Клятва Счастью II
11 октября 2023 г., 21:15
II
Собачка, встряхнувшись, пробежалась через веранду к кухне, а вслед ей из давно отвечеревшего сада, полного шорохов дождя, явилась и Наташа. Елена, занимавшаяся карандашными этюдами на диване в гостиной, слышала, как та прошла в людскую часть дома, где пробыла долго, верно, переодеваясь и возясь с собакой; когда Наташа наконец поднялась к Елене пить чай, пробил десятый час. Матушка уже удалилась ко сну, и чай в неловком молчании, прерываемом лишь тиканьем часов, разливала Елена. Они с Наташей молчали не от ссоры, но от смущения, этого обычного спутника нежной любви, теперь всегда, когда оставались наедине; Елена чувствовала горящие уши и не смела оторвать глаз от кусочка сахара на блюдце перед собой, а Наташа сидела напротив, теребила салфетку и глотала чай напряжённо-громко, одним комком, как человек, который старается быть тихим. - Что же охота?.. Расскажи, - решилась наконец Елена. Наташа было подняла на неё глаза, и тут же, словно смутившись увиденным, потупилась. Елена почувствовала, как краснеют щёки. - Да так, - тихо сказала Наташа, - так... Я называю это охотой - громко, право. Но, в самом деле, знаете, просто брожу... Там, тут. Хорошо думается, когда ходишь. И Фанни забава... Рыжая гончая, услышав своё имя, зашебуршалась на лежанке за диваном, потом прошла оттуда под стол, - и Елена вдруг увидела у своих коленей мокрый нос и осоловелые глазки. - Может ей чего-нибудь дать? - Она попрошайка. Только наелась досыта. Елена погрозила мокрому носу пальцем: - Слышала? Не притворяйся. Собачья голова скрылась, но тут же вновь появилась из-под скатерти с другой стороны стола. Раздался частый стук хвоста об пол. - И что с тобой такой делать? - ласково улыбнулась Наташа, а потом взяла со стола кусочек булки. - Не получишь, пока не станцуешь, Фанни. Давай-ка... Ну! Вальс, Фанни! Вальс! Фанни тут же очень прилично встала на задние лапы и, не отрывая глаз от булки над собой, вытягиваясь всем своим длинным телом с голым розовым животом, обернулась вокруг себя, повизгивая от нетерпения. Елена засмеялась и захлопала в ладоши; Наташа посмотрела на неё уже без капли стеснения, ребячески счастливо, а потом протянула руку к самому носу Фанни... Фанни гавкнула и булка из пальцев Наташи тут же исчезла, как по волшебству. - Молодец! - воскликнула Елена, вскакивая. От прекрасного лёгкого чувства, разом наполнившего всё тело, ей тут же захотелось расцеловать Наташу, но вместо этого она нагнулась к Фанни, вертящейся у ног, и, схватив собачку за уши, крепко поцеловала в длинный нос. - Молодец, - повторила Елена, видя отражение в собачьих глазах и думая о всей радости тихого семейного счастья, которое им с Наташей совсем скоро суждено было познать сполна. - Молодец, Фанни... Елена глянула на Наташу, и поняла, что та смотрит в ответ, не отрываясь. В лице Наташи были те же ясные черты, какие Елена часто наблюдала и в своём лице: черты, рождающиеся лишь мыслями о большой любви. - Я благодарна вам за то, что вы согласились стать моей женой, - сказала Наташа, - я и не смела мечтать... Она запнулась и чуть порозовела, но не спрятала взгляда, неожиданно спокойного и прямого. От этого Елене стало ещё веселее и легче, и ещё больше захотелось расцеловать Наташу. Туман этого чувства уже наполнял не только голову Елены, но горячо теснился в груди, и сердце от него стучало, как бешеное; она понимала, что Наташа навсегда в её власти, и не отрицает этого, а желает плена чуть ли не сильнее. - Говорят, что не стоит жениться по любви, - наконец проговорила Наташа свою, верно, давнюю и когда-то твёрдую мысль. - Прежде действия должен идти у человека разум, а какой же разум, если любовь, известно, затмевает его... Елена потянулась к Наташе, чтобы взять её руки в свои: - Дураки так говорят. Дураки, у которых вместо сердец сушёные сливы. Тёплые мягкие ладони Наташи аккуратно сжали пальчики Елены в ответ, и Наташа улыбнулась. Зелёные её глаза от ласковой улыбки заискрились, будто она смотрела на солнце. - Я помню, ты не любила их с самого детства. - Дураков или сушёные сливы?.. Наташа рассмеялась, и смеялась долго. Елена смеялась вслед, не понимая, отчего ей так весело - от смеха и счастья Наташи, или от собственного великого чувства. Они никак не могли успокоиться, а, когда затихли, нашли друг-друга очень близко - Елена обнимала голову Наташи у своей груди - но без былого смущения приняли это. Любовь стягивала и навсегда сшивала их души и словно даже тела в одно целое, как неумолимая сила, и нельзя было противиться. - Я благодарна, что с вами мне посчастливилось познать, как думается, настоящую любовь - пришедшую разом, не сомневающуюся, но смелую и добрую. Хвала богине, что вы ответили мне тем же, - проговорила Наташа; руки её крепко обнимали Елену за спину. Это было всё, что она обычно могла позволить себе с Еленой, как с невестой. - Я так счастлива с вами, милая моя. Милая, милая, милая... Она замолчала, но потом вновь восторженно прошептала: - Как же бьётся ваше сердце!.. Мне кажется, моё вырвется к нему сейчас же. Елена ничего не сказала, а только наклонилась к голове Наташи с долгим поцелуем в высокий лоб. Они замерли так и, кажется, не двигались вечность. Часы пробили одиннадцать. Поднялась горничная, чтоб убрать чай, потом внизу ходил, хлопая дверьми, старый дворник, но вскоре затих и он. Большой дом засыпал. Фанни ушла на свою лежанку, вновь сонно и сыто засопела там, иногда повизгивая и дёргая лапами, ловя кого-то во сне. Дождь совсем расшуршался по саду, предвещая долгую осеннюю непогоду, и, стуча, ходил по карнизам, будто заглядывая в окна, как припозднившийся гость, но никто не вспоминал о нём.⊱✿⊰
Свадьбу назначили лишь к середине декабря. Елена хотела раньше, хотела сейчас же, как Наташа попросила её руки. Матушка совсем не дала воли. На следующее за именинами утро она объявила, что с середины октября Наташе нужно будет ехать в Москву, покупать мебель, лошадей, столовое серебро и прочее, необходимое для начала счастливой семейной жизни; Елена же останется в деревне и займётся обустройством комнат, которые им, как молодым, теперь по праву отделялись в подобие квартиры со входом и столовой. Всё это было хорошо и основательно, но мысль о разлуке с Наташей, хоть и полной предсвадебных хлопот, казалась Елене невыносимой. Наташа же на все разговоры матушки лишь скромно соглашалась, ни разу не перечила, и тем весьма раздражала Елену, в голове которой зрела мысль о том, что, если бы Наташа настояла сыграть свадьбу раньше, матушка согласилась бы. Отчего же нельзя было сделать этого в октябрь - а потом уже вместе ехать в Москву?.. Вместо того Наташа до самого своего отъезда занималась пустяками: бродила с собакой или часами говорила с матушкой обо всём, кроме предстоящей женитьбы. В обращении её с Еленой, теперь невестой, тоже мало что изменилось. Наташа в своих годах оставалась невинной и в малом - поцелуях, и, кажется, совершенно не представляла возможным подобного до свадьбы. Они редко оставались наедине, а, если оставались, то в моменты прогулки или чая. Наташа ни разу не вошла в спальню Елены с вечера именин, а, если Елена сама заглядывала к ней, то находила комнату всегда убраной, а саму Наташу - одетой, читающей или пишущей у окна, и ни разу - в белье или халате. Наташа представлялась очень скромным и строгим в обиходе человеком, привыкшим к жизни в полевых лагерях, а подобное виделось Елене совсем невесёлым. Впрочем, Елена понимала, что с ней, как с женой, Наташе придётся оставить свою привычку к одиночеству, смягчиться. То же предстояло и Елене; здесь, в деревне, хозяйством управляла матушка, но что будет, когда они переедут в Москву?.. С Парижа Елена привыкла жить в городе в хороших мебелированных комнатах без кухарки и экономки, всегда имея возможность поехать на обед в ресторан или загородный клуб, и совершенно не задумываясь в этой холостой жизни о каждодневном быте, что сопутствует жизни иной, семейной. Теперь же придётся заниматься обиходом, смотреть за прислугой, принимать гостей, самим наносить визиты - и посреди всего этого мельтешения умудриться не устать друг от друга, как устают многие. Художества, составляющие основу жизни Елены, тоже должны были претерпеть изменения. Худшее из того, что знала Елена в юности - и отрицание чего, впрочем, так и осталось с ней, как дурная привычка - было облекание творческого порыва во время. Она много рисовала, но многое так и оставалось у неё неоконченным. И, если в годы учёбы эта лёгкость прощалась ей за плодовитость и свежесть таланта, то теперь, как думала Елена от всего горячего сердца, на неё за это же могли смотреть свысока. Она не была ранимой, но была гордой, и желала от себя большего труда и большего успеха. Достичь этого теперь можно было лишь одним способом: твёрдой самоорганизацией, воспитанием, и Елена надеялась, что пример Наташи, характер которой был уже зрел и твёрд, поможет ей в этом. Никогда ещё Елена не встречала кого-то, в ком сердце её не видело ни единого изъяна, и ради кого Елене и самой хотелось стать лучше, чище душой, честнее. Она, обладая неспокойным нравом, который в поздней юности совсем бывало брал верх над разумом, уже испытывала сладость телесной страсти ранее, но теперь с таким нетерпением ждала брака не от неё же. Елена желала свадьбы, как смело желают начала новой жизни со всеми её радостями и горестями, а Наташу представляла своим ангелом, и, верно, была права в этом ощущении великой истиной любви. Впрочем, мысль о свершенной грешности всё чаще посещала Елену; признание требовалось до свадьбы, но то, в каком виде оно должно было произойти, Елена не знала. Ей было боязно и стыдно говорить с Наташей - этой ясно и детски доброй Наташей - о былых страстях, когда-то казавшихся чуть ли не любовью, а теперь враз открывших всю свою пустую и пошлую суть. Елена желала дать прочитать дневник, но могла тем задеть скромную совесть своей будущей супруги, что, верно, никогда не решилась бы покуситься на свободу Елены таким образом. Время шло к отъезду Наташи в Москву, а Елена всё молчала, и, чем дальше, тем труднее ей было находиться на равных в осторожных милых ухаживаниях. Елене казалось, что она недостойна получать - и не достойна же дарить - подобное; что она грешна, слаба волей - и, в конце-концов, совершенно не подходит к подобной роли. Богиня, как же разочаруется в ней Наташа, когда всё узнает - поздно и неотвратимо, прямо на брачном ложе... Обман, обман! Вот с чего начнут они свою супружескую жизнь - по вине Елены... В день отъезда стояла ясная тёплая погода, какая приходит напоследок осенью неждано и к радости, но, как всякое прощание, предвещает грусть и тишину. Наташа должна была отправляться после обеда, и потому, напившись чаю, как взошло повыше солнце, все домашние собрались на прогулку. Маменька ушла искать грибы в облетевшие аллеи с гостящей орловской тёткой и двумя её сыновьями-гимназистами; Елена же была в плохом расположении духа, направленном на себя саму, и потому не замечала ничего вокруг. Наташа осталась с ней, но, верно, принимала такое настроение лишь насчёт предстоящей разлуки - и потому, не отпуская, держала Елену за руку, всё старалась заглянуть в глаза. Елена, желая одиночества, тяготилась этим. Ей хотелось, чтобы Наташа поскорее уехала, оставила её истомлённый переживаниями о счастье или несчастье будущей семейной жизни разум - а потом она не хотела оъезда совершенно, думая о том, как будет скучать и плакать в любовной тоске ни в чём неповинное сердце. Так они бродили по саду - Елена, уткнувшаяся взглядом лишь себе под ноги, и Наташа, следующая за ней тенью - пока не вышли к пруду. Там решено было покататься на лодке: Наташа предложила, стараясь развеять сумрачность прогулки, а Елена согласилась - больше бездумно, от желания, чтобы время до обеда прошло быстрее. Если раньше признание было необходимо ради совести, то теперь оно висело, как чёрная туча. Елена должна была говорить сейчас же - или молчать до дня свадьбы, и в каждом случае представлялось страшное: Наташа, смотрящая обижено, потеряно, потом - холодно, разочарованно... Весь пруд - старый, заросший - был усыпан золотым кленовым листом; узкая лодчонка, больше похожая на челнок, чем на хорошую прогулочную лодку, притаилась, крытая рогожей, у мостков. Отчалив, она плыла, недовольно поскрипывая и покачиваясь, будто только что разбуженая, оставляла за собой тёмный след в быстро затихающей блеклой ряби. Небо отражалось там безрадостное, предвещающее скорый снег. Наташа гребла, полностью, кажется, отдавшись размеренности, какой требовали вёсла от её тела; Елене, сидящей на носу, стало скучно и холодно от этого однообразного движения, этой непроглядной воды - и она отвернулась, бездумно скользя глазами по берегам. - Помните, мы с вами так уже катались, - вдруг сказала Наташа, и Елена вздрогнула от громкости её голоса, хотя, верно, это не было сказано громко. - Давным-давно... - Не помню, - солгала Елена, не обернувшись. - Как же? Ночью... Неужели не вспомните? Я помню так, будто это было вчера, а было это в то лето, когда молния два раза ударила в дуб с дуплом, ну? Елена подумала о своём шестнадцатом лете, о платьях с карсетами в розовых ленточках, которые она, дикарка, еще год назад ездящая босиком на лошадях без седла, тогда считала ужасными, неудобными, но которые всё же надевала для того, чтобы порадовать мать и чтобы невинно понравиться кажущейся очень взрослой и очень серьёзной Наташе; подумала о всей своей прочей неуклюжести, неловкости девочки, едва ставшей женщиной, о... - Ну какой же дуб с дуплом, Наталья, не говори о глупостях, - тогда с горечью сказала Елена. - Тебе уезжать, мы не увидимся месяц, а ты говоришь мне о... - О чём же мне говорить? Вы молчите с самого утра, будто я обидела вас, совершенно не понимаю... О чём? - Известно, о чём говорят невестам. О любви. - Я о ней и говорю!.. Подождите, послушайте же. Я тем летом была вами очарована... Елена обернулась так резко, что лодка покачнулась - а вместе с ней покачнулось и бледное растерянное лицо Наташи. - Не говори этого. - Елена... - Не говори. Не говори мне ничего подобного. Я не хочу слышать. - Почему?.. Мне думается, это - счастье, предначертание... - Если счастье - чего же ты не предложила брак тогда? В то лето, когда молния два раза ударила в дуб с дуплом, ну? Елена наконец почувствовала себя приятно: рассерженой и уверенной. На мгновение ей показалось, что она не должна направлять подобного на Наташу, но горячая гневная кровь хлынула к сердцу, к голове, и Елена под её напором более уже не могла себя сдерживать. - Это ты меня любила?.. Это я тебя любила! Да! Как безумная, как впервые узнавшая своё сердце... Но что я могла сделать, в чём я могла признаться, если не понимала? А ты!.. Ты кружила мне голову! Была интересна, была заботлива, ласкова, весела, а потом - бросила меня, влюблённую, расстеряную... - Нет-нет, я не бросала вас. Как же я могла бросить, если... - Бросила. Молчи. Бросила на произвол судьбы! А теперь... Елена замолчала и поняла, что Наташа, притихшая, не скажет ни слова против - и ей самой вдруг не захотелось уже гневаться, но в груди стояло тяжелое чувство. Она вновь отвернулась и закончила: - Теперь всё иначе. Наступило молчание, в котором Елена ясно слышала своё грохочующее сердце. - Я вас люблю, - наконец твёрдо сказала Наташа, но Елена ничего не ответила, делая вид, что заинтересовалась листьями в воде. - Я вас люблю, - повторила Наташа громче. - Ты так просто говоришь о любви... - Что же в ней сложного? Право. - Тебе, кажется, понадобилось восемь лет, чтобы разобраться. - Елена... - Не хочу сейчас ничего слышать об этом. Я была ребёнком, да, но после... Если ты была мной очарована - почему я, та, которая имеет полное право всё знать, ничего не ведала о чувствах, желанных и, верно, лишь крепнущих со временем. Об этом ты хотела мне с таким восторгом теперь рассказать? Оставь. Я бы женилась или вышла замуж - а ты бы всё смотрела и молчала, и обе мы остались бы несчастны. Елена взглянула на Наташу, и нашла ту совершенно расстерянной. Она сидела, опустив подбородок к груди, и, будто стараясь не заплакать, часто моргала блестящими потемневшими глазами. - Я любила тебя, и знание об ответной любви уберегло бы меня от ошибок, совершенных и теперь грызущих моё сердце, - тихо сказала Елена, - если ты невинна и чиста для брака, как того и требует богиня наша, то я... нет. Давно нет. Любишь ли ты меня настоящую - или любишь тот далёкий образ?.. Если его... что же, вот тебе правда. Елена более не могла смотреть на Наташу. Ей вдруг снова стало зябко от чёрной неподвижной воды, от тишины; она, более не чувствуя крошечным замершим сердцем ни радости, ни гнева, ни страха, ни отчаяния, закрыла лицо руками и поняла, как руки холодны. Наташа долго молчала, а потом лодка качнулась - и Елена вдруг почувствовала, как плечи и голову её дрожаще оглаживают. - Что же ты, моя милая Леночка, что же ты... Елена услышала сдавленный всхлип и поняла, что тот был рождён её собственным горлом. - Ничего, отстань, - проговорила она в ладони, но потом отняла их от лица и громко, как в детстве, зарыдала... Наташа тут же притянула Елену к себе, прижала к груди. - Я люблю тебя, люблю тебя, - зашептала она, но сбилась, и Елена поняла, что Наташа тоже плачет. - Не плачь, Наташенька, не плачь... Но Наташа только сильнее затряслась грудью. - Прости, прости, - бормотала она, целуя Елену в волосы, - прости... Всё я, я!.. Вини меня, но не вини себя, прошу. Ты чиста, как ангел... - Наташа, нет, замолчи... Наташа, я ужасна, грешна! - Пустое... Кто сказал тебе подобное, голубка? Ты - счастье. Всегда им была для меня - и всегда будешь. Знай, если бы я не успела, если бы ты обещалась другой - никогда я не полюбила бы вновь, никогда не взяла себе жены... Елена слышала, как бьётся под ухом сердце - любимое, честное - и не могла понять, не могла уже вспомнить, как боялась его, как гневалась на него... Теперь она могла лишь прижаться прямо туда, к груди над, поцелуем, лишь шептать этому сердцу: - Наташа, Наташа, я люблю тебя, люблю, люблю, люблю... Слышишь? Прости меня. Прости, я совершенно невыносима... - Нет, - оборвала Наташа, и Елена вдруг поняла, что, приподнятая за подбородок, смотрит прямо в зелёные ласковые глаза. - Ты чудесна. Моя невеста. Я однажды поклялась, что поцелую лишь ту, кого смогу назвать так... Елена на мгновение подумала, что, верно, заплаканное красное лицо её совсем не выглядит чудесным - но на следующий удар сердца мокрые от слёз губы тепло и мягко прижались к уголку рта Елены. - Ах, - вздохнула Елена, чувствуя, как разом вспухло в груди что-то большое и прекрасное, а потом, более не думая ни о чём на свете, поцеловала Наташу в ответ.⊱✿⊰
Наташа действительно совершенно не умела целоваться. Впрочем, обладая похвальной способностью к обучению, к обеду целовалась уже недурно. По мнению Елены, предстоящая разлука не шла на пользу учению, но Наташа обещала часто думать о полученных уроках, и Елена, за неимением иного, удовлетворилась подобным исходом. На обед подавали утку и пирожные, и потому под предлогом утки сидели нарочно долго. Но вот пробило три, заложили коляску до станции - и следовало уже ехать, чтоб не опаздать на поезд. - Проводить тебя, а? - шептала Елена Наташе в тёмной прихожей, не давая прохода и украдкой срывая поцелуй за поцелуем, пока матушка, не видя баловства, хлопотала во дворе. - Домчу тебя в секунду. Наташа улыбалась совершенно ошалело, блестя глазами. - Я же украду тебя, - говорила она, - ты не приедешь домой, поедешь со мной в Москву... Мы поженимся завтра же - и Мелина убьёт нас обеих... Имя матушки охлаждало пыл Елены - но ненадолго. Они так тщательно повязывали галстук Наташе, что Мелина сама поднялась до спален и весьма грозно застучала в стену зонтиком. Наконец к четырём Наташа - раскрасневшаяся, без галстука - сидела с чемоданом в коляске. Елена оглядела лошадей, а после, прощаясь, подошла под самое большое колесо. - Что же, будете скучать по своей невесте, Наталья Ольговна? - сказала она оттуда, вся растрёпанная, как от быстрого бега, алая по шекам; но тут же и засмеялась, показывая жемчужные зубы. - И буду, - ответила Наташа, старательно удерживая серьёзное лицо и тем создавая перед Мелиной, стоящей на крыльце, вид важного разговора, - она у меня красавица. - Ой ли... Всех-всех красивее? - Всех-всех. - Тогда не забудьте ей подарков к свадьбе... Сорочек ночных шёлковых штук двадцать. - Двадцать?.. Куда ж так много. - Так они на красавицах, знаете, рвутся быстро.
