я гото..." - Три года, слышишь? - прервала клятву Елены Мелина. - Если венок наденет на тебя - так и скажу ей: три года... Быстро у вас всё делается теперь, ну? Раз-два... Я за любой своей пять лет ходила, пока мати наши не сказали, мол, женитесь, голубки... Да ты не моргай глазами, а слушай... слушай, что тебе говорят, свербигузка. Ну? Нравится Наташа? Так для начала бус ей намастери и подари, а то - ножичек какой или поясок... И не носись, как угорелая, а сиди в учении, набирайся уму-разуму, чтоб в стати вам одной быть. Поняла? Так надо, и уж потом... прочее.