Yelenat&Story

      Куратор Людочка — высокая и сутоловатая, похожая на тощую птицу — пробегает мимо, перебирая своими длинными ногами, кричит громко, как на плаце перед строем: — Так! Снимаем всё быстро до трусов — и заходим в кабинет… И тишина. Тихо!       В коридорах медицинского корпуса гулко, холодно, пахнет хлоркой и горькими таблетками. Тридцать голов хмурятся тридцатью парами бровей — никому не хочется тут раздеваться, толпиться по-пингвиньи друг к другу, молчать и поджимать зябнущие от ледяной плитки ноги. Но из дальней двери, куда до того вбежала куратор, теперь выглядывает медсестра с очень строгим и очень белым лицом — и под её немигающим взглядом все понемногу начинают шевелиться одной большой живой недовольной массой, нехотя расстёгивая учебные кители. — Мы им кто?.. — ворчит ломающийся шёпот. — Скотина?.. Нет бы раздевалки, как людям. А?.. Жаловаться надо, девочки, жаловаться! Невозможно так… — Скамейка есть — и хорошо живём, — отвечают шёпоту со смешками. — Очень даже. Пожалуешься — и скамейку в следующий раз отберут…       Вокруг смеются уже громче. Елена тоже улыбается — будто поджимает губы. Это новая улыбка, появившаяся неожиданно к концу лета, и Елена ей гордится. Иногда, чтобы быть совсем взрослой, не нужно слов, иногда можно просто заложить руки за спину, расправить плечи — и сообразно улыбнуться.       Медсестра наконец скрывается. Тут же поднимается смешливая болтовня. — Без скамейки было бы совсем грустно, а так… — Так весело. Просто голые постоим. — Ну, голыми всегда веселее. — Кать, тебе бы вот только голыми и… — Не галдим! — несётся по коридору Людочкин окрик, и все тут же затихают; остаётся только общее сердитое сопение и глухой грохот скидываемых ботинок.       В большом кабинете, где проходит медосмотр, теплее: пол там застелен тонким ковром, под высокими окнами, заставленными геранями — батареи. Но курсантки, жмясь вдоль стены, всё равно сутулятся и обхватывают животы руками. Всем скучно и сонно слушать, как неразборчиво переговариваются за длинной белой ширмой тихие голоса, как тикают где-то часы. Однако делать больше нечего. Прибегает Людочка и раздаёт градусники, потом три врача с прямыми спинами, не глядя, проходят мимо, скрываются за ширмой — и всё затихает вновь. Слышно, если кто-то вдруг зевнёт или почешется.       У Елены подрагивает грудь от крупных мурашек. Она давит желание сжаться комком и тупо бродит глазами по цветущим красным гераням. За ними, в клетках окон — серое небо, голые ветви и далёкая, скрытая пеленой нудного дождя полоска леса. Хорошо летом гулять там, в полях, у реки; грустно смотреть на этот блеклый пейзаж поздней осени теперь.       Наконец вновь появляется строгая медсестра с белым лицом. В жёлтом электрическом свете она оказывается вдруг совсем молоденькой. У неё бледные немигающие рыбьи глаза и тонкие поджатые губы, но прочие черты совсем нежные. Елена не дала бы ей больше двадцати лет. — Что же, — говорит медсестра, не отрывая взгляда от планшетки, — кто уже живёт половой жизнью — шаг вперёд. Смелее-смелее…       Примерно половина, переминаясь и переглядываясь, отделяется от общего неровного строя. Елена остаётся на месте, и от этого становится ещё холоднее. Она вдруг думает о высоком рыжем бритом курсанте с летних сборов. Лицо его было мальчишески безобидным и милым, но нечто мужское и желающее её, Елену, как добычу — запах, твёрдые руки, напористость — уже оглушали и неприятно раздражали, хотя, верно, должны были нравиться. Ничего не вышло с ним, кроме глупой возни и поцелуев — и после Елена была этому малодушно рада.       Чего же особенного — заняться сексом? Но Елена всегда думала об этом, как о тайном ласковом моменте — и насмешливые горделивые рассказы подруг, все их жестокие первые победы над обожанием бедных расстерянных мальчишек казались ей странными, неинтересными. Елене хотелось… она не знала. Возможно, Елене хотелось довериться — но кому?.. Тут её разум был бессилен. Лишь в тонкий момент между сном и бодрствованием ей иногда казалось, что она наконец поняла — всё-всё, и сердце Елены билось тогда в сладкой радостной истоме. Однако же утром мысли эти обычно исчезали без следа. — Что же, — вновь произносит медсестра и затем долго обводит безразличными выпуклыми глазами тех, кто выступил вперёд, — вам к Ирине Михайловне, гинекологу слева. По очереди, не толпясь. Вам, — она смотрит на тех, кто остался у стенки, и Елене кажется, что рыбьи глаза упираются прямо ей в лоб, — к Ольге…       Медленную речь её прерывает страшный грохот. Если она и договаривает — никто уже не слышит. В кабинет, швырнув к стенке дверь, врывается что-то совсем громадное, чёрное и разъярённое. — Почему дежурного врача нет на месте? Где дежурный врач? Почему мы должны бегать за ним, когда… — кричит это существо, и все курсантки замирают, как одна, удивлённо и испуганно моргая, будто не веря тому, что видят перед собой.       Ни одна из них будто больше не помнит ни холода, ни своей наготы. — Старший агент, старший агент, старший агент… — несётся со всех сторон разноголосый шёпот, и тридцать натянутых косами лбов в любопытстве наклоняются вперёд, как один.       Старший агент стоит перед ними, как только явившаяся с поля боя богиня — она невысокая, коренастая, и всё её чёрное снаряжение отлично сидит по крепкой фигуре. В кабинете резко начинает пахнуть порохом и железом — и от этого запаха, от вида настоящего боевого оружия, от громкости и твёрдости шагов и голоса у сбившегося кучей девчачьего строя в немом восхищении открываются рты. Ни одна уже не видит и не слышит ничего, кроме этой женщины — и всем, конечно, разом хочется стать такой же, как она.       Пробегают бледные испуганные врачи и медсёстры, и увлекают за собой гневную богиню. Кажется, что-то особенно яростно кричит Людочка — но все, не слушая, срываются, бегут к дверям, высовываются, напирая друг на друга, в холодный тёмный коридор, а там… — Вон они — стоят! — восклицает кто-то, и толпа, стуча пятками, выплёскивается наружу.       Елена вытягивает шею, но ничего не видит из-за плеча долговязой Дружиной — и тогда подныривает ей под бок. Действительно, в конце длинного коридора, в кружке света у поста дежурного врача — ещё агенты. Елена было щурится, но рассмотреть ничего не успевает; её вдруг отталкивают локтями обратно к двери, и Елене в эту секунду кажется, что ещё никогда в жизни она так не проклинала свой рост… — Сколько их?.. Трое? — слышит Елена, но уже не делает попыток выглянуть, зажатая со всех сторон плечами однокурсниц. — Нет, четверо. Четвёртую держат. — Держат? — Держат… — Это что с ней такое, раз они сюда притащились… — Засада, наверное. — Да какая засада?.. Ранение сложное, а на базе их сыворотка закончилась… — Тебе откуда знать? — А иначе что? Нечего им тут делать больше. — Может беременная? — Кать, тебе бы вот только беременная… Любимый диагноз. — И ничего не любимый, мне сестра рассказывала, что…       Людочка пояляется откуда-то сбоку, с заострившимся носом, как клювом — и, схватив будто всех разом длинными цепкими руками, впихивает обратно в кабинет и захлапывает дверь. — Никакого театра на выходных! — восклицает она, пыхая гневом. — Поняли?.. Кто так делает, а? Кто? Я что сказала? А вы? Ну? Негодницы… Молчите? Молчите-молчите…       Но негодницы, поняв, что натворили, тут же начинают канючить все разом: — Людмила Сергеевна… Людмила Сергеевна… Простите… Людмила Сергеевна, интересно же! — Тишина! И слушать не хочу. Поняли?.. Кто себя так ведёт? Ну?.. По семнадцать лет лбам, а будто дети малые… Всё, замолчали — и быстро сдаём градусники. Не дай бог кто уронил!..       Дальнейший медосмотр проходит быстро. Строгая медсестра так и не возвращается, и Людочка, надев очки, теперь сосредоточенно пишет за неё в большой планшетке, лишь изредка строго на кого-нибудь прикрикивая. Отмена театра, конечно, ещё нависает хмурой угрозой, но полученные впечатления кажутся сильнее — и потому весь курс, прижимаясь к своей стене, переговаривается громким шепотом, смеётся, и от этого в кабинете стоит тихий живой гул.       Большой ежегодный медосмотр ожидается позднее, в конце зимы, а на этом — промежуточном — как обычно смотрят глаза и зубы, грудь, живот, слушают сердце, измеряют вес, рост и мышечную массу, берут анализ венозной крови, мазки. Только три часа дня, когда со всеми заканчивают.       Елена не спешит. Она почти последняя идёт на осмотр, а потом долго одевается. Уроков не назначено — и потому до ужина курс полностью свободен. Ранние ноябрьские сумерки уже сереют, от них в коридоре становится ещё темнее и будто тише. Елена шнурует ботинки и посматривает в сторону поста дежурного врача; там, как и ранее, лишь жёлтый круг лампы — и более ничего. Ничего интересного. Ей очень хочется сбегать туда, посмотреть хоть глазком, но сильнее она боится наткнуться на молодую медсестру с рыбьими глазами.       Людочка выглядывает из кабинета как раз в тот момент, когда Елена натягивает китель. — О, Белова, — говорит она, — иди-ка сюда. Поможешь. Возьми вот карточки, отнеси на пост и разложи в алфавитном порядке…       В ином случае Елена бы подчинилась с неохотой, но теперь живот её будто цепляет острым крючком: чувство порывистой радости удачи. Вот оно. Можно будет, не страшась, осмотреть там всё — а потом придти в казарму гордым свидетелем.       Елена с самым своим расслабленным видом, прижимая к груди тяжёлую стопку медицинских карточек и топая, подходит к посту, но, поняв, что никого ни на нём, ни за углом неверно освещённого зелёными больничными лампами коридора нет, тут же затихает и мелко быстро оглядывается.       Капли крови кажутся особенно чёрными на серой плитке: свежие, они будто ещё тускло блестят, как рассыпанные монетки. Для верности Елена откладывает папки на пост — и, присев, касается одного пятнышка пальцем. То ожидаемо липкое, холодное.       С этой позиции у пола ей вдруг хорошо видна крашеная стена за углом поста, а на стене — смазанный тёмный отпечаток руки, а под стеной — следы и следы тяжёлых армейских ботинок, будто тот, кто стоял там, истекал. - Сколько крови, - шепчет себе под нос Елена, и вдруг чувствует, как замирает у неё сердце от следующей мысли.       Она поднимается и, тихо ступая, заглядывает в освещённый коридор. Тот пуст, и по полу его ожидаемо тянется тёмный след, скрывающийся за двустворчатой коридорной дверью. Елена прислушивается, закусывает губу, делает первый нерешительный шажок. Не хочется думать, что будет, если её поймают - хочется быть осторожной, тихой, внимательной.       До двери метра четыре. Елена сокращает их в две секунды за пять больших мягких шагов. Потом долго стоит, замерев, приложив ухо к щели между створками, но не слышит абсолютно ничего.       Дверь даже не успевает скрипнуть: маленькому гибкому телу Елены нужно совсем крошечное расстояние, чтобы проскользнуть. С той стороны - вновь длинный тёмный коридор, лишь в конце у большого чернеющего окна снабжённый белой одинокой лампой, и Елена замирает в углу, вновь навострив уши. Разумной её части всё это приключение кажется глупой затеей, но сердце бьётся, как бешеное, будто перед хорошей дракой или прыжком с высоченной вышки в бассейн. Елена не может позволить себе струсить.       Раздаются быстрые шаги: это под лампой у окна проходит женщина. Елена на секунду поджимается в своей темноте, но женщина не сворачивает. Тогда Елена решается. Известно, если она будет стоять - её обнаружат быстрее.       Мягкая полоска света, какая может быть рождена лишь неплотно прикрытой дверью, лежит на полу коридора шагах в десяти. Елена доходит до неё за восемь ударов сердца - и на секунду останавливается в нерешительности. Ей хочется найти там что-то ценное, что-то равносильное своим любопытству и страху - и одновременно хочется ничего не найти. На мгновение представляется мёртвая, истёкшая кровью незнакомая женщина, смотрящая в потолок мутными неподвижными глазами, совершенно одинокая в большой яркой комнате - и она сама, бесцеремонно подглядывающая за чужой смертью, и от этой мысли крупные холодные мурашки ползут вдоль позвоночника Елены. Тогда она решительно шагает к полоске света - и наконец заглядывает внутрь.       Ничего особо не видно, только кусочек больничной койки, застеленной синим казарменным одеялом. Елена было перемещается, но это не особо помогает. Если она хочет увидеть больше - увидеть всё - нужно просунуть голову внутрь.       Елена прислушивается. Ни шороха, ни вздоха. Может быть - там вообще нет никого, а она стоит, прилипшая, как дура, может быть...       Она осторожно надавливает ладонью на дверь и медленно просовывает лоб вперёд. Взгляду её открывается крошечная приёмная палата с узким окном. На заляпанным красным и свежим полу - груда брошенного снаряжения и перепачканных бинтов. Женская фигура лежит, свернувшись, на заправленной больничной постели, укутанная с головой в покрывало, и, верно, дремлет. К желтоватой бескровной руке её, покоящейся на подушке, тянется капельница.       Что-то знакомое есть в этой жилистой руке, во всём неподвижном бессилии небольшого поджатого тела - и Елена долго рассматривает скрытую женщину, пока вдруг не натыкается взглядом на спутанную выбившуюся прядку красных, как кровь, волос... - Наташка, - не удержавшись, громко и удивлённо вздыхает в узнавании Елена, и тут же зажимает рукой рот, но отчего-то не смеет двинуться, будто застряв в проклятой двери.       Фигура на постели пару секунд остаётся неподвижной, неслышащей - а затем вдруг медленно показывает из-под покрывала такое же жёлтокожее, как рука, лицо с бледными сухими губами, распухшим сломаным носом и щелочками глаз. - Наташка, Наташка, - тогда громче повторяет и повторяет Елена, от радости и страха не имея возможности сдержать свой язык. - Наташка...       Лицо смотрит, покачиваясь коброй, выбравшейся из тёмного глухого мешка, словно не узнавая и не понимая. - Елена? - наконец шепчет сухой тихий голос, и Елена часто кивает головой, а потом, решившись, разом оказывается внутри палаты.       Радость неуместна, когда Наташа выглядит так плохо - но Елена ничего не может с собой поделать: они не виделись с прошлой зимы. Она жмётся спиной к двери, плотно подпирая, и во все глаза жадно смотрит, чувствуя, как расплывается по лицу улыбка. Наташа неловко ломано двигается под этим взглядом и улыбкой, пытаясь сесть; покрывало сползает с её груди. Все плечи и торс под ним оказываются плотно перемотанными бинтами. - Откуда ты тут? Елена?.. Тебе нельзя, - неясно бормочет Наташа, и видно, что ей трудно держать голову.       Елене за секунду хочется рассказать и расспросить - всё и обо всём, но мыслей так много, они такие громкие, что у неё получается только прошептать: - Просто... Я... просто, Наташка. Просто...       У Наташи, верно, кончаются силы. Она больше не пытается сесть - и вновь опускается на подушку, поджимая к себе руки, вздыхает там долго, похрипывая.       Елена бросается к постели. Радость сменяется тонкой пронзительной жалостью, нежностью, и от них вдруг щипит в уголках глаз, но Елена лишь сжимает зубы. - Уходи, - ясно выговаривает Наташа, когда крепкие ладони Елены подхватывают её под спину, помогают улечься, - нельзя тебе такой меня видеть... Не надо, Лен... Уйди...       Елена трясёт головой - и чувствует вдруг, как что-то горячее течёт по щеке: Наташа пахнет сыро и железно, остывающе, совершенно незнакомо. Ничего нет в этом новом запахе от неё обычной - горделивой, смешной, уверенной. - Нет-нет-нет... Наташка, не говори так, не говори, - сбито шепчет Елена, боясь, что её оттолкнут, и от того тыкаясь лбом к тёплым бинтам на чужом плече.       Но Наташа только тяжелеет в руках Елены, проваливаясь обратно в беспамятство. Верно, ей на мгновение кажется, будто кто-то другой теперь держит её, склонился над ней. Она твёрдо выговаривает, затихая под конец усталым хриплым вздохом: - Это мой долг. Понимаешь?.. Мой долг... Долг...       Елена жмётся к ней, давя желание разрыдаться, но потом думает, как, наверное, больно и холодно так исходить кровью, и жалость вновь пронзает юное трепещущее сердце. Подобрав всё своё маленькое ловкое тело, Елена ложится в ноги Наташи, сворачивается там, забывая совершенно, как же может за такое влететь - и тёплые крупные слёзы текут и текут из её глаз, более не сдерживаемые... - Ты чего это здесь делаешь? - будит Елену строгий грубоватый голос; ошалело подорвавшись, Елена видит внимательные глаза прямо над собой, потом вдруг - чёрные ремни боевого снаряжения и известный каждой курсантке красно-золотой значок старшего агента, самой настоящей Вдовы. - Я... я... она моя... - лопочет Елена, моргая и боясь взглянуть на спящую Наташу, а затем чувствует крепкую руку на шивороте - и за секунду оказывается в тёмном длинном коридоре с единственной белой лампой в конце.       Оттуда, неумолимо надвигаясь, идут к ней ещё громкие и твёрдые фигуры: одна, две, три. - Брысь! - доносится до Елены - и она, не оборачиваясь уже, бежит, бежит, бежит так быстро, как только может...