Yelenat&Story

      Иногда Елена чувствовала задумчивость. Она окружала её мысли, лежала между ними туманом; от задумчивости снились долгие сны, в которых Елена бродила и летала, и всё там представлялось ей огромным: деревья доставали до неба, по высоким, заросшим травой насыпям мчались длинные и быстрые, как ужи, поезда, а реки под мостами были так далеко, что вились голубыми нитками, будто Елена разглядывала карту. Все реки в её снах сбегали в одно бесконечное море - и даль его не поддавалась взгляду, как скрытая мерцающим жемчужным занавесом. - Нил, - бормотала Елена во сне, пролетая над, - Ефрат, Сырдарья, Волга...       В задумчивости она казалась себе крошечной и незаметной - и от этого становилось хорошо и спокойно. Когда сны заканчивались и наступал день, можно было так же долго и тихо ходить: по большой гулкой квартире с распахнутыми окнами или большому гулкому городу, полному деревьев, поездов, мостов и рек. - Тебе нравится в Питере? - спрашивала Наташа за утренним чаем.       Наташа всегда за завтраком пила только чёрный крепкий чай с третью стакана тёплых сливок - и никакого кофе.       Елена пожимала плечами: - Не знаю, - признавалась она. - Город и город... - Мне не нравится, - тогда говорила Наташа. - Но я просто, наверное, ужасная и скучная. Мне нравится тишина. Впрочем, весной тут очень хорошо. Очень мило. Нужно обязательно съездить в Петергоф - до того, как соберёмся к Мелине... В Петергофе сейчас так красиво зацветёт сирень. Люблю сирень.       Елена думала о сирени, но уже представляла скорую электричку до Ладоги, вяленую рыбу на большой озёрной пристани, кораблик, полный крикливых людей - и мысль её улетала дальше и дальше от большого города, влекомая простором. Алексей встретит их на другом берегу громадного (даже на карте) озера, они сядут в крепкий большеколёсный урал, пропахший древесными стружками и бензином, поедут. Вновь будут спешить мимо деревья, мосты, реки, поезда, а потом... Дом?       Совсем маленький и человеческий среди высоченных песчаных сосновых боров и озёр, похожих на точки, если смотреть на них сверху, с облаков, как птице. - Мне нравится много чего, - говорила Елена, отпивая свой остывающий кофе и наблюдая за тем, как солнечный свет путается в пушистых после душа волосах Наташи. - Много-много чего... Ужи, например. Они очень красивые. И географические карты... Поезда. Железнодорожные мосты. Люблю железнодорожные мосты. - Какой набор, - смеялась Наташа. - Романтичный. Но в мостах, действительно, что-то есть. Особенно, с точки зрения реки...       И Наташа долго говорила о тишине и воде, а Елена слушала - и представляла: вот - они, идущие рука об руку по лесной дороге, а вот - река, заросшая по заводям кубышками, такая крошечная и безымянная, что и на картах не найдёшь её.       Остановятся ли они, искупаются ли - или пройдут мимо, дальше и дальше, ищя в долгом бесконечном лете для себя чего-то ещё?.. Наташе всегда нравилось найти глубокое чёрное озерцо с высоченным берегом, чтобы со смехом броситься в него с разбега, исчезнуть рыжей головой, нырнуть глубоко, до самого его холодного дна. Елене же оставалось бродить, смотреть на птиц, облака, цветы.       В детстве мир казался громадным, а собственная личность ощущалась единственно для него важной: мир вращался вокруг, и деревья его росли до неба. Теперь же мир вдруг сжался до крошечного, не замечающего ничего, равнодушного шарика, и сама Елена давно стала лишь одной из великого множества. Иногда она чувствовала себя несчастной, грустной, но потом - смотрела и думала. Может быть, в чём-то она всегда будет одинока, но - хорошим задумчивым одиночеством, похожим на долгую прогулку или долгий взгляд в распахнутое окно.       Ничего плохого. Всем ведь иногда нужна тишина.       Тем более, что Наташа заваривала Елене кофе каждое утро, говорила о реках, деревьях, мостах и поездах так, словно всё это ей бесконечно нравилось, а потом - становилась ещё ближе, обнимая и целуя, шепча: - Мне нравится сирень, глубокие озёра и ты... Но ты - больше всего, конечно.