Класс D-3: Отступники

До отвращения красивое, знакомое лицо, которое я желала любыми способами стереть из памяти, стало все чаще появляться перед глазами. Себастьян смотрел дерзко, бесстрашно, так нагло, что сводило скулы, когда я крепко сжимала челюсти. Меня трясло от злости, когда он раз за разом оказывался рядом со мной, заискивающе заглядывал в мои полные ненависти глаза, и шептал что-то неразборчивое, что-то, что я, определенно, не хотела слышать. Я то и дело бросала взгляд на его грудь — на шрам около сердца, скрытый под одеждой. Я знала, что он там, потому что своими руками оставила этот страшный ожог. След, который до конца жизни будет напоминать ему обо мне. Одна мысль о том, что он никогда не забудет мое лицо, ощущение моей руки и раскаленной огнем кожи на своей груди, удовлетворяла меня сполна. Сдержать ухмылку было сложно, но я и не пыталась. Вокруг было темно, будто бы вечная ночь опустилась на землю. Я видела перед собой лишь призрака прошлого — Себастьяна, и кусок скалы, на краю которой стояла. А позади был кромешный мрак и бесконечное падение. Я чувствовала панический страх, ощущая, как крошится под ногами камень, когда я переминаюсь с ноги на ногу. Голые ступни были в крови, ледяной ветер своими порывами заставлял кожу покрываться мурашками, а аура Себастьяна, давящая на грудь, вызывала приступ тошноты. Я сглотнула, ощутив удушающее чувство страха, — дальше отступать некуда. Я знала, что будет дальше, но от этого было не легче. Даже переживая это каждую ночь раз за разом, я не могла привыкнуть. Потому что больно, как в первый раз. Себастьян все приближался ко мне — я внимательно следила за ним, не двигаясь. Бежать было некуда. Нужно взглянуть ему в лицо — все равно итог будет таким же. Я все равно упаду в пропасть. — Тари, — позвал он. Его мелодичный, слегка хрипловатый голос, будоражащий все внутренности, в этой ужасной темноте и тишине звучал слишком громко, будто бы отовсюду, и от него было не спастись. — Не убегай от меня, Тари. Мы все переживем. Вместе. Я обещаю. Последняя фраза прозвучала, как звон разбитого стекла. Пустой звук, после которого знаешь, что увидишь лишь осколки от бокала или вазы. Именно так звучало мое сердце в тот момент, когда он оставил меня. Молодое, еще ранимое сердце, у которого, к сожалению, уже была глубокая трещина от потери родного человека. Оно уже знало, как жесток окружающий мир, но надежда все еще теплилась где-то глубоко. Впрочем, после смерти она угасла. Себастьян приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки. Его лицо было дружелюбным, добрым, и старые воспоминания начали всплывать в голове, нежные слова поддержки шелестели над ухом со всех сторон, и с каждым разом я слышала все яснее то лицемерие, которое так успешно скрывалось за ласковым тоном. Едва ли я тогда, будучи еще совсем неопытной, маленькой девочкой, могла рассмотреть в нем двуличного ублюдка. Сейчас, оглядываясь назад, я поняла, как была слепа. В каждом его жесте, взгляде и слове сквозило презрение, злобное удовлетворение от того, как легко было манипулировать мной. Он протянул руку, я вздрогнула, но не двинулась с места — было некуда. Ощущать его прохладные, жесткие пальцы на своей щеке было противно до дрожи, но я упрямо смотрела ему в глаза. В холодные, безразличные и жестокие глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он равнодушно. Я больше ему не верила. Себастьян провел пальцами по моему носу, по линии губ, спустился к подбородку. Усмехнулся, обхватив пальцами мою шею. Сжал — несильно, но ощутимо. Я бесстрастно смотрела на его лицо, совсем не поменявшее выражение. — Я же люблю тебя, Тари, — повторил Себастьян и силой толкнул меня в пропасть. Я зажмурилась, падая в объятия бесконечной темноты — холодной и одинокой. Я кричала внутри себя, но вслух не издала ни звука. Потому что тьма поглотила бы его, не оставив и следа. Но падение резко закончилось. Я резко распахнула глаза, когда ударилась о камень, и разлепила губы, будто бы с них мог сорваться пронзительный вопль боли. На секунду мне показалось, что из меня выбило дух, но все резко прошло, будто бы ничего не было — ни падения, ни удара. Словно я так и лежала здесь целый день, а может, месяц или год. Перевернувшись, я судорожно вздохнула, чувствуя призрачные отголоски боли от падения, и сцепила зубы. Отчаяние накрыло волной, на глаза навернулись слезы. Я не могу очнуться от этого сна, даже разбившись о скалу. Никакой крик не даст мне проснуться. Я не хочу здесь быть, не хочу снова переживать это. Звонкий звук раздался рядом со мной. Я резко повернула голову и, словно завороженная, наблюдала, как сверху, прямо из темноты, падают золотые монеты, украшения и прочие предметы из драгоценного металла. Они издавали пронзительный, очень громкий звук, когда соприкасались с землей и друг с другом, и каждый раз он отдавался у меня внутри эхом. Руки, против моей воли тянулись к золоту, загребущие и жадные. «Хочу забрать это все!» Драгоценности сверкали так призывно. Я резко отдернула руки, придя в себя. Мне это не нужно. Я была воровкой не потому что желала этого, у меня не было выбора. Я спасала своих близких от голода. Я не буду корить себя за все, что совершала. В конце концов, я никого не убила. Я забирала у богачей то, чего у них было в избытке, а не обворовывала бедных, не оставляя им шанса на выживание. Моей вины здесь нет. Я отпустила это. Жаль, что прошлое до сих отзывается болью на сердце только из-за Себастьяна. Золото исчезло, я медленно поднялась и отряхнулась. Верно. Ты оказался прав, Артур. Когда отпускаешь прошлое, на душе становится легче. Я много раз проходила через это в этих снах, и теперь уяснила. Моей вины здесь нет. Но я не могу простить его. Из-за него все прошлые воспоминания, которые уже померкли, вспыхивают ярко и тревожат уже почти зажившие раны, которые я создала сама, копаясь в самой себе и выискивая изъяны. Я никогда не смогу забыть о ране, которую мне нанес Себастьян. Она слишком глубока и все чаще кровоточит. Из-за нее я, возможно, не смогу до конца принять себя и найти душевную гармонию. Также, как и игнорировать боль, которую оставил… Мягкие шаги, едва слышные, словно он плывет по воздуху. — Лукас, — прошептала я, оборачиваясь к нему. Голос дрогнул, ноги налились свинцом. Земля позади трескалась, снова падая в пропасть. Я оказалась на краю. Опять. Даже в темноте его золотые волнистые волосы сияли, как при свете солнца, глаза, полные тепла и искренней любви смотрели прямо и уверенно. Его чувства были искренними и почему-то от этого мне еще больнее принять тот факт, что он оставил меня. Его любовь не была настолько сильной, чтобы он мог выбрать меня. Я сжала губы, когда Дигнита подошел ближе. Даже во сне я чувствовала до боли знакомый аромат его одеколона, потому что в реальности хорошо помнила этот запах. Сердце дрогнуло, обливаясь кровью. Как бы то ни было, я все еще любила его. В моем сердце всегда будет место для него, кем бы он ни был. Лукас протянул руки и крепко прижал меня к себе. Я опешила. Этот сон… отличается от всех остальных. Он прежде никогда не обнимал меня. Дрожащие руки обняли его, я прижалась щекой к его плечу, чувствуя родное тепло, и меня захлестнули эмоции. Я подавляла все чувства к нему уже несколько месяцев, успокаивала щемящее сердце, но сейчас, ощущая его присутствие, прижимаясь к нему, в этом слишком реалистичном сне, я не способна сдержать себя. Я громко зарыдала, буквально вжимаясь в него, желая раствориться в нем. Теплая ладонь Лукаса прошлась по моим волосам, пальцы запутались в черно-белых прядях, и я кожей ощутила его ласковую улыбку. Он коснулся губами моих волос, и в этом нежном жесте было столько любви, столько невысказанных чувств. Я всхлипнула, новая волна рыданий накатила на меня. Крепко сжимая его рубашку, я желала только одного — чтобы этот жестокий сон никогда не заканчивался. Я была готова застрять в нем на долгие годы, лишь бы остаться с ним подольше. Я услышала его вздох и в страхе прижалась к нему еще сильнее. Молчи! Не говори ничего! Потому что как только ты скажешь это, я снова упаду. — Я люблю тебя, Кантарина Ноэлли… Это так жестоко, Лукас. Мне не было больно, не было страшно, не было обидно, когда он отстранил меня от себя и бросил в обрыв, провожая ласковым, полным любви взглядом. Но, черт возьми, как же это было жестоко! На щеках еще не застыли слезы, но я перестала плакать. Летела в полной темноте, смотря на то место, где еще секунду назад был обрыв. Исчез. Все исчезло. И запах Лукаса растворился во мраке, также, как и его образ. Только два голоса, равнодушных и одновременно ласковых, звучали со всех сторон, повторяя одну и ту же фразу каждую секунду. «Я же люблю тебя, Тари». «Я люблю тебя, Кантарина Ноэлли». «Люблю тебя…» «Люблю…» Я громко закричала, не желая их больше слушать, и резко очнулась от кошмара в своей постели. Из окна лился яркий свет солнца… Мимо моей головы со свистом пронеслась маленькая пуля и с громким звуком врезалась в мишень, находящуюся в семи метрах от меня. Этот звук эхом отскочил от стен и скрылся где-то в углу под потолком. Я медленно подняла голову, ошарашенно посмотрев на Артура, стоящего передо мной и крутящего в руках револьвер. — Ты что, совсем с ума сошел? — завопила я, хватаясь за ухо, потом за висок, а после за щеку. Фантомная боль исчезла, когда я не нащупала на себе повреждений. — Ты мне чуть мозги не вышиб! Ледяной ветер грубо толкнул меня в спину, Лейц даже не дрогнул. — Нечего там вышибать, — махнул рукой Артур, не обращая внимания на мою злость. — Это тебе урок. Прекрати витать в облаках. Что с тобой, Кантарина? Вторую неделю ходишь, как зомби. Глаза красные, думаешь о чем-то своем, не можешь сосредоточиться. Все хуже и хуже! Едва сдерживая холодную ярость, я схватила с маленького металлического столика заряженный револьвер, повернула голову, вскинула руку и окинула быстрым взглядом пять мишеней человеческой формы. Пять выстрелов в голову — идеальное попадание по целям. Громкие хлопки оглушили меня, мне даже показалось, что их могли услышать на поверхности — на арене, под которой находился зал для стрельбы. — Еще хоть слово скажешь о том, что я не могу сосредоточиться, я тебя пристрелю, — холодно сказала я, бросая оружие обратно на столик. Артур, удивленный и довольный, посмотрел на мишени, оценил мое мастерство и присвистнул. — Значит, тебя нужно разозлить, чтобы получить такой результат, — задумчиво протянул он, оглядывая меня с ног до головы. — В обычном полусонном, — он подчеркнул это слово, — состоянии ты попадаешь только в три из пяти. Хотя это все равно лучше, чем я ожидал. Даже недосып не способен заставить твою руку дрожать. — Пошел ты, Лейц, — прошипела я, подхватила свою сумку и, громко, сердито топая, направилась к железной двери, за которой скрывалась узкая лестница, ведущая к люку на поверхность. — Завтра в то же время, Кантарина, — приказным тоном сказал Артур, когда я уже перешагнула порог. Я с силой захлопнула дверь. Безумный ублюдок! — То, что ты хорошо стреляешь, еще не означает, что можешь использовать оружие, как игрушку, — пробурчала я, быстро поднимаясь по металлической лестнице, скрипящей под моими ногами, как старые петли двери. Я проворно выскочила из люка, с мстительным удовольствием захлопнула его, перед этим проверив, выберется ли Лейц наружу, и со спокойной душой ушла. Я бы с радостью перекрыла этому безумному дураку выход, но у меня, в отличие от него, была совесть. Обогнув арену, я вышла на вымощенную камнем дорожку и, не торопясь, направилась в сторону академии. Уроки должны были начаться только через полтора часа, как раз за это время я дойду до здания пешком. Я нервничала: ладони слегка подрагивали, и я спрятала их в карманы спортивных штанов. Мысли в голове метались, эхо от собственных криков, с которыми я в очередной раз проснулась утром, и сладкий, искушающий шепот из кошмаров, смешивались с выстрелами — все это оглушало, дезориентировало. Я едва осознавала, что почти бегом направляюсь по дорожке, спотыкаясь об каждый выступающий, неровно положенный камень. Сказать, что я не ждала кошмаров, значит солгать. Они повторялись, шли по одному сценарию, выматывали меня, и, с одной стороны, я могла бы привыкнуть к ним, но каждый раз меня затягивало в них все сильнее — приходилось вопить во весь голос, чтобы избавиться от падения в пустоту. Я начала опасаться того, что в один момент не смогу выбраться оттуда. Но этой ночью все было иначе. Я вытащила руки из карманов, остановилась посреди дорожки, и, искривив брови так, словно испытывала мучительную боль, посмотрела на дрожащие ладони. Мне казалось, что я до сих пор чувствую пальцами биение сердца Лукаса, тепло его кожи и прохладную ткань рубашки. Все это было таким реальным, что на секунду мне совершенно не хотелось возвращаться в реальность. Потому что там мы могли бы быть вместе без преград. Вот только все это лишь иллюзия. Даже там он бросил меня в обрыв. Это всего лишь сон. Кошмар, перетекающий в мечту. Я была совершенно сбита с толку. Еще год назад я бы давно бросила это дело, перестала бы делать то, что приносит боль, даже если бы Артуру это не понравилось. Может быть, он бы силой заставил меня делать это, но это уже другое дело. Но теперь все по-другому. Я держусь, собрав все свое мужество в кулак. Потому что я дала обещание, потому что желаю быть настолько сильной и уверенной в себе, чтобы без страха смотреть в глаза врагам. И ему. Мое желание стать равной Ардагану изо всех сил удерживало меня в реальности и не давало утонуть в нахлынувших, словно цунами, болезненных воспоминаниях. Я упрямо вскинула голову, поправила сумку на плече и уверенно зашагала вперед, стараясь держаться ровно и не пошатываться. Всю дорогу меня сопровождал прохладный, уже не такой жесткий и сильный ветер. Потоки теребили темно-белые пряди, ласково и почти любовно касались холодной кожи, забираясь под одежду. Я уже не вздрагивала от неожиданности, слишком привыкшая к выходкам буйной способности. Иногда мне действительно казалось, что она живет своей собственной жизнью, и я для нее — просто сдерживающий фактор. Словно она, ее дух, запечатан внутри меня и внутри каждого «подлинника», словно мы для нее сосуды. Впрочем, какой смысл гадать? Через час я уже подходила к зданию академии. Вокруг было тихо, видимо, ученики, имеющие в расписании в первой половине дня тренировки, все еще не вернулись с них, а остальные все еще сидят в кабинетах, изучая что-то скучное, то, что они уже много лет знают. Но, как говорится: «повторение — Мать учения». Вздохнув, я зашла в академию, переоделась в форму в раздевалке рядом со спортивным залом, надела туфли и, цокая каблуками, поднялась на нужный этаж. Скоро должен был прозвенеть звонок на перемену, и я ждала этого момента. — Доброе утро, Кантарина, — прозвучал бодрый голос за спиной, я обернулась, слегка улыбнулась. Покачиваясь от количества тяжелых коробок в руках, которые доставали ему почти до носа, Цезарь прошел по коридору и остановился около меня. — Доброе, — ответила я, приподнялась на носочки и взяла две верхние коробки, надеясь хоть немного облегчить его ношу. Куратор выдохнул, посмотрел на меня с благодарностью, но для вида решил поворчать: — Да не стоило, я и сам могу. — Ага, — кивнула я, не обратив внимания на его лепет. — Куда нести? — Идем. Мы направились к лестнице, поднялись по ней на третий этаж. Почти весь путь я искоса поглядывала на довольного парня, который не спешил заводить со мной разговор. Он явно пребывал в своих мыслях. Когда мы прошли уже явно больше половины пути, я решилась задать ему вопрос, который начал беспокоить меня не так давно — через пару дней после знакомства с Риксом. Мне все не удавалось расспросить об этом куратора. Я огляделась, чтобы убедиться в том, что рядом нет лишних ушей. Но звонка еще не было, в коридоре находились только мы. — Цезарь, при нашей первой встрече ты упоминал, что являешься сильным старшеклассником. И очень надежным, — с намеком проговорила я. Руки парня дрогнули, коробки едва не выпали, он опасливо посмотрел на меня боковым зрением. — Я тебя не устраиваю? — тихо спросил он. Я отмахнулась. — Не беги вперед паровоза, — осадила я его. — Дело в другом. Мне стало интересно, почему, раз уж ты такой сильный, не состоишь в отряде Рикса? Цезарь выдохнул с облегчением и улыбнулся. — Скажем так, — начал парень, — он — боец, а я — стратег. Мне в их отряде делать нечего. И в плане надежности и доверия лучше меня не найти, будь уверена. — И поэтому старейшина Лиам выбрал именно тебя. За твои невероятные успехи в плане сокрытия чужих тайн? — ехидно спросила я. Цезарь стушевался. Я слегка толкнула его локтем. — Я просто шучу. Не обращай внимания. — У меня плохое чувство умора, — предупредил куратор. — Я не понимаю шутки такого рода. Мы дошли до дальнего кабинета. На дверь была прикреплена металлическая прямоугольная табличка с надписью «Архив». Цезарь попросил меня пройти первой, так как мои руки не занимали пять коробок, а только две, и я без проблем проскользнула внутрь, легким движением дернув ручку. В архиве было темно — из-за отсутствия окон и выключенного света. Я почти на ощупь дошла до середины комнаты, наткнулась на стул, или же это был стол, и едва сдержала стон боли. Цезарь, видимо, уже не раз бывавший здесь, даже в темноте прошел мимо меня, сгрузил коробки стол, а после дернул переключатель на стене. На пару секунд я зажмурилась от яркого света, но глаза быстро привыкли, и я с любопытством огляделась. Вопреки моим ожиданиям, архив не был похож на маленькую каморку: это было большое помещение, заставленное коробками с одной стороны и стеллажами с разными папками и сшитыми документами с другой. Лампочка над потолком едва слышно щелкнула, и мы одновременно подняли головы. — Надо бы ее поменять, — озвучил мои мысли Цезарь. — А кто отвечает за это место? — поинтересовалась я и, ведомая искренним любопытством, отошла к горе коробок. Приоткрыла крышку одной из них и заглянула внутрь. — Я, конечно, — фыркнул парень. — Кому еще нужно возиться со старыми вещами? Я еще несколько секунд рассматривала какие-то кубки, рамки и смятые флажки. Отодвинув стул, я присела на него и посмотрела на Цезаря, который пытался поставить коробки, согласно номерам, написанным небрежным почерком на внешней левой стенке. Я поначалу даже их не заметила. — Я люблю старые вещи, — призналась я. — Раньше я работала с антиквариатом. — В прошлой академии? — будничным тоном уточнил Цезарь, меняя местами коробки под номерами «34» и «33». Я смутилась на мгновение, а после, стараясь придать голосу равнодушия, ответила: — Ага. Что вообще хранится здесь? Я видела кубки и флажки, которые используются на спортивных соревнованиях. — Такие же вещи. Еще фотографии, старые выпускные альбомы и личные дела. — Альбомы? — изумилась я. Цезарь насмешливо посмотрел на меня, отвлекшись от своего не слишком увлекательного занятия. — А ты что думала? То, что мы отрезаны от мира, не означает, что мы не можем жить полной жизнью. Раньше здесь преподавал один профессор, у которого был талант фотографа. Из-под его руки выходили лучшие альбомы. Хоть они и были довольно простыми в оформлении, но выглядели потрясающе. Он уволился из-за старости года три назад, когда я поступил на второй курс. Мне даже было жаль, что мой выпускной альбом будет делать не он. Цезарь встрепенулся. — Кстати! Я просматривал много его работ, и, думаю, одна из них тебя заинтересует. — Правда? И чем же? — улыбнулась я. Цезарь бросился к горе коробок и принялся вслух зачитывать номера, выискивая нужную. — Двадцать пятая… нет… Двадцатая… нет… Девятнадцатая… Вот она! — куратор радостно схватил ее, подскочил ко мне и сгрузил на стол. — Я прекрасно помню ее номер, потому что год назад переложил все работы профессора именно сюда. Я с каким-то скептицизмом и одновременно растерянностью наблюдала, как Цезарь с энтузиазмом копается в коробке, мельком просматривая прямоугольные, небольшие папки с прозрачными обложками, которые он и называл выпускными альбомами. — Возьми, — уверенно сказал парень, вдруг протянув мне открытую папку. Я робко взяла альбом, посмотрела на маленькие фотографии и на подписи под ними. Без особого интереса я рассматривала не очень четкие фотографии, которые были характерны для того времени — думаю, они были сделаны лет десять назад, — пока мой взгляд не зацепился за знакомое имя. Я замерла, вслух зачем-то прочитав: — Элиза Хорст, — я едва вспомнила старую фамилию матери. Я медленно подняла взгляд и начала рассматривать маленькую фотографию. Здесь она еще такая молодая — именно такой я и запомнила ее. Если я правильно понимаю, это фото должно было быть сделано через пять лет, после того, как она бросила меня. Элиза даже сейчас выглядит достаточно молодо для своих сорока. Ее взгляд все такой же холодный — с годами он не изменился. Красивое лицо ничего не выражает, словно она и не человек вовсе, а восковая кукла. Шелковистые темные волосы спускались по плечам, скручиваясь в легкие, нежные спирали. На щеках — ни тени улыбки. Строгая, серьезная и полная амбиций. Я смотрела на девушку, которая вскоре после окончания академии заняла пост Главы Отступников. Разве могла я подумать о том, что ласковая, любящая мать станет сильной, холодной и равнодушной? Что тобой двигало, Элиза? — Удивлена? — Цезарь не заметил, как на моем лице появилась грусть, потому что я опустила голову ниже, делая вид, что внимательнее рассматриваю фотографию. — Я тоже! Когда я первый раз увидел Главу, не мог поверить в это! Я даже спросил у профессоров, заставших те времена. Все в один голос твердили, что она была невероятно талантливой, умной, проницательной и решительной. Никто не был удивлен тому, что она стала Главой. У нее было все, чтобы занять этот пост. Я сжала губы, сердито смотря в холодные светлые глаза матери. — Ты, должно быть, очень гордишься ею! — заявил Цезарь. Я вздрогнула, медленно подняла голову, и парень, заметив мой взгляд, растерялся. Я смотрела так, словно он сказал что-то такое оскорбительное, то, что могло бы вызвать у меня жалость к себе. Горжусь? Чем? Тем, что она достигла этого ценой моего детства? Да и всей моей жизни? Из-за нее я превратилась в непонятно кого! И я даже не знаю, что со мной будет дальше! Во всем виновата она! Как я могу гордиться этим? Бесспорно, меня восхищал тот факт, что она добилась такой власти, но обида на нее была сильнее. Я сжала под столом дрожащие ладони в кулаки, усердно сдерживая свой гнев. Легкий прохладный ветер смел слой пыли с полок. Цезарь растерянно огляделся, взглянул на закрытую дверь, но так и не понял, откуда взялся сквозняк. — Думаю, я совсем на нее не похожа, — неожиданно выпалила я. Мне хотелось что-то сказать, излить свои эмоции хотя бы таким образом. Цезарь взглянул на фото и мягко сказал: — Наверное, ты копия отца. Я удивленно вскинула брови, а после поняла, что он воспринял мои слова совершенно по-другому. Почему-то от этого мне стало легче. Разговор стал не таким тяжелым, и я продолжила: — Ты ошибся. Мы с отцом не так уж похожи… Может быть, только характером, — пожала я плечами, невольно вспоминая хитрую, но добрую, улыбку Димитрия. — Дети необязательно должны быть один в один, как родители. Слышала о наследственности? — насмешливо спросил куратор. Я усмехнулась. — Думаю, когда-то давно в школе, — тем же тоном ответила я. Естественно, я понимала, что могу иметь схожесть с кем-то из своих предков — с прабабушкой, бабушкой, дедушкой и так далее. Но на родителей мамы я не особо похожа, если не считать хрустальные глаза — особенность нашей семьи. Даже у Артура, моего родственника со стороны матери, иногда проявляется этот цвет, но ненадолго. Видимо, из-за способности его глаза приобрели пугающий черный оттенок. Тогда, возможно, я похожа на кого-то из семьи отца. Мне вдруг безумно захотелось узнать о семье Верум больше. Жаль только, что сейчас это невозможно. Как-то раз, еще когда я только перебралась к Отступникам, я вскользь упомянула о своем отце, надеясь, что Артур знает хотя бы его имя, но Лейц спокойно пояснил, что и не подозревает об истории моего рождения, да и вообще ему это не нужно. Тогда я была разочаровала тем, что едва ли не единственный, способный ответить на мой вопрос, человек оказался бесполезен. — Не думай об этом слишком много, — посоветовал Цезарь. Я передала ему альбом, не желая больше смотреть на мать, и он убрал его в коробку. — Самое главное, что она тебя признала. Остальное — пыль. — Мне бы жилось легче без этого, — раздраженно сказала я. — Теперь на мне тяжелый груз ответственности. Быть дочерью Главы — не так-то просто, как может показаться. У меня нет никаких привилегий. Я такая же обычная ученица, как и вы все, за исключением того, что я тренируюсь с Заместителем. Хоть бы карточку какую предоставили. На личные расходы. Цезарь рассмеялся, поставил коробки и утешающе хлопнул меня по плечу. Я поднялась на ноги, и через мгновение прозвенел звонок на перерыв. — Ах, меня уже должны ждать, — протараторила я, перекинула сумку через плечо, махнула куратору рукой и, выслушав благодарности, выбежала из архива. Как бы то ни было… Я не похожа на Элизу. И не пойду ее путем. *** Земля казалась слишком твердой, и с каждым разом вдавливать лопату под ноги было сложнее. Очередной квадрат был почти завершен — они раскопали его на метр. За последние несколько недель группа археологов завершила пять таких квадратов размером два на два метра, и это была половина намеченной территории, которая подлежала раскопкам. На нее указал заказчик, вместе с очередной папкой, где находилась уже знакомая им информация о, скорее всего, несуществующем предмете странного вида. Не дойдя до края квадрата, группа ученых решила сделать перерыв. Они зашли в установленную ранним утром палатку, где лежало снаряжение и сменные вещи. В северной части страны, не смотря на то, что уже подходил к концу апрель месяц, все еще было прохладно. Археологи были рады чашке горячего чая, заранее приготовленного одним из них и залитого в термос. Он неплохо сохранял тепло — за несколько часов чай почти не остыл. — Думаю, и в этот раз удачно завершим работу, — сказал первый археолог, зябко поежившись и крепко обхватив замерзшими пальцами теплую кружку. Даже в перчатках на легком морозе его руки немели после нескольких часов беспрерывной работы. — Если под «удачно» ты имеешь в виду пустые раскопки, то да, — с некоторым ехидством ответил ему второй. — Только зря задницы морозим, — фыркнул самый молодой из них. Его первая экспедиция, которая поначалу будоражила воображение, оказалась настолько неинтересно и скучной, что чувство разочарования не могла заглушить даже крупная сумма денег на счету. Все же, еще со школьных времен он буквально дышал этим, мечтал стать великим археологом, найти что-то невероятно древнее и значимое. А что теперь? Как же жестока реальность… — Говорил же — долго привыкать будет, — проговорил сидящий в углу мужчина. Он вытащил из коробки толстую сигару. На него с завистью взглянул первый археолог — тот бросил курить из-за жены, у которой была астма. Она не переносила запах табака. Хотя иногда он позволял себе выкурить одну-две сигаретки по пути в магазин. Но в экспедициях старался не злоупотреблять — потом, когда домой вернется, сложнее будет сократить количество сигарет. Мужчины расхохотались, взглянув на надутые губы молодого археолога. Сидящий в углу мужчина, прикурив сигару, вытащил из сумки торчащую папку, скрученную в трубу. Развернув, он почти лениво пролистал ее. В самом конце, в измятом файле, находился схематичный рисунок. Сам заказчик точно не знал, как выглядит то, что он ищет, и мужчине это казалось немного странным, но он не стал задавать лишних вопросов, узнав, какое вознаграждение получит за экспедицию. Он пошел по стопам отца — тот работал археологом на того же самого человека. По его рассказам, до него были и другие ученые, которые искали неуловимую вещь. Организация, на которую они все работают, уже несколько веков пытаются найти ее, но безуспешно. Ни у кого не было сомнений в том, что ее и вовсе не существовало, да и, кажется, заказчик и сам уже перестал надеяться. Единственное, что у них было — это папка с рисунком, на котором был изображен примерный вид неизвестного артефакта и несколько листов с координатами. Но было кое-что еще. Несколько строк, прочитав которые, сразу же представишь в голове тот самый рисунок в конце папки. И написаны они были таким старым языком, некоторые слова уже несколько столетий не используются. Не было сомнений в том, что тот, кто написал их, жил задолго до них. Что же особенного может быть в этой вещице? Она напоминала продолговатую заколку — китайскую палочку, которую использовали красавицы в древности, как украшение для волос. Отсвечивала золотом на солнце, один конец был острым, как лезвие кинжала, а на другом красовался крупный камень, цветом напоминающий кровавый закат: насыщенный, режущий глаз — едва ли такой цвет вообще существовал. Возможно, он был всего лишь плодом разыгравшегося воображения ювелира, желающего описать свое творение как можно невероятнее. — Не будем торопиться, — свернув папку, старший засунул ее обратно в сумку, с наслаждением вдыхая терпкий запах табака, который сразу же заполнил легкие до краев. — У нас еще пять квадратов. Работы месяца на полтора-два. Мужчины согласились. Перерыв вскоре закончился, археологи занялись делом, и на следующий день завершили квадрат. Через двое суток приступили к следующему. Прошло четыре дня, как они приступили к раскопкам шестого квадрата. В этот день было, удивительно, теплее, чем раньше — солнце едва ощутимо пекло голову, ветра не было, поэтому археологи для удобства скинули куртки, оставшись в удобной темной форме. Они тихо переговаривались, заглушая звук копающих землю лопат. Внезапно их разговор прервал резкий, звонкий звук столкнувшихся металлических поверхностей. Археологи дружно повернулись в сторону самого молодого мужчины, с удивлением переглядываясь. Ученый осторожно откинул горсть влажной земли. Показался уголок продолговатой железной коробки. Одного из них отправили за остальными инструментами, и он спешно вернулся в палатку. Несколько минут спустя археологи осторожно извлекли из земли шкатулку с заржавевшим, хлипким замком. Вскоре на свет вытащили содержимое найденной коробки. Археологи были ошарашены, увидев внутри предмет, напоминающий тот, что был изображен на рисунке, представленном им вместе с примерными координатами. — Мы нашли ее? — неверяще протянул старший археолог, смотря на заколку в своих руках. Украшение переливалось на солнце золотыми оттенками. У них сложилось впечатление, что эта вещь только-только вышла из рук ювелира. Время никак не тронуло ее. — Вот и закончилась работа, — вздохнул один из них, оглядываясь по сторонам. Поле, находящееся неподалеку от северного побережья страны. Место, находящееся почти в пятидесяти километрах от ближайшего населенного пункта, обдуваемое морскими ветрами, и совершенно неприметное. Эта новость всколыхнет весь Орден. Теперь лишь вопрос времени, кому достанется бесценный артефакт, который не могли найти уже несколько столетий. За это время он сменил всего два места, и в последнем пролежал меньше десяти лет. Ты плохо его перепрятал, Альберт Кастеро. *** В кабинете Главы Ордена царила прохлада, не смотря на то, что днем на улице температура поднималась почти до двадцати градусов. Начало мая в этом году выдалось жарким. А вот тихие голоса Главы и его помощника были ледяными, серьезными и полными недовольства и даже злости друг на друга. В стоящем у стены высоком зеркале отражалась мечущаяся у стола высокая фигура главного Посвященного Ордена. Лучи яркого весеннего солнца проникали в кабинет через тонкую щель между закрытыми шторами темного орехового цвета. — Я тебе еще раз повторяю, — сердито проговорил Глава. — Слишком рано, чтобы искать себе замену! Я еще молод! — Дело не в возрасте, господин. Ваша положение шатко, — спокойно ответил помощник. Однако, и в его голосе начали проскальзывать едва уловимые нотки недовольства. — Даже если и так, я ещё не сдался, — упрямо заявил мужчина. — Я поставлю этих выскочек на место, мне нужно лишь немного времени. Я найду способ — вместе с остальными Главами. Мужчина бросил взгляд на зеркало, в котором отражались десятки бледных, полупрозрачных силуэтов. Их острые, пронзительные взгляды смотрели на него не то с презрением, не то с жалостью. Ни то, ни другое, Главе не нравилось. — Вы уже в тупике. Нельзя позволить им прижать вас к стене ещё сильнее. — Но я не могу поставить на свое место неопытного юнца! Пусть даже и с мудростью предыдущих Глав. Он может оказаться совсем глупым. И никакая способность ему не поможет. Помощник закатил глаза, подумав о том, что нынешний Глава и сам-то особым умом не отличается. Вслух, конечно же, он не мог позволить себе такое сказать. — Тогда не сажайте юнца на трон, — вздохнул помощник. Он сказал это таким тоном, словно это было очевидно. В какой-то степени — да. Но ситуация все же была немного другой. Мужчина не обратил внимания на то, как переполошились души прошлых Глав Ордена, и, прищурившись, в упор посмотрел на своего советника. — Что ты имеешь в виду? Я не пойду против правил! — категорично заявил он. — Ты знаешь, какие последствия будут у этого обмана? — Прекрасно осознаю, — помощник поправил очки на носу и почти равнодушно продолжил: — Но эти законы давным-давно пора менять. Посмотрите, к чему это привело! Орден на грани раскола, а все из-за некомпетентности некоторых Глав, не обладавших достаточным интеллектом и чутьем. Их брали лишь из-за связи с первым Главой Ордена, но вы и сами сказали, что он давно канул в небытие. Помощник так повысил голос, что едва ли не кричал. Глава с облегчением подумал о том, что кабинет защищен артефактом, и никакой разговор не выйдет за пределы этих стен. Призраки Глав почти одновременно неодобрительно покачали головами. — Никто, кроме вас, не имеет связи с прошлыми Главами. И никто не знает об этой тайне. Даже Главы подразделений все еще думают, что вас направляет сам Юлий. Хотя, я все же думаю, что все начинают догадываться. Глава не стал отрицать того, что был недостаточно компетентен. В конце концов, ему никогда не хотелось занимать эту должность. Управлять такой огромной организацией было слишком сложно даже с поддержкой предыдущих Глав. Он понимал, почему на эту должность из века в век выбирали только тех, кто имел с ними связь. Она была создана только для таких Посвященных. — Найдите человека, опытного и способного, для которого Орден станет всем. Который сможет удержать власть в руках. Вы представите его как своего преемника, способного видеть то же, что и вы. Подозрений это не вызовет. При вступлении в новую должность, каждому Главе объясняют одно важное правило. До своей отставки они обязаны найти человека, который обладает той же способностью, что и они. По какой-то никому неизвестной причине такие перерожденные продолжают появляться. Многие предполагали, что так задумал сам Юлий, чтобы обезопасить Орден и править им до скончания веков. Подтверждения данной теории нет, ведь он, как и остальные четыре Главы после него, уже много столетий не связывались ни с кем. Конечно, об этом не знал никто, кроме самих Глав и тех, кому они доверяли. Нынешнему Главе уже почти пятьдесят — он управляет Орденом уже тридцать лет. Посвященный с нужной способностью может появиться в любой момент. Если он приведет кого-то, утверждая, что он обладает подобной силой, это не вызовет никаких подозрений. Но чтобы найти настолько способного и сильного духом человека, способного выбираться из щекотливой ситуации, нужно потратить много времени. Если такой вообще существует. В таком случае, не лучше ли найти настоящего кандидата? Главы укажут на него, как только он появится. Однако, и на это могут уйти года. — Мерзкая идея, — грубо высказался дух Главы Ордена, управлявшего им в период первой половины двадцатого века. Дитмар Лоуренс. — Больше заморочитесь, — согласился Нил Эдэгол. Вторая половина двадцатого века. Эти двое удивительного хорошо понимали друг друга с полуслова. Хотя ничего хорошего за все время их управления Орден так и не увидел. — Такой вариант исключать не стоит, — заявил неожиданно Александр Раду. К его словам прислушивались многие Главы. Во время его правления Орденом — середина восемнадцатого века — были пойманы многие могущественные Независимые, Отступники не показывались почти двадцать лет после разгрома, который устроил прыткий и умный Глава Ордена как только вступил на должность. — Если такой человек появится раньше истинного кандидата, это сыграет нам на руку. Господин Юджин имеет огромный потенциал. — Посмотри-ка, он его похвалил, — хмыкнул Дитмар. — Какая честь! Остальные Главы дружно цокнули языками. Александр разумно проигнорировал высказывание бесцеремонного мужчины. — Мы уже насмотрелись на глупых, необразованных мужланов, — гордо вскинула подбородок выступившая из толпы высокая, стройная женщина европейской внешности с длинными вьющимися волосами. Глава Ордена Посвященных начала девятнадцатого века. Лилиана Дюрале. — Я поддержу Александра. Если на кону единство Ордена, можно проигнорировать законы. — К тому же, они не были закреплены, — нудно протянул хлипкий на вид мужчина с мертвенно-бледной кожей и тонкими угольно-черными волосами. Влад Лихт. Начало восемнадцатого века. — Вы ничего не нарушаете. — То-то при твоем правлении в Ордене беспорядки были, — ехидно поддел его Дитмар. Влад скривил губы, не удостоив его даже взглядом. — Между прочим, — вмешался Нил, — они не первые, кто сжульничал. Выразительные взгляды направились в сторону Влада. — Почему вы смотрите на меня? — зарделся тот. — А кто привел на свое место лжеГлаву? Дмитрий, конечно, неплохо справлялся со своей работой, но он не был настоящим кандидатом. — Поэтому его и нет среди нас, — хмыкнула Лилиана. — Как и остальных восьмерых. В истории Ордена уже были Главы, не обладавшие священной способностью. Кто-то из них управлял Орденом хорошо, кто-то средне, а были и те, кто едва не разрушил его. Но так или иначе, они не были настоящими кандидатами, из-за чего не входили в число душ, которые может видеть обладатель священной способности. — И что, случилась катастрофа? — фыркнул Влад. — Как показывает опыт, нет разницы, обладает ли перерожденный священной способностью, или нет. Дитмар замахнулся на него, Влад сжался. — Так велел сам Юлий! Он сделал «Правление мудрых» ведущей способностью! Из-за нее каждый из нас смог привести Орден к величию. Ну или хотя бы попытался. — Кто это доказал? Первые пять Глав давно канули в небытие! — Да кто ты такой, чтобы оспаривать решение великого? Среди Глав началось бурное обсуждение. От гула голосов нынешний Глава Ордена Посвященных почувствовал себя дурно. Коснувшись виска, он мысленно обругал их последними словами. Видеть и слышать их каждый день на протяжении тридцати лет было сущим проклятием. Никто и не представлял, насколько тяжело было управлять Орденом, как трудно было справляться с голосами, каждую минуту твердящими о том, о другом и о третьем. А как только начинался спор, в ушах Главы звенело, как от удара по голове. Он не хотел этого. Быть Главой — не честь, а проклятие. — Что они говорят? — поинтересовался господин Юджин. — Спорят, — коротко ответил Глава. — В любом случае, у нас есть еще время, чтобы принять решение. До следующего проваленного эксперимента, — с намеком проговорил он. Некоторые призраки, услышав его высказывание, оскалились на жмущегося позади невысокого молодого мужчину с длинными прямыми волосами цвета зрелой пшеницы. Конец семнадцатого века. Даниэль Дэллермин. — Если бы этот олух не проворонил артефакт, эксперименты уже были бы завершены, а результат — доведен до совершенства, — с ядом в голосе сказал Дитмар. Лилиана закатила глаза. — Да вам откуда знать? — задалась она вопросом. — Артефакт не был использован. — Но он был создан именно для этого, — парировал Нил. — Чертов род Кастеро, — выругался Дитмар. — Из-за них мы впустую потратили больше трех столетий! — И тысячи человеческих жизней, — недовольно сказал Александр. — Или вас волнует только время? Бессовестные. Лилиана согласно кивнула. Нил и Дитмар скривились. — Гниль, — коротко высказался мрачный мужчина азиатской внешности, вышел из зеркала и уселся в темном углу. Ли Вейюан — начало семнадцатого века. — Куда ты пошел? — огрызнулся нынешний Глава. Господин Юджин испуганно вздрогнул, посмотрел в ту же сторону, куда был направлен взгляд начальника. Пусто. Ему стало не по себе от осознания, что там стоит призрак. Глава всегда говорил, что они сидят в зеркале по его просьбе, поэтому было не так жутко. — Вернись обратно! — Я устал слушать их, — заявил мужчина. — Будто бы я — нет, — буркнул себе под нос мужчина. — Ярослав, не будь таким, — хмыкнул Дитмар. — Меня зовут Святослав! — рявкнул Глава. На этом разговор резко прервался, потому что послышался нервный, быстрый стук в дверь. Примерно в это же время трое посыльных прибыли в главные штабы трех сильнейших подразделений. Вейюан со вздохом поднялся и вернулся в зеркало. Не то, чтобы его могли видеть, но так было спокойнее всем. — Войдите, — громко сказал Святослав, вернувшись за стол. В кабинет буквально ворвался юноша в строгом черном костюме. В руках у него был конверт. — Было сказано доставить как можно скорее, — пояснил он, протягивая Главе послание. Его принял помощник. Он удалился также быстро, как и пришел. Святослав и господин Юджин переглянулись. — Я открою. Если что удар поразит меня. Глава недовольно повел плечом, но рисковать не стал. Безразлично раскрыв конверт, господин Юджин вытащил на свет небольшую белую прямоугольную бумажку и пробежался глазами по написанному. Его руки дрогнули, глаза расширились от шока. В это же время Главы трех подразделений были изумлены полученной от своих шпионов информацией. Почти одновременно прозвучал приказ: — Достать мне его! Делайте, что хотите, но мы должны получить его первыми! Охота за артефактом началась. *** Димитрий был растерян, когда прибыл с еженедельным отчетом к Лаграну в главный штаб Третьего подразделения. Господин взволнован, он находился в каком-то неведомом предвкушении. В первые секунды Верум не на шутку испугался, хоть и внешне это никак не отразилось. Неужели смогли вычислить Кантарину? Но он сразу же отмел эти мысли прочь — если бы это случилось, Лагран, не медля, вызвал бы его. Дело в другом. Димитрий сверкнул глазами, проходя вглубь кабинета. Любопытно. — Господин, случилось что-то хорошее? — как бы невзначай спросил Верум, присаживаясь напротив стола на мягкое кресло, обитое белой кожей. — О, мой дорогой друг, не просто хорошее! — всплеснул руками Лагран. Димитрий мог поклясться, что никогда прежде не видел его таким возбужденным. — Лучшая новость для всего Ордена за последние несколько столетий! — Я заинтригован, — мужчина умело скрыл напряжение в голосе за напускной радостью. — Пришла новость от нашего шпиона. Археологи Главы нашли потерянный сотни лет назад артефакт! — И в чем его ценность? — Димитрий все еще не понимал волнения Лаграна. — Эта вещь — залог успешного завершения экспериментов! — заявил он. Верум на пару мгновений задержал дыхание, перед глазами появились черные точки. Страх за дочь вмиг усилился в тысячи раз, он едва удержал себя на месте. Желание броситься из кабинета прочь и задействовать все силы, чтобы найти Кантарину и защитить, было почти непреодолимым. Только осознание того, что сейчас это невозможно, и он может подвергнуть опасности и себя, и ее, сдержало его. Лагран тем временем продолжил: — По крайней мере, так должно быть. Единственный в своем роде, созданный рукой гения всех времен, обладавшего способностью, которая больше ни у кого не появилась. Из века в век способности перемещались из одного тела в другое, будто бы выискивали для себя сосуды — перерожденных, способных вместить в себя всю их силу. По большей части это касается способностей, входящих в группу «неопределенных». Они плохо изучены, в отличие от стихийных и ментальных, и некоторые из них имеют интересное свойство — ими не могут владеть два человека в одной временной линии. Только после смерти одного носителя, другой перерождается с этой способностью. К ним можно отнести «подлинников», как самый известный пример. А другие бывают настолько редкими, что проявляются раз в несколько столетий. Однако, это относится не ко всем неопределенным способностям. Все эти феномены плохо изучены, были выдвинуты несколько теорий, но все без толку. Кому захочется разбираться в том, что можно назвать благословением Богини? Никому не хотелось навлечь на себя ее гнев. — И как он работает? Лагран стрельнул в него предупреждающим взглядом, Димитрий приподнял руки. — Тебе это знать необязательно. Главное, что мы нашли его. Теперь нельзя упустить его и отдать этим прохиндеям. — Что вы предлагаете? — Отправь Себастьяна на перехват. Будет как подстраховка. Он все еще в больнице? Димитрий с удовлетворением подумал о шраме на груди парня. Себастьян долго проклинал Кантарину, которая оставила ему этот ожог. Димитрий чувствовал гордость за дочь. Парень был на редкость мерзким, он бы и сам не был против прихлопнуть его, как муху. Вечно мешается под ногами и пытается разрушить все планы. — Вы уверены, что ему можно доверять? — усомнился Верум. — О доверии и речи нет, — парировал Лагран. — Обещай ему сумму, которая удовлетворит его. Деньги в наше время решают все. Этот алчный молодой человек не сможет отказаться. — Будет сделано! Димитрий поднялся, кивнул и направился к выходу, даже забыв про еженедельный отчет. Уже не до этого. Но этот переполох может сыграть им на руку. В такое время никто не обратит на них внимания. Верум поспешил вернуться в академию, и по прибытии сразу же отправился к Тимории. Он метался по кабинету, быстро пересказывая ей суть их разговора с Лаграном, а после наконец позволил себе присесть. Тимория, закинув ногу на ногу, задумчиво потеребила между пальцами прядь красных, густых волос. — Ты должна что-то знать об этом. Хоть какие-то отрывки памяти! — Прежняя Тимория, может быть, и знала, — пожала плечами женщина, — но я — нет. Может быть, я не считала это слишком важным, потому что никаких чувств при упоминании необычного артефакта, я не испытываю. Полное равнодушие. Здесь только два варианта — либо я ничего об этом не знаю, либо не заостряла на этом внимание. Димитрий сердито побарабанил пальцами по дубовому столу. — Орден стоит на ушах. Главы переполошились. На этот артефакт буквально открылась охота. Он очень важен для экспериментов. Тимория понимала, что только ее память может дать им ответы на их вопросы, но она действительно ничего не помнила. Первый раз слышала о чудо-артефакте, способном принести положительный результат в экспериментах. Но что-то не давало ей покоя... Какое-то старое, забытое воспоминание о ком-то дорогом... — Я думаю, — вдруг осторожно начал Димитрий. Грекойя посмотрела на него задумчивым, затуманенным взглядом. — Пока все внимание Глав сосредоточено на поимке этой вещи… Может быть, нам стоит рискнуть? Тимория будто бы резко очнулась от сна. Смерила мужчину напряженным, слегка испуганным взглядом. — И что ты хочешь сделать? — Попробую найти человека, способного разблокировать твою память. — Нет, — категорический ответ. — Даже если ты попытаешься это сделать сейчас, искать его внутри Ордена слишком опасно. Если ты и выйдешь сухим из воды, меня в этот раз точно ждет казнь. Филлип уже допрыгался! Столько лет притворялся Альбертом, попытался его оживить… и в итоге оба встретили свою смерть из-за своих ошибок, из-за Ордена, — уголки губ Тимории опустились, грусть на ее лице была такой явной, что мужчине стало неловко. И вот снова это чувство: она забыла что-то важное, что-то, что касалось близкого человека... Альберт? — Из нас троих осталась я. Филлип предупреждал не делать ничего слишком опасного. Я хочу помочь, Димитрий, но я также хочу жить. — Я не смею просить тебя пожертвовать собой, — покачал головой Верум. — Тогда нужно найти другой способ. — Знаешь, о чем я подумала? — М-м? — Та девушка на фото, которую мне показал Лагран… — Тимория свела брови к переносице, и между ними образовалась глубокая морщинка. Впрочем, она нисколько не испортила еще молодое, красивое лицо женщины. — Она должна что-то знать. Я уверена. Я не помню, кто она, но уверена, что мы были близки. И это странно, потому что даже если я не помнила события, лица людей, я все равно знала, что это существовало. Ее начисто стерли из моей памяти. — Проще говоря, она — источник информации об экспериментах. Тимория уверенно кинула. — Она точно что-то знает об этом артефакте. Но мне, опять же, нужно вспомнить ее. Все упирается в мою память. Кабинет погрузился в тишину. На улицу уже опустилась ночь. В академии присутствовали только некоторые учителя, которые уже давно видели десятый сон. Приглушенный шелест только-только начавших появляться листьев доносился за окном. Лампочка в люстре под потолком едва слышно потрескивала. Наконец, Грекойя снова заговорила. — Возможно… — неуверенно проговорила Тимория тихим голосом, почти шепотом. — Стоит обратиться к Отступникам. Может быть, среди них найдется человек, способный вернуть мне память. Иного выхода я не вижу. Димитрий усмехнулся, скептически взглянув на бледную, уставшую женщину. — Каким образом? Я понятия не имею, как их найти. — Но там твоя дочь. И она знает, что ты — ее отец. Просто делай все, как обычно, но не скрывайся. Думаю, если ты оставишь пару очень жирных намеков, Отступники поймут, что ты хочешь сказать. Вернее, встретиться. — Или Кантарина. — Или Кантарина, — кивнула женщина. — Как бы мне не хотелось избежать этого способа, но другого выхода, увы, у нас нет. Остается только надеяться на их благоразумие.