Yelenat&Story

      Кто же не знает очарования утра юной поры лета, когда июнь дышит ещё майскими обильными дождями и пышной прохладой молодой листвы? Воздух чист, похож на голубую свежую воду; а с воздухом вместе и прочее всё прозрачно и умыто. Стоит благодатная тишина нарождающегося длинного дня. Полон день этот будет забот. Но пока только соловей с глубокой ночи поёт в садах и аллеях, как заведённый, и эхом за ним перекликаются кукушки. Жасминовые кусты, пришедшие на смену сирени, враз распустились перед самым рассветом - тайно от нескромного взгляда, и стоят теперь облаками, тут и там спустившимися к радостной земле. Богатые цветники выглядят не менее торжественно, ибо полны цветов, знающих лишь негу - обильную росу, бабочек и нежное солнце - и не ведающих ещё ни о ночных грозах, приходящих с холмов за рекой, ни о зное, ни о безжалостных садовниках, что вырвут недавние гордые бутоны с корнем, стоит лепесткам их осыпаться...       Такое утро не застанешь в городе, но насладишься им сполна в деревне или на дачах, расстроившихся с недавних пор, по примеру Москвы и Петербурга, вокруг даже самого захудалого городишки, и породивших особое пёстрое племя, а может - народ. Т.н. дачники - люди современные, и потому предпочитающие вставать и ложиться не ранее полудня и полуночи соответственно, а всё свободное ото сна время проводить за делами важными и необходимыми любому современному человеку, впрочем недалеко в делах этих отошедшему от презираемого пещерного предка. Имеется: собирательство по возрасту - хвороста, ягод, грибов, цветов, жуков, камушков; рыболовство - причём особым удовольствием считается с гордостью съесть костлявую, отдающую тиной рыбёшку, которой в другое время и кошка побрезгует; охота - с ружьём или, за неимением ружья, охота любовная, со свиданиями под луной и сонетками; наконец - живопись, музыка, изучение карт, плетение венков, разжигание костров, купание, лошади и собаки, ужины в кругу соплеменников, танцы и прочее многое по интересам или от скуки, но единообразно делающее человека человеком от самого начала человеческих его времён...       Наташа Романова в то лето на дачу под Кузьминками к тётушке княгине Востоковой приехала по приглашенью с одной целью - углубиться в написание диссертации; известно - ничего нет лучшего для ясного течения мысли, чем свежий летний воздух. Будучи с окончания гимназии безвыездной петербургской студенткой, Наташа не принадлежала к народцу дачников, и не знала ещё, что ни одно бумажное или учебное дело, если только это было не учебное дело особой важности, т.е. обучение написанию любовных писем, не признавалось действительно важным на территории дач. Потому, например, гимназисток и гимназистов оставляли в городе до окончания экзаменов - и только потом вывозили их, ошалевших от чернил и мела, к речкам и лесам, где они тут же превращались в дикарей, отрицавших подчас и человеческую речь, а алгебру и латинский язык - подавно.       Наташа уже была не в том возрасте, чтобы полностью отринуть цивилизацию - ей в зиму исполнилось двадцать шесть лет - однако некая дикая часть её, вспоминая деревенское босоногое детство своё в степной усадьбе матери, с радостью, к неожиданности Наташи, откликнулась на открывшуюся жизнь: яркую, полную приятных разнообразных вещей. Об университете - далёком теперь и физически, и мысленно - о диссертации, о желанной ранее учёной степени Наташа думала, как и полагается в моменты, полные настоящей жизни, мельком, когда оставалась одна. Подобное пренебрежение к обучению своему не было Наташе свойственно и в более нежные лета, но теперь казалось естественным. Впрочем, одиночества, необходимого для обычных раздумий, часто не случалось даже во снах: и там являлось прекрасное отражение настоящей дневной женщины. Бедное очарованное сердце Наташи томилось в сладком плену, не желая уже и капли былой размеренной свободы. Да и какая свобода нужна была этому сердцу, если всё оно, пылая, лежало на алтаре первой истиной любви - алтаре великом и неизменном от начала времён.       Сонм чувств, испытанный Наташей, окажется знаком всякому влюблённому, однако лучше всего опишет его дневник Наташи же, что до того с десяток лет велся изо дня в день безукоризненно и имел в себе великое множество записанных точных знаний, а теперь представлял на страницах своих чернильные головки всё с одним вздёрнутым носиком, кляксы, превращённые в завитушки, засушенные цветы, но главное - бережно собранные тут и там забытые клочки бумаги, на которых простым или цветным карандашом угадывались пространные пейзажи разнообразного содержания. Изредка клочки эти имели две известные аккуратные буковки в нижнем правом уголке: Е.Б.

***

      Наташа, хоть и просидела до ночи с Еленой и подругами её в беседке за дачным театром, встала рано. Все домашние на даче спали. Наташа, не чувствуя и капли сонливости в чудесное утро, прошлась до реки, искупалась, затем выпила в буфете две чашки кофею со сливками. К девяти, когда на даче княгини Мелины Марьевны подавали чай, Наташа вернулась. Она думала появиться на веранде лишь ради привычного утреннего приветствия тётушке, но, вбежав по ступеням в белую высокую дачу и отдёрнув кружевной занавес, каким от насекомых затягивали веранду, обнаружила за накрытым чайным столиком одну Елену, очень милую, простоволосую, румяную от умывания - и в тот же миг мысли, по обыкновению от присутствия Елены, покинули голову Наташи.       Елена, не замечая застывшей фигуры, как задумавшись потянулась и повела плечами, отчего маленькая её грудь обрисовалась под голубой сорочкой: одно плавное движение, действующее на Наташу гипнотически, точно движение кошки на мышь. - Доброго утра, княжна, - проговорила Наташа и услышала собственный тихий голос со стороны.       Елена встрепенулась: - Ах, Наталья, вы вернулись... Каждое утро бродите.       Бледные ещё со сна большие глаза взглянули на Наташу с радостью, а затем Елена улыбнулась, поднялась из-за стола - и вдруг вся очутилась у носа Наташи, совершив сильное порывистое движение, обычное для её молодого тела и выдающее нетерпеливость. Нетерпеливость эта была приятна Наташе, потому как она чувствовала подобное же; мягкие губы коснулись щеки Наташи, и тогда Наташа не смогла отказать себе в соблазне обнять Елену за талию. Елена в ответ подхватила Наташу под локти, и они, сами не замечая, замерли так...       Но вот легкие шаги послышались из распахнутой на веранду залы дачи. Елена тут же высвободилась и, быстро отойдя к вазе с цветами, заинтересованно принялась перебирать те, а Наташа, ещё ощущающая в руках призрачное тепло женского тела, почувствовала, что краснеет лицом, как пойманный с поличным воришка. Поцелуй разгорался особенно предательски. - Прекрасного утра, мои дорогие! - возвестила о своём явлении княгиня Мелина Марьевна Востокова. - Надеюсь, спали все прекрасно - даже с тем, что гуляли после часа ночи...       На этих словах княгиня обратилась черноволосой аккуратной головой к Елене, и стала очень похожа на внимательную птицу. Однако Елена, хоть и тоже чуть розовела щеками, но совершенно будто рассеяно оторвалась от цветов, а затем обернулась к Наташе: - Мама, Наталья меня не слушает, но хоть ты скажи ей, что пить по утрам столько крепкого кофе в буфете вредно, - сказала она по-французски. - Эта петербургская привычка приводит лишь к учащенному биению сердца и излишней красноте лица. Особенно же летом.       Мелина Марьевна с беззлобной усмешкой подняла бровь. Наташа сделалась пунцовой, поняв, что княгиня и её внимательно смерила с головы до пят.       "От кофе ли действительно - или от дочери моей? - то сердечное волнение и кровь, бросившаяся в лицо?.." - так и говорил этот взгляд.       Впрочем, Мелина Марьевна не желала мучить Наташу. - Вредная привычка есть и у нынешних московских девиц. Ослушиваться матерей, волновать их ночными вылазками. Уж лучше пили бы девицы эти кофей по утрам, - возразила она. - Маменька, право. Вылазки. Мне давно не шестнадцать. - Избави меня богиня от твоих шестнадцати. В скольких ты влюбилась в то лето в Крыму? Княгиня Мышкина ходила ко мне, как к сватье, пока вы ворковали с тем другим, похожим на рыжего кота нашей тогдашней кухарки...       Елена сердито выдернула из букета и смяла подвядшую розу. Кончик её носа покраснел, а за ним покраснели часто брызнутые золотистые веснушки. Но, хоть взгляд Елены, брошенный на мать, вышел несколько резким, всё же обычная нежная весёлость, с какой она обращалась с матерью, сохранялась в нём. Наташа нашла это очень милым. - Молчу-молчу, не смотри ты так, - сказала Мелина Марьевна так же с великой нежностью. - Уж пошла гроза в прабабку... - Хорошо, если необходим, маменька, доклад, как в твоей канцелярии, то вот он: мы встретились с Островской - помнишь, училась со мной в художественном классе? - и Дрягиной, женой её. Они были тут проездом в имение Дрягиной, и сегодня должны уехать, а встретиться надо было, потому как я обещала ранее... И Наталья тоже ходила с нами. Вот пусть и скажет, что это была за прогулка.       Две пары глаз, имеющих одно схожее необъяснимое выражение, взглянули на Наташу. - Прелестная прогулка, - Наташа хотела в подтверждение слов кивнуть нарочито беззаботно, но вместо того вдруг качнулась всем телом, как китайский болванчик; вся грация и ловкость покидали Наташу, стоило Елене очутиться рядом - и стоило Наташе вспомнить о чувстве, испытываемом к Елене. - Прелестная, - повторила Наташа и поняла, что ничего, в самом деле, не помнила из вечера, кроме таинственно мерцающих в темноте глаз Елены и стука собственного обомлевшего от глаз этих сердца.       Вероятно, Наташа громко думала. Княгиня вновь ласково усмехнулась и вновь с птичьей проницательностью оборотилась к дочери, однако Елена, заалевшая, как розы, которыми она занималась, головы не подняла. Лишь крошечная улыбка тронула её губы - будто она не хотела или не могла сдержать тайной своей внутренней радости.

***

      Стопка писчей бумаги лежала перед Наташей. Ещё с час назад написала она новым скрипучим пером на верхнем листе:

ДИССЕРТАЦИЯ НА ТЕМУ,

и более того не писала ничего.       "Я люблю её, люблю, люблю", - думала и думала Наташа, уперев невидящий взгляд вглубь сада. - Люблю, люблю, люблю... - беззвучно вторили мыслям губы.       Наташа сидела на балконе своей комнаты. Как и всё в даче княгини Востоковой, балкон был премилый: с резными перилами, качелями и скамеечкой, просторный, укрытый от посторонних глаз молодым виноградом, но от винограда полный не сырой тени, а розоватого солнечного кружева; место, идеальное для чтения, неспешного полуденного разговора или спокойной работы. Еще несколько пустующих пока гостевых комнат имели выход на этот балкон, а далее, за углом этажа, он соединялся узеньким переходиком, скрытым особенно густой порослью винограда, с балконом хозяйским.       Из этого перехода вдруг и выглянуло к Наташе любопытное лицо Елены, сразу однако скрывшееся. Наташа, сидящая боком у стола, не заметила того. Елена же, чуть погодя, выглянула вновь - уже осторожнее, наблюдая жёлтыми любопытными глазами: так вырастает в тенях джунглей ягуар, заметивший беспечную добычу... - Богиня, что за необыкновенное чувство ты мне послала!.. - шептала Наташа, не слыша собственных слов, но чувствуя их сердцем.       Легкий ветерок гулял в дачных садах: ярко-зелёные листы яблонь показывали серебряные свои рубашечки, а из-под них - наливающиеся плоды, покуда крошечные. Невозможным было представить, как из этих горько-кислых кулачков уже к июлю явятся первые сладкие и белые яблоки. Впрочем, невозможным было представить и то, что совсем недавно все деревья эти стояли прозрачные, убранные цветами, точно свадебным нарядом, и лёгкий, ещё пахнущий снегом туман серебрился в лунном свете меж их стволов. Долго-долго тянется зима, но как мгновенна - и тем чудесна! - весна, и как полно, благостно следующее за весной пышное лето.       Так Наташа знала Елену ребёнком, но теперь не могла представить образ ребёнка того совершенно в умной и красивой молодой женщине. Ничего не осталось в Елене от былой молочной зелени: ни угловатости тела, ни поспешности мыслей; всё в ней стало цельно и хорошо, но не замерло, достигнув некоторого идеала, а беспрестанно продолжало развиваться - особенно же в значении умственном.       Рука протянулась из-за плеча Наташи и положила на стопку бумаги большой цветок жасмина. - Диссертация на тему жасмина, - проговорила Елена, появляясь уже целиком перед Наташей.       Елена была одета, как всегда одевалась днём, если собиралась рисовать этюды или бродить: в лёгкий костюм для верховой езды, состоящий из брюк, блузы, жилетки и шляпы - всё одного цвета полевого муравья, т.е. выгоревшего горчичного. Цвет этот очень шёл к глазам Елены, особенно же, если на шею повязывала она шёлковый зелёный шарф. - Я отправляюсь теперь вёрст за десять к Чёрному озеру, - Елена оперлась о перила и будто случайным жестом перекинула через плечо на грудь толстую пшеничную косу, перевитую красной лентой.       Наташа, замершая с момента возложения на учёные письмена благодати в виде цветка, всё же помнила пока, что благоносная и добрая муза её случайно не делала ничего, что касалось сердца Наташи. Не будучи соблазнительницей, но являясь победительницей, муза достойно властвовала над поднесённым ей сердцем - и оттого имела полное право на некоторую сладчайшую жестокость, ибо жестокость та была не мукой, а счастьем. - Поеду верхом до Чёрного озера, - повторила Елена, - хотела и тебя позвать с собой, но ты, верно, занята.       Обе они - и Наташа, и Елена - посмотрели на лист с единственной строчкой на нём. Жасмин всё ещё оставался там же. Наташа знала, что заложит его в страницы дневника, как всех предшественников. - Нужно наконец поработать. Я должна была бы закончить с первой частью... - Если нужна помощь, - быстро проговорила Елена, - ты только скажи. Я могу чисто переписывать. У меня хороший почерк. - Я бы не посмела просить о подобном неблагодарном деле. Что может быть скучнее в летний день, чем корпеть над бумагой и чернилами? Беги! Беги отсюда прочь в долины, где всё танцует: прозрачная вода, цветок и солнца луч...       Наташа легко улыбнулась и ждала, что Елена так же улыбнётся в ответ, но по лицу Елены пробежала вдруг тучка. - Мне с тобой никогда не бывает скучно, - тихо сказала Елена, пряча глаза. - Если бы ты попросила, - продолжала она немного погодя, - я бы осталась, согласная на любое занятие, лишь бы рядом...       Елена застыдилась, всё же с вниманием глянув на Наташу. Наташа под этим взглядом поднялась со своего места и, не имея возможности к дальнейшему движению, застыла так. Сердце её гремело в груди, требуя признания, какое ранее уже звучало среди свидетелей: солнечных лучей, птичьего пересвиста, случайной пчелы, однако теперь губы Наташи оказались будто склеенными. Безмолвно протянула она руки к Елене. Елена, с готовностью оттолкнувшись от перил, потянулась в ответ; радостная смелость наконец вспыхнула в её глазах, стоило пальцам их соприкоснуться... Так и застыли они по разные стороны стола, держась за руки прямо над цветком жасмина, улыбаясь друг-другу теми улыбками, какими счастливые влюблённые могут говорить без слов - и простояли бы, верно, вечность, обратившись статуями, если б зов Мелины Марьевны не донесся вдруг из комнат Наташи: - Натали, ты тут, дорогая моя?       Глаза Елены, до того полные любовного томления, расширились от испуга, вызванного скорее неожиданностью появления матери, чем каким-либо страхом перед ней: так же всегда расширялись у неё глаза, когда в детстве она бывала поймана за шалостью. - Маменька строго-настрого запретила отвлекать тебя от работы, - проговорила Елена одними губами и метнулась было к переходику с балкона, но, оценив силы и время, нырнула за балконную портьеру.        И точно. Мелина Марьевна вступила на балкон в ту же секунду, одетая в белое платье с любимой своей летней шалью, по чёрно-белому рисунку всегда напоминающей Наташе шубку муравьеда. - Ах, так и знала, что найду тебя здесь, - улыбнулась княгиня. - Знаю-знаю, как ты занята, но, прошу, удели мне немного драгоценного времени. Нужно поговорить серьезно, пока неугомонный предмет последующего нашего разговора отсутствует.

***

      Мелина Марьевна хотела было пройтись вдоль балкона, но Наташа одним большим шагом преградила ей путь и, взяв под руку, увлекла к качелям, подальше от известной портьеры. - Или, впрочем, можем спуститься в сад, - бодро сказала Наташа. - Ах, я только оттуда. В тени комары, - княгиня не села на качели, а отошла к перилам и хотела, верно, всё же совершить свой проход.       Наташа вновь оказалась у её локтя. - Тогда покачаемся, тётушка...       Теперь уже усадив Мелину Марьевну на скамеечку качелей, Наташа села следом и оттолкнулась пятками. Мелина ничего не сказала, но посмотрела подозрительно. Наташа беспечно улыбнулась. В молчании они, покачиваясь, и провели несколько минут, обе словно задумавшись. - Что же, - произнесла наконец княгиня, - я действительно хочу быть кратка, однако же я - мать, а может ли мать быть кратка в том, что касается любимых детей? Потому извини меня, выслушай до конца, Наташа, не перебивая, ведь и тебя я люблю, как собственное дитя. Ты знаешь то... Видела бы наша Олечка, какой умной, славной и красивой выросла дочь её!       Упоминание матери - в особенности же такое ласковое, каким всегда оно выходило у Мелины Марьевны - каждый раз кротко и умильно сжимало сердце Наташи. Давно уже материнский образ не вставал перед ней изображением реально существовавшей женщины, потому как не было Наташе и десяти, когда Ольга Еленовна Романова умерла от случайной болезни. Шорохи платья, запахи сирени и чистоты, тёплые руки, мягкий голос - не более того осталось в памяти Наташи, вытесненное многим и многим последующим. Образ матери обратился образом сияющего ангела, приходящего к Наташе в радостных снах, ангела, которому она молилась и которого благодарила: ровно в счастье и в горести. - Ольга бы гордилась такой дочерью, - продолжала Мелина. - Помню, как везла экзаменоваться тебя из Орла в московскую гимназию, а уж глядь - идёшь на учёную степень. Жаль, конечно, что выбрала ты для того Петербург, не Москву, однако и Елене в осень представляться там же в Академии Художеств. Каждому птенцу однажды покинуть гнездо, чтобы свить своё - по собственным понятиям и убеждениям.       Мелина Марьевна мягко значительно улыбнулась, и Наташа всем затрепетавшим сердцем вдруг поняла эту улыбку, но промолвить ничего не посмела, обмершая перед тем, что, верно, должно было быть сказано дальше... - Обе вы для меня любимые, а любящему материнскому сердцу многое дано знать. Вижу я, как обращаешься ты, Наташенька, с Еленой - и как обращается она с тобой. Чувства эти молоды и чудесны. А более того понимаю я родную дочь, потому как склад характера она взяла и от меня тоже, и могу сказать, что ни с кем ещё не была она подобной. Очаровывала, играла - не любила. Но то простительно юному горячему сердцу... Теперь же Елена любит, Наташа. Любит, слышишь?       Наташа сидела, краснея и бледнея. Волоски на затылке шевелились у неё от чувства, подобного страху и восторгу одновременно: Елена тоже всё-всё слышала!.. Наташе хотелось оборвать Мелину Марьевну, предупредить её - и не хотелось того совершенно. Что-то прекрасное свершалось прямо в это мгновение; Наташа не могла противиться. Судьба её была чудесно предрешена.       Мелина Марьевна взяла Наташу за руку, легонько ту сжала. - Сообщаю же следующее тебе как старшей и, надеюсь, как достаточно рассудительной, - вкрадчиво сказала княгиня. - Не посчитай меня свахой, но со всякой точки зрения прекрасно будет, если к августу вы с Еленочкой обженитесь...       Можно было поклясться, что за одной из дальних балконных портьер раздался грохот, визг, стон - одновременно.       "Сes chats sont complètement insolents et chassent où ils veulent", - подумала Мелина Марьевна.

***

      Как упомяналось, Наташа осиротела рано, и потому взята была княгиней Востоковой, близкой подругой матери, на воспитание. Елена Белова же, единственная поздняя дочь княгини, носящая фамилию славной прабабки-генеральши, в то время едва имела пять годов отроду; в нежном возрасте Елена мало запомнилась Наташе, хоть и провели они два года до гимназического пансиона Наташи в деревне, имея общих учителей и некоторые общие занятия.       Осознанные впечатления об Елене, как о личности, хоть и детской, Наташа составила много позже. К десяти годам Елена довольно развилась умственно, и была ребёнком добрым, хоть и несколько шаловливым. Наташа не звала Елену сестрой, потому как Мелина Марьевна того от неё не ждала. Елена имела для Наташи значение дружеское - но не равное, какое случается с одногодками, а снисходительное и заботливое, какое у старших ласковых детей бывает к приятным им младшим; да и Елена с наставления матери всё более видела в спокойной, любознательной Наташе пример в учении - во всяком случае до собственных шестнадцати...       Так росли они, являясь частью одного крепкого дома и оттого зная и помня друг о друге, однако интересы их не были схожи. В известное время Наташа, поступив на естественный факультет, уехала в Петербург, и студенческая бурная жизнь поглотила её так, что и к любимой тётушке являлась она на поклон не чаще двух раз в год. Лишь раз, после выпуска, целый месяц провела Наташа с Мелиной Марьевной на кавказских водах. Елены с ними не было: она ходила на курсы художеств и всё лето напролёт занималась в пейзажных мастерских.       Встреча их совершилась по возвращению с вод в августе, в Москве - и то был первый раз, когда Наташа взглянула на Елену иначе: Елене уж пошёл восемнадцатый год, и чувствовалось в ней больше женского, чем девичьего. Из-за того ли, что имелось у них множество детских воспоминаний, или оттого, что обе были молоды и легки, хоть и различны, но в считанные дни характеры и мысли их сошлись. Елена теперь стала равной Наташе - а в чём-то, в крошечных хитростях, которыми Елена владела необъяснимо, как волшебница, Наташа оказалась покорена. И незнакомая сладкая покорность та, первый вестник большой любви, была для Наташи желанна.       Затем прошли зима, лето и вторая зима, в которые велась переписка - более дружеская, чем любовная, и всё же полная сердечной взаимности и доверия. Наташа стала чаще приезжать в Москву, а Мелина Марьевна до чего не любила Петербург, но и она поддавалась горячим уговорам Елены: тогда Наташе, уже преподававшей в университете и заведшей свою хорошую квартиру, наносился ответный долгий визит. И что это было за время!.. Во вторую зиму гости пожаловали в Петербург к Сочельнику; как же чудесны были театральные вечера, походы на каток и катания на санях, ёлки, гости, а главное - великое осознанное чувство и первый его случайный весёлый поцелуй...       "Я люблю", - понимала Наташа каждый раз, когда мысли её обращались к Елене, и всё же о признании она думать не смела.       Могла ли Елена - прекрасное, идеальное создание - любить Наташу в ответ? Внимательный читатель ответит без сомнения - могла, могла, могла!.. Однако Наташе суждено было узнать о том не ранее памятного лета на кузьминской даче, перед отъездом на которую Наташа дала себе твёрдое слово вернуться обратно с диссертацией - однако же вернулась она в Петербург с женой.

***

      После ухода Мелины Марьевны Наташа ещё с несколько мгновений оставалась неподвижной, как оцепеневшей, но вдруг вскочила с качелей и бросилась к портьере. Руки высунулись оттуда ей навстречу, схватили за плечи, с силой к себе потянули. - Наташенька! - утробно взрыкнуло нечто ртом Елены: желтоглазое, горячее, жадное; однако, стоило Наташе поддаться ему, с готовностью шагнуть в его звериные объятия - тут же оно и скрылось, вновь обратившись в молодую человеческую женщину...       Наташа не успела опомниться, а Елена уже беспорядочно исцеловывала её по подбородку, щекам, глазам. Наконец тёплые губы коснулись губ Наташи - но и там они не замерли надолго, нырнули ниже, и Наташа вдруг почувствовала влажные, мягкие касания их на шее. - Наташенька... - теперь Елена шептала едва слышно, будто умоляя о чём-то.       Наташа с ясностью и смелостью поняла невысказанную просьбу. Она ласково взяла Елену за подбородок, и Елена сейчас же без сомнения поддалась, посмотрела на Наташу - разгоревшаяся, дышащая тяжело. Вновь будто зверь какой - любящий, приручённый, тянущийся - мелькнул в почерневших её глазах. - Я люблю тебя, - сказала Наташа тихо, но твёрдо этому зверю и этой женщине. - Давно уже должно мне сказать о своей любви, право.       Тогда Елена снова поцеловала Наташу: осторожно, едва касаясь губами губ, и, спрятав затем лицо, с небольшой смущённой запинкой проговорила: - И я люблю тебя... давно.       Обе они вдруг рассмеялись в объятиях друг-друга - такое великое и единое счастье наполнило их в любовном крошечном мирке, состоящем из балконного угла, что невозможно было передать то счастье более ничем, кроме беззаботного смеха. - Ку-ку, - вздохнула в садах дремотно разомлевшая от полуденного солнца кукушка. - Сколько накукует - через столько дней поженимся, - сказала Елена самым своим заговорщическим тоном и глаза её блеснули.       Наташе захотелось ещё сильнее прижать Елену к груди - это было сладкое, требовательное желание, усиливающееся тем более от того, что Елена и сама ласково льнула... - Ку-ку, - единожды повторила кукушка сонный свой вздох и замолкла.