Yelenat&Story

I

      Всегда так почему-то выходило, что им приходилось спать в одной постели.       Иногда, конечно, по долгу службы: на заданиях было не до выбора удобных отелей и комфортабельных номеров. Были лишь усталость и странный новый страх потери и одиночества, что, однажды рождённый, теперь сидел и сидел прямо в серединке груди Елены. Чувствовала ли Наташа то же?.. Елена не знала. Но, когда они обе, пробитые по старым шрамам шальными пулями и заново заштопанные, замирали посреди холодной мотельной кровати в молчаливых объятиях друг-друга, а потом как-то вдруг неожиданно и просто засыпали, Елене казалось на короткое мгновение, что Наташа чувствует куда большее: мягкое, ласковое, доверчивое и тёплое.       Сон был странной штукой, основанной на безопасном и удобном месте, и инстинкты Елены выбрали таковым почему-то ужасно дикое живое существо. Оно иногда смотрело на Елену совершенно голодно и открыто, а иногда... Иногда Наташка глядела своими этими зелёными светлячковыми глазами, моргая, как дурочка, розовела щеками - и Елене одновременно больше всего в мире хотелось поцеловать и ударить. Обнять, уложиться головой к груди, уснуть, спокойно спать и спать до самого рассвета, ощущая вокруг лишь тепло и знакомую тяжесть рук.       Не думать совершенно о грубости и обречённости их жизней, случаем сплетённых когда-то судьбой, как матерью, в косу с красными, словно горячая кровь и нитки прицелов, ленточками.       Мелина тоже всегда выделяла им один диван на двоих - и почему-то подальше, на высоком мезонине. Будто они могли, действительно, быть неожиданно шумными в большом тихом доме с этим скрипучим твёрдым диваном. Елене становилось смешно от одной только мысли. Но потом, в сумраке позднего осеннего вечера наблюдая от своей стены за тем, как Наташа, поджимаясь твёрдым животом, стягивала свитер, Елена вдруг понимала, что ей хотелось бы. Хотелось бы быть с Наташей, как с любимой женщиной - открыто, громко и смело, полностью.       Но Наташа ложилась, покойно закрывала глаза, вздыхая глубоко и сладко, как очень уставший и очень хороший человек. Елена замирала вслед за ней, на мгновение стыдясь порывистости - и оттого вытягиваясь твёрдо и ровно, позволяя себе коснуться Наташи лишь плечом. Но мягкий тихий сон забирал её себе быстро, а, проснувшись посреди ночи от стука падающих по крыше яблок и шороха дождя, она находила себя в крепких чудесных объятиях - и, довольно вздохнув, спокойно засыпала вновь до самого утра.       Это слишком просто стало обычным делом: спать вместе, будто влюблённым на брачном ложе. Перепутываясь, держась, прижимаясь. Елене было почти тридцать, но она никого и никогда ещё не любила так, как любила теперь - всегда - Наташу, никого и никогда не желала так. Ранее обычно насмешливая и холодная к такой глупости, как секс, выплёскивающая всю пламенную энергию в ярость и ежесекундное сражение, теперь Елена не знала, куда деть себя, если Наташи долго не было рядом. Она мало и дурно спала, беспокоясь. Сны принимали ненавистный вид: плохое случилось с Наташей в них, ужасное... Елена просыпалась одна в смятой постели - и горько долго плакала. Недавняя страсть обращалась льдом; он болезненно и тяжело лежал под сердцем - ревностью, страхом, ненужностью, гневом.       Наташа должна была быть только её безопасным местом. Почему же Наташа не понимала этого, отчего же она была так жестока?..       Впрочем, и близость не являлась спасением. Елена строго позволяла себе малое: заботу и нежность, но всё равно нагревалась от ласкового внимания Наташи, от любого её прикосновения, до красноты и неловкой тесноты. Собственное тело казалось большим и неповортливым, и она чувствовала себя опьянённой - каждый раз, когда Наташа, живая, красивая, улыбающаяся, вдруг появлялась на пороге очередной конспиративной квартиры или номера богом позабытого мотеля в Восточной Европе.       Прошлым летом они провели целых две недели в Риме, живя в крошечной уютной квартирке с видом на морской горизонт. Это можно было даже назвать просто и человечески - отпуском, если бы не два тяжёлых пистолета на бёдрах Елены под её лёгким цветочным платьем, если бы не вечные агенты, по утрам приносящие Наташе вечные папки, цветом, как их же стальные глаза.       Наташа больше не была Мстителем, не была частью ЩИТА, но бесконечные и невозможные дела всё призывали и призывали её к себе, как вечного и верного своего солдата. Елене казалось, что не будет этому конца - пока, известно, не случится последняя битва, в которой Наташа, как очень хороший и очень уставший человек, откинувшись навзничь на заботливо стеленную матерью-судьбой постель, не уснёт уже навсегда.       Иногда, однако, Елена думала, что и у неё есть шанс забрать себе Наташу полностью. Наташа была такой дурацкой, когда пьянела с двух бутылок пива, а потом - замирала и, не моргая, смотрела на загорелые коленки и бёдра Елены под смявшимся платьем; когда краснела и хохотала от бесконечных шуток; когда вдруг оказывалась близко-близко, так, что чувствовался запах её разогретой кожи; когда танцевала, без стеснения хватаясь руками за талию Елены; когда болтала, думала, читала, гладила уличных кошек, когда солнце нещадно путалось у неё в рыжих волосах; когда наконец притаскивала Елене цветы, любимые конфеты, красивые ракушки, колечки - и говорила что-то вроде: - Увидела и сразу подумала о тебе, Лен.       Елена обожала и ненавидела всё это одновременно. Может быть, в иной, спокойной и хорошей, жизни она бы точно знала, что ей делать, в какой момент дать волю сердцу, желающему и пылающему, как сказать без страха и сомнения: - Я тебя, Наташка, люблю. Слышишь? Люблю, люблю, люблю...       Но настоящему варианту Елены Беловой, иногда совсем не понимающему, отчего же так сладко и удивительно при одном взгляде на Наташу дрожит в животе, доступен был один язык любви: она ложилась в постель, показывала спину и не вздрагивала от уязвимости, а уютно устраивалась, когда Наташа накрывала их обеих тяжёлым тёплым одеялом, потом - прижималась сзади, обнимала, будто оборачиваясь вокруг, утыкалась носом в затылок Елены.       Елена тогда тянула ладонь Наташи к своей груди - туда, где громко и ровно билось её смелое влюблённое сердце. - Я тебя, Наташка... лю-блю, лю-блю, лю-блю..., - говорило и говорило оно за неё.

II

      Было ли у Елены место, которое она могла бы назвать своим?.. Наверное, лишь в далёком-далёком детстве, когда ей едва исполнилось шесть, и мир казался одновременно невероятно громадным и невероятно простым. Мама, папа, сестра, мягкая трава под босыми ногами, леденцы, соседская собака с большим розовым языком, раскраски - хорошо; сбитые коленки, хулиганы с детской площадки, гвозди на заборе, об которые так легко порвать футболку, болящий после зелёных яблок животик - плохо. Где же однажды осталось это всё?..       Комната оказалась большой и светлой. В ней совсем немного пахло оружейным маслом, но больше - чистотой. Елена прошлась вдоль стен в бежевых обоях, потрогала комод и письменный стол, кресло в углу, плед на нём, шторы, краешек заправленной постели. - Я особо ничего не обставляла, просто... необходимое, - сказала Наташа, несмело улыбаясь. Она осталась стоять в дверях, будто ожидая приглашения. - Сама докупишь, чего тебе ещё хочется.       Елена покачала головой и села на кровать. Та оказалась приятно мягкой - но не слишком. Точно так, как выбрала бы сама Елена. - Всё хорошо, - заключила она - и действительно это же подумала. - Мне нравится.       Наташа помялась, а потом отступила за порог. - Ну что же ты, - тогда сказала Елена, - иди сюда.       Но Наташа вновь как-то осторожно улыбнулась и сказала: - Нет, не хочу мешать... Осмотрись, а я... Буду на кухне. Кажется, нам обеим нужно поужинать, так что... Через десять минут?..       Елена молча кивнула и затем подумала о том, как уютно и странно обычно выглядит Наташка, когда готовит - и как же, наверное, хорошо выглядит она на собственной кухне, занимаясь там человеческим и живым изо дня в день.       Дверь закрылась тихо, и Елена поняла, что осталась одна. Она откинулась на спину, посмотрела в белый потолок и решила, что обязана поселить к себе парочку некрасивых растений с распродажи.       Мир на целую секунду вновь показался ей громадным и простым.

*

- Что же, мы и блок можем выделить, - сказал Старк, - места много. Выбирай. Будет у тебя личный вид на озеро, лес или вертолётную площадку... Что хочешь делай.       Елена улыбнулась уголками губ и искоса посмотрела на Наташу. Та стояла у стола, сложив руки на груди, как всегда ровная и спокойная, но бледный лоб её был выставлен вперёд - знакомая Елене черта, проявляющаяся всегда, когда Наташа чувствовала уязвимость своей территории. - Нет, мы уже решили, - сказала Наташа твёрдо. - Елена живёт со мной, во второй спальне. - У тебя там, кажется, был склад оружия... - Теперь нет.       Старк недоверчиво помялся. Верно, резковатый тон Наташи уже совсем не действовал на него. - Хорошо-хорошо, Романофф, как хотите... Но я, радушный хозяин, должен же предложить?.. Должен. На втором этаже есть много свободного жилого пространства и... Может быть, если мисс Белова захочет себе кабинет, мастерскую или... не знаю, игровую комнату для русских ассасинов?.. одно слово - и всё-всё сделаем.       Елена покачала головой. - Спасибо, - вновь тонко улыбнулась она. - Но у Наташи действительно достаточно места для двоих. И игровая комната уже есть... Кстати, отличная. Наташа меня там как схватит, как свяжет...       Наташа от неожиданности подавилась вздохом и закашлялась. Весь грозный вид её тут же исчез. Тони удивлённо поднял одну бровь. - ...а я потом выбираюсь. Тренировки у нас, русских ассасинов, такие. Знаешь, Тони, все эти гимнастические лестницы, канаты, да?.. Вот. Только на потолке.       Елена посмотрела на Наташу и подмигнула. Наташа было свела брови, но прежнее собранное выражение никак не хотело к ней возвращаться. Губы её уже дрожали от улыбки. Тони задумчиво и одобрительно покачал головой. - Понятно-понятно... - протянул он. Потом посмотрел на Наташу и громко добавил: - Что же, голубки, живите!.. Раз такое там уютное гнёздышко Романофф вам свила.       Елена от этих слов вдруг почувствовала в груди что-то очень тёплое, смешливое, а лоб Наташи моментально покраснел - и со своими рыжими вьющимися прядками, выбившимися из косы на макушке, она стала очень похожа на большого варёного рака с недовольными усиками.

*

      Сначала было лишь наблюдение. Замечание. Но быстро - очень быстро - замечание это превратилось в проблему. Одну, конечно - зато какую.       Наташа больше не спала с Еленой.       Они жили в одном блоке, и, в самом деле, он не представлял из себя такое уж большое пространство: кухня, ванная, общая зона, тренировочный зал, две спальни. Наташа теперь всегда была рядом, в паре десятков шагов, как и желала когда-то Елена, но, лёжа поздно вечером в своей постели, прекрасной и уютной, идеальной по мягкости, она всё равно ощущала Наташу невероятно далеко.       Пусть лучше старый скрипучий диван Мелины, холодная кровать в мотеле, заднее откидное автомобильное сиденье, но - с Наташей, Наташей, Наташей...       Это становилось невыносимым. Днём Наташа была мила и близка с ней, когда они работали, обедали или возились на тренировочных матах, но вечером всегда уходила в свою спальню и совершенно затихала там. Верно, это было безмолвным временем личного пространства. Когда Наташа засыпала - Елена тоже не знала, и после одиннадцати вечера старалась не шуметь.       Можно было наконец делать так много: смотреть фильмы, читать, слушать музыку, рисовать, красить ногти, выбирать новый топ и джинсы... Но больше всего на свете хотеть с пинка ворваться в спальню Наташи, напасть на неё, дурацкую, в её дурацкой кровати, разбудить, может быть - стукнуть. - Синяя Борода, Синяя Борода, Синяя Борода! - закричать громко-громко. - Зачем же ты привела меня сюда, жестокая, зачем же держишь тут... Отвечай!       Пусть Наташа хлопает своими зелёными, как светлячки, глазами, краснеет, белеет...       Такие мысли о растерянной и смущённой Наташе были особо приятны Елене. После бурной сцены всегда обычно следовала сцена поцелуя - не менее бурного, конечно. Кто-то от него, обоюдно жадного и страстного, даже начинал задыхаться.       Потом обе в момент становились голыми. - Я теперь всегда буду с тобой спать, - говорила красивая накаченная обнажённая Елена. - Только я.       Красивая накачанная обнажённая Наташа сжимала бёдра Елены над собой и согласно кивала: - Моя постель к вашим услугам, мисс Белова, делайте тут, что хотите...

*

      В комнате Наташи было темно, хоть глаз выколи. - Наташа! - громко прошептала Елена во тьму, но ответа не последовало.       Тогда Елена аккуратно прикрыла за собой дверь и, когда глаза наконец привыкли к мраку, различила постель с коконом одеяла. - Наташа... - позвала она ещё раз.       Сонная, нарушаемая лишь ровным глубоким дыханием тишина стала ей ответом.       Да что же это за супершпионка такая?..       Елена на цыпочках прокралась к кровати и немного там постояла, прислушиваясь. Всё осталось прежним. На плоской маленькой подушке, выглядывая из-под одеяла, темнели длинные распущенные волосы.       Ладно, это могло быть ловушкой. Но, впрочем... Чего не сделаешь ради любви?       Елена поёжилась, как перед нырком в холодную тёмную воду, стягивая толстовку и оставаясь в одной длинной ночной футболке. Предстояло малое - шагнуть к самой постели, приподнять край одеяла, скользнуть под него, прижаться ближе, понять, что...       Наташа - вся, от макушки до пяток - голая. - Твою мать! - воскликнула от неожиданности почему-то очень радостно и очень испуганно Елена, а потом дернулась обратно, путаясь ногами - и грохнулась на пол вместе со всем одеялом.       Наташа зашевелилась на постели, заворчала недовольно и сонно, неверно поползла к краю... Чёрные длинные усики волос упали Елене на лицо, когда голова Наташи появилась над ней. - Лен... ты чего, - проговорила голова. - Случилось что?..       Елена вспомнила об ощущении голой тёплой кожи под своими ладонями и поняла, что теперь не забудет этого никогда в жизни. - Всё нормально, - сказала она, натягивая одеяло до подбородка. - Просто... Пришла к тебе, а ты... голая. - Сон плохой приснился? - тогда догадалась Наташа, совершенно при том пропустив мимо ушей претензию к внешнему виду.       Елена решила согласиться, но голова Наташи вдруг исчезла, забрав с собой и свои усики. - Давай, иди сюда, Лен, - глухо, видимо, уткнувшись обратно в подушку, сказала Наташа.       Елена сильнее вцепилась в одеяло. - Наташа, ты... голая, - громче повторила она. - Я... - Ну, голая и голая, что ж теперь поделаешь? Будто голой меня никогда не видела... Известно - голая. Ты одеяло с меня и стянула... - Я не хотела. - А... зачем стянула? - Получилось так...       Наташа ничего не ответила, только вздохнула глубоко и сонно - а потом рука свесилась с края постели и вцепилась в одеяло на груди Елены. - Иди сюда, Лен, всё... Хватит. Спать пора. У меня режим. - Не пойду... Сказала же - ты голая!.. - На полу спать тогда будешь? - И буду. - Ещё чего придумала...       И Елена почувствовала, как её хватают, поднимают, тащат вверх. Она было взвизгнула и брыкнулась, но тёплое и крепкое тут же сжало её, укутало. - Заболеешь же, - сказал голос Наташи ей на ухо.       Елена сердито нахмурилась; поняла, что никто этого не увидит, и ещё раз с силой дернулась. - Я не болею, я - Чёрная Вдова, - буркнула она.       Нога Наташи тогда пробралась к её ноге - и, мягко ластясь, прижалась коленкой к бедру. - Дурочка ты, Наташа, - сказала на это Елена. - Чего же я дурочка? - А того. Потому что голая. - Сдалось тебе... Спи.       Елена помолчала, подумала о сильном, полностью обнажённом и очень красивом теле позади себя - и том, что было бы, если бы тело это неожиданно решилось на... всякое. Она представила и себя полностью голой, вжатой в постель, раскрасневшейся и стонущей - и тут же почувствовала, как вся нагревается. Потом поёрзала и с горечью зашептала: - Вообще-то... сдалось. Я, вообще-то... может быть... чувства к тебе испытываю, а ты... ты... Ничего ты не понимаешь. Рак ты варёный, Наташа, вот кто, поняла?..       Наташа ничего не ответила - и по тому, как отяжелела её рука на талии Елены, стало понятно, что она уже уснула.       Елена тяжело вздохнула. Сердце билось сильно и часто, будто смеясь над ней - и эхом стук этот отдавался теперь прямо между бёдер.       Ночь обещала быть бесконечной, но, стоило Елене закрыть глаза, как всё исчезло. Очнулась она лишь с ранним голубым рассветом - и поняла, что щекой лежит прямо на мягкой тёплой груди Наташи...       Может быть, Елена и могла бы почувствовать смущение и раскаянье - но она почувствовала лишь сладкую хитрую радость, какую чувствовала всегда, когда шутка её удавалась.       Кажется, Наташа наконец попалась сама?..