Класс D-3: Отступники

Дарья слегка опустила простыню, закрывая половину лица, и встретила выразительный взгляд Каспиана, стоящего по другую сторону кровати. Он приподнял брови, чем насмешил ее. Девушка хохотнула, а после качнулась из стороны в сторону, слегка прикрыв глаза. Словно танцевала восточный танец. Каспиан не удержался и прыснул. — Хлопковая простыня слишком тяжела для подобного, — напомнил он, протягивая руку. — Если хочешь, я куплю тебе атласную ткань и попрошу сшить костюм для танцев. И платки. — Они не из атласа делаются… Наверное, — задумчиво протянула девушка, но простыню не опустила. — Солнце мое раздражающее, — насмешливо сказал Эбигейл, вызывая у возлюбленной выразительную улыбку, — я понимаю, что тебе очень хочется подурачиться, но если мы продолжим в том же темпе, уборку закончим только к началу следующей недели. Дарья притворно грустно вздохнула, смотала простыню в клубок, отбросила на пол. Улыбнувшись, она вскочила на кровать. Каспиан спокойно наблюдал, как она, ступая босыми ногами на матрас, шагает к нему. Он с готовностью вытянул руки и подхватил ее. Она обвила его талию ногами и невинно хлопнула длинными темными ресницами. Эбигейл завороженно смотрел в ее глаза — смеющиеся, ласковые и полные любви к нему. В такие моменты он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Казалось, вся усталость прожитых впустую лет исчезала, оставляя на своем месте лишь тепло и ощущение важности и нужности. Все сердце переполняла любовь к этой раздражающей особе, которая, как она и предсказывала, стала для него всем. — Я не против, — прошептала она, по-прежнему широко улыбаясь и обнимая его за шею. Пальцы игриво коснулись кончиков его черных волос на затылке. — Это ты затеял эту уборку. Как по мне, у нас чисто. — Ты просто лентяйка, — усмехнулся он, удобнее устраивая ладони на ее бедрах и поддерживая так, чтобы она не упала. — Я буду спорить! — бойко заявила Дарья. — Ты что, не помнишь, как много я работала? Не смей говорить, что я ленивая! По голове получишь. — Ладно-ладно. Ты заслужила отдых. Но не от домашних дел. Девушка возмущенно надула губы, дернула ногами. От неожиданности Каспиан ослабил хватку. Дарья спрыгнула на пол, бросила на него сердитый взгляд и, задрав подбородок, ушла из комнаты. Эбигейл несколько секунд недоуменно смотрел на дверной проем, за которым скрылась его возлюбленная, и не понимал, что сказал не так. Чем ее обидел? Он продолжал думать об этом, пока из соседней комнаты не раздался игривый, шутливый голос: — Эксплуататор! Каспиан заливисто расхохотался, обошел кровать, подхватил простыню и направился в соседнюю комнату. — Не-е-ет! Я не хочу убираться, ты меня не заставишь! Смех заполнил весь дом. «Никто в этом мире не будет любить меня так, как любишь ты». *** Черное небо, затянутое низко висящими тучами, казалось тяжелым и неприветливым. Уже несколько лет ночь была ему врагом — скрывала в своей тени страшные кошмары, мучащие его каждую ночь. При свете дня сны становились другими — яркими, наполненными спасительным образом юной девушки. Он знал лишь ее имя — Кантарина Ноэлли. Но ему казалось, что он сам выдумал ее. Она не существует, это лишь проекция, иллюзия, созданная его воспаленным сознанием, пораженным отчаянием и виной. Ему нужно было за что-то цепляться. Во что-то верить. О чем-то мечтать. Пусть и в глубине души он знал, что Кантарина не существует, хотел когда-нибудь хоть краем глаза взглянуть на нее, услышать голос, увидеть, как она улыбается. В его снах она была сильной, такой смелой и сумасшедшей, что каждое ее движение, слово и поступок будоражили кровь и возрождали надежду. Дневной свет стал ее светом — ее души. Она — солнце, отгоняющее от него кошмары. Свисающие ноги касались земли, холодные руки крепко держались за металлические цепи, на которых была подвешена качель. В такое время на площадке не ошивался ни один человек. Теодор уже привык к такой жизни. По ночам он занимался разными делами: домашней работой, гулял по городу, засиживался в круглосуточных, неторопливо попивая горячий чай с лимоном и сладостями, иногда приходил на скейт-площадку и смотрел, как перепившие энергетиков подростки вытворяют опасные трюки. Он не чувствовал себя одиноким, хотя у него не было нормальных друзей, только знакомые из школы, а с родными отношения не клеились после того случая. Ему и так хорошо. Он с нетерпением ожидал наступления нового дня, провожая ночь ненавистным взглядом, чтобы снова увидеться с той, кто подарила ему спокойный сон. Парень вздрогнул, услышав голоса. Кто-то приближался к площадке, и, судя по повышенным тонам, они ругались. Из-за деревьев вышла пара — девушка среднего роста с темными волосами и парень немного выше нее. На его лице читалось раздражение, а она едва не плакала. На вид им не больше пятнадцати, они казались Тео его ровесниками. Он привык не вмешиваться в чужие дела, поэтому упорно делал вид, что не замечает криков парня и негромких уговоров девушки. Теодор упорно смотрел на небо, желая увидеть звезды, но перед глазами были только неторопливо и низко плывущие черные тучи. М-да, не самый приятный вид. Он не особо любил такую погоду — казалось, вот-вот хлынет ливень, но в следующую секунду этого не происходило, и через минуту — тоже. Никогда не знаешь, когда это произойдет. Это-то и раздражало парня. Еще некоторое время пара ссорилась, после чего парень ушел, оставив дрожащую то ли от холода, то ли от сдерживаемых слез, девушку на площадке. Теодор мельком посмотрел на нее: она растерянно оглядывалась по сторонам, словно не знала, где находится. Заметив юношу, сидящего на качели, девушка окинула его опасливым взглядом, сжимая руки в карманах легкой куртки. Теодор подумал, что она, скорее всего, сжала ключ между пальцев или еще что-то, чем могла бы защититься. Ему не было обидно. Не то, чтобы он выглядел, как маньяк, но он уж точно знал, что по внешности не судят. К тому же, что еще она могла бы подумать, увидев одиноко сидящего на детской площадке парня в такое позднее время? В наши дни девушкам опасно разгуливать по ночам в одиночку. Теодор почувствовал легкое раздражение: сидела бы дома, тогда ему не пришлось бы чувствовать себя так неловко. Ведь он ничего не сделал, а желание покинуть площадку, чтобы ей не было некомфортно, одолело его с головы до ног. И почему именно он должен уходить? Глупости какие! Девушка еще некоторое время топталась на месте, нерешительно поглядывая на Теодора исподлобья, но все же набралась смелости и пошагала к нему. Парень упорно делал вид, что не видит ее, и до последнего надеялся, что она передумает и оставит его в покое. Вот она уже стоит рядом с качелью, прожигая его выжидающим взглядом. Теодор мысленно раздраженно выдохнул и повернулся к ней. Максимально спокойно спросил: — Ты что-то хотела? На лицо девушка самая обычная — не слишком красивая, но и уродливой назвать ее сложно. Ничем не примечательная. Мягкие черты лица, россыпь веснушек на носу, таких заметных, что Теодор смог разглядеть их даже ночью, при свете уличных фонарей, окружающих площадку по периметру. Сверкающие светлые глаза, большие и невинные, как у ягненка, полные, чувственные губы бледного розового цвета. Растрепанные из-за ветра темные длинные волосы рассыпались по ее плечам. — Не подскажешь, где мы находимся? — тоненький, дрожащий голосок долетел до его ушей. Теодор изумленно хлопнул ресницами. Что, правда? Она действительно не знает, где находится? Мама дорогая, да что с ней не так? — Улица Роска, площадка возле дома номер пятнадцать, — подробно объяснил Тео. Девушка разочарованно вздохнула, неожиданно для парня обошла его по кругу и присела на соседнюю качель. Она уже не выглядела слишком напуганной, но Зеккрейц не спешил заводить с ней разговор. — И куда он меня завел? — тихо пробурчала она себе под нос. — Вот знала же, что не стоит с ним связываться. Дурочка. Он почувствовал себя обязанным спросить — Теодору показалось, что она специально говорит вслух, чтобы он обратил на нее внимание. Может быть, хочет высказаться, а без его одобрения не может этого сделать. — Ты о том парне, который тебя кинул? — без особого интереса спросил Тео. Девушка просияла, весь страх испарился, она повернула к нему голову и тихо, немного смущенно, но активно затараторила: — «Давай прогуляемся, давай прогуляемся! Я тебе город покажу!» — нахмурила брови и надула щеки, крепко сжав цепи качели. — Я приехала к нему из соседнего города, здесь ничего не знаю… — девушка замолчала, опасливо поглядывая в сторону Теодора. Все же, испугалась, что взболтнула лишнего. Мало ли, кто он. Конечно, парень не выглядел, как маньяк или насильник, но кто ж его знает! Хотя, от судьбы не убежишь. Захотят ее убить, сделают это, в независимости от того, где и с кем она находится. Ей хотелось верить, что этой ночью незнакомец, которого она встретила на детской площадке в другом городе, поможет ей благополучно вернуться домой. — Ну и надо было тебе тащиться в такую даль ради какого-то придурка? — уныло пробормотал Теодор, взгляд которого был устремлен в небо. Девушка даже порадовалась тому, что он не увидит стыд на ее лице. И правда — это было очень глупо с ее стороны. — Я же не знала, что мы поссоримся… А теперь даже ночевать негде… И где автовокзал не знаю. Так нелепо все получилось. — Нелепее некуда, — все тем же незаинтересованным тоном пробурчал он. — Хотя я думаю, что в этом нет ничего такого. Многие в таком возрасте совершают ошибки. — Ты тоже? — невинно уточнила девушка. Смотря на то, как быстро сменяются облака на небе из-за сильного ветра, Теодор подумал, что также стремительно пронеслись мимо него несколько лет после произошедшей трагедии. Прошло много времени, но он будто бы этого и не почувствовал. Острое чувство вины и боли все еще грызло его сердце изнутри, а надоедливые, слишком черные и насыщенные образы являлись в кошмарах каждый раз, стоило закрыть глаза ночью. Теперь он делает все, чтобы не сомкнуть глаз в темное время суток. — И я тоже. Это нормально… наверное. Хотя, в том случае, если тебя убьют, пока ты шастаешь по городу в одиночку в такое время, это будет совсем ненормально. Теодор пожал плечами так просто и беззаботно, что девушке стало не по себе. Угрозы она не чувствовала, но что-то такое крылось за его жестами и словами, что очень смущало ее. Такое смутило бы любого. — Просто хотелось совершить что-то… немного безумное, — неловко призналась незнакомка. — Пока есть возможность проскочить. Понимаешь, о чем я? В будущем будет рутина: работа, семья. Придется забыть о чем-то сумасшедшем. — Почему? Ты не обязана жить таким образом. Если не хочешь сидеть на одном месте, используй все свои возможности, чтобы изменить это. Конечно, будет сложно, но лучше приложить усилия и жить своей жизнью, а не идти по легкому пути, опустив руки, и просто существовать, перепрыгивая из одного дня в другой. Она задумалась. — Я каждый день вижу эту картину. — Какую? — непонимающе нахмурился Теодор, наконец посмотрев на нее прямо. — Вижу людей, опустивших руки и не ставших бороться за свою судьбу. Мои родители, — пояснила она. — Они несчастны. Брак измотал их, а я — лишнее напоминание того, почему у них не вышло осуществить свои мечты. Отец часто рассказывал мне, как в молодости мечтал стать летчиком, а мама стала бы известной моделью, если бы отец не уговорил ее не прерывать беременность. Вот так они оба потеряли свои дороги. — Ну, это был их выбор. То, что они перекладывают ответственность на тебя, неправильно. — Они не то чтобы перекладывают… Я просто вижу это в их глазах. Осуждение. Будто бы я виновата в этом. Так по-детски. Они думают, что я не замечаю, потому что сами не осознают, каким взглядом смотрят на меня. Теодору стало неловко. Девушка казалась такой грустной и несчастной, что он почувствовал жалость к ней. С тяжелым вздохом он спрыгнул с качели. Засунув руки в карманы, бросил: — Пойдем, я покажу, где автостанция, — и направился к дороге. Она просияла, вскочила следом и нагнала его. С улыбкой, немного смущенно прощебетала: — Меня зовут Ливея, можно просто Ливи. Пусть они больше никогда не встретятся, но… — Я — Теодор. Просто Тео. *** Димитрий натянул шапку ей на уши, недовольно приговаривая: — Застудишь уши, потом болеть будут. Одевайся теплее. — Да брось, — Элиза слегка склонила голову, смерив его выразительным взглядом. — Еще даже снег не выпал. — Все равно холодно, — упрямо твердил парень, поправляя шерстяной белый шарф, который обвивал ее шею. — Ты тоже без шапки, — парировала Элиза. — Сравнила котенка с гепардом, — ехидно отозвался он. Девушка возмущенно толкнула его в плечо. Димитрий громко рассмеялся. Проходящие по улице люди недоуменно оглянулись на них. Элиза улыбнулась, шагнула ближе, протягивая руки и засовывая их под его расстегнутую куртку. Обняв его за пояс, девушка прижалась к теплому телу и блаженно выдохнула. — Так еще теплее. Димитрий обхватил ее сильными руками, полностью укрывая в своих объятиях от мира. Элиза в очередной раз подумала о том, как было бы хорошо, останься все так навсегда. Ей бы не пришлось возвращаться в холодный дом, к мужу, который провел ночь с очередной девушкой. Ей бы не пришлось выслушивать тирады родителей, спрашивающих, почему у них все еще нет детей. Если бы она могла навечно остаться с Димитрием… В тепле и ласке… Жаль только, что он не желает связывать себя серьезными отношениями. Одно его слово — и она готова была бросить все ради него. Но Верум никогда не скажет этого. Не даст ей загубить свое будущее ради мимолетного увлечения. И все же… для нее это не была просто влюбленность. Элиза не знала, что на самом деле чувствует к ней Димитрий. Она одновременно желала и боялась услышать это. Может быть, он не чувствует того же? А если любит ее? Тогда будет вдвойне больнее расставаться с ним. Потому что он ясно дал ей понять, что когда-нибудь их странные, непонятные отношения закончатся. Димитрий исчезнет из ее жизни, будто его и не было. А она будет гадать, правда ли он существовал, или это плод ее воображения. Но сейчас… Она хочет насладиться оставшимся им временем. Ей хватит этой иллюзии счастья. Элиза спрятала лицо на его груди, вдыхая приятный аромат одеколона. Так они и стояли, обнявшись, посреди почти пустынной улицы небольшого городка. Редкие прохожие оборачивались на них, умилительно вздыхали, не зная, какая история кроется за плечами этих двух молодых людей. — Лиза, — вдруг позвал Димитрий. Она неохотно подняла голову. Он завороженно смотрел на небо. Только тогда Элиза заметила, как на его темный шарф упало несколько снежинок. — Первый снег в этом году, — протянула она задумчиво, почему-то крепче прижимаясь к нему. Как будто из-за нескольких снежинок ей могло стать холоднее. Совсем нет. Элиза инстинктивно хотела поделиться своим теплом с ним. — Теперь точно стоит надевать шапку, Лиза, — со смешком сказал он, опуская голову и смотря ей в глаза. Девушка грустно вздохнула и поднялась на носочки. Оставила на холодных губах теплый поцелуй. — В итоге, гепарда будет греть котенок. Димитрий улыбнулся, крепче обнимая Элизу. «Я буду счастлива, пока ты рядом со мной. Даже если это ненадолго». *** — Выпрямись, дорогая, — шепнула мачеха на ухо Аристе, продолжая ослепительно улыбаться проходящим мимо людям. Освещенный десятками ярких светильников и одной громадной хрустальной люстрой зал был заполнен людьми. Первый выход в свет стал для Аристы очередным скучным, совсем не волнительным, печальным днем, если бы не одно «но». Все, что она помнила, это наставления и замечания мачехи, пусть и сказанные мягко, но сквозящие недовольством и легким разочарованием, и пристальные, оценивающие взгляды богачей, присутствовавших на приеме. Вспоминая тот день, Ариста Женерия хотела только влепить несколько пощечин тем, кто требовал слишком многого от десятилетнего ребенка. Пусть у нее было не так много воспоминаний о своем детстве, но тот день врезался в память и не опускал ее уже много лет — и совсем не потому, что она сделала ошибку и опозорилась. Дело было в ней… Ариста хорошо помнила, как заметила проплывший мимо изящный, тонкий силуэт, от которого, несмотря на внешнюю хрупкость, веяло силой, настоящим могуществом и уверенностью. Взгляд Женерии невольно приковался к высокой, элегантной леди, которая секунду назад прошла мимо, направляясь к какому-то мрачному, явно незаинтересованному в происходящем в зале мужчине. Женщина была молодой — на вид лет тридцать пять, не больше, — с красивой, но не вычурной прической в виде низкого пучка, украшенного сверкающей бриллиантами заколкой, в строгом темно-синем классическом костюме, в туфлях черного цвета с головокружительно высоким каблуком. Маленькая Ариста изумилась тому, как уверенно дама держалась на них. В ее лице не было ничего особенного — какого-то шарма, красивых черт, но ее невозможно было не запомнить. Вспоминая тот день, Женерия точно могла сказать, что дело было именно в ее ауре, в том, как она держалась на публике, в ее харизме. Ариста не могла оторвать восторженного взгляда от прекрасной женщины. Девочка представляла, как будущем будет такой же успешной, сильной и властной девушкой, имеющей все, чего только пожелает душа. Леди, до этого перебрасывающаяся короткими фразами с мужчиной, ловко схватила бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта, и вдруг случайно заметила девочку, которая прожигала ее внимательным, пристальным взглядом сияющих светлых глаз. Она невольно отметила, как красива юная особа в свои-то годы. Определенно, когда она вырастет, мало кто сможет соревноваться с ней по красоте. Слегка улыбнувшись накрашенными бледно-бежевой помадой губами, женщина попрощалась с мрачным мужчиной и уверенно направилась к девочке. — Почему ты стоишь здесь одна, юная леди? — вежливо поинтересовалась она, слегка наклонившись к Аристе. — Мама ушла поговорить, — смущенно зарделась Женерия. Женщина была очарована. — Ты первый раз здесь? — Ариста медленно кивнула. — Чудно. И как тебе, нравится? — Нет. Здесь страшно, — поморщилась девочка, снова вызывая у леди улыбку. — Я тоже? — Нет-нет! Вы очень… — Женерия задумалась, не зная, какое слово подобрать. — Красивая? Необычная? Уверенная? Превосходная? — со смехом перечисляла женщина, покачивая в руке бокал шампанского. — Яркая. И сильная, — воскликнула девочка со всей присущей детям эмоциональностью. — Правда? Что же, такая характеристика мне тоже нравится. Леди наклонилась и мягко провела небольшой изящной ладонью по прямым волосам Аристы — мягкие, как шелк, а цветом, как золото. Редкая драгоценность эта девчушка… — Хочешь быть, как я? Ариста лихорадочно закивала, прижимая маленькие ручки к груди и смотря большими, полными восхищения глазами на женщину. — Тогда тебе нужно набраться уверенности. Никого не слушай — иди вперед, к своей цели, исполняй свои желания. Заткни уши и беги вперед, никого не слушая. Запомни, малышка, ты — главная героиня своей собственной истории. Пиши ее сама. Женщину настойчиво позвал запыхавшийся мужчина в темном костюме, она быстро попрощалась с Аристой, которая выгравировала слова прекрасной леди в своей памяти. Она уже не запомнила, как неодобрительно на нее смотрели окружающие, когда мачеха представляла девочку каким-то людям, а та витала в облаках, раз за разом мысленно повторяя слова женщины. Ей не было дела до недовольных возгласов матери, когда они ехали домой поздней ночью. И она так и не смогла уснуть, мечтательно смотря на звезды за окном до самого утра. Верно. Ариста Женерия — героиня своей истории. Неподражаемая, сильная и великая! *** Каждое утро Синелис, поднявшись с кровати, шел к зеркалу. Когда его глаза больше не стягивали повязки, а в сердце появилась уверенность в себе, он начал любить свое отражение. Или же пытался убедить себя в этом, каждое утро начиная день с рассматривания своего отражения. Синелис смотрел в такие знакомые, странные, порой пугающие и чужие глаза, и все никак не мог привыкнуть к ним, к своим губам, волосам, даже телу. Все казалось ненастоящим, лишь образом, созданным в его голове старой подругой, внушившей ему, что он — прекрасен. Синелис боялся, что когда-нибудь эта иллюзия исчезнет, поэтому первым делом с самого пробуждения разглядывал себя в зеркале. Страх, сковывающий сердце после сна, отступал, стоило увидеть отражение. Все такое же — одновременно родное и чужое. Зиковьен сам порой не понимал, что хочет увидеть. В голове бились голоса — то ласковый и добрый, то полный страха, то выражающий отвращение. «Ты великолепен, Синелис». «Монстр… Он проклят!» «Такой странный… Не подходите к нему, вдруг это заразно!» Зиковьен хорошо помнил день, когда ему впервые пришлось надеть повязку на глаза. Именно тогда он понял, что самый жестокий обидчик — это ребенок. Летний, солнечный, ничем не примечательный день, наполненный теплом и радостью. После переезда в маленький город, Синелис подхватил простуду, которая перетекла в воспаление легких. В детстве он был хилым и слабым ребенком, из-за ослабленного иммунитета его болезнь затянулась. Зиковьен тогда даже не подозревал, почему его небольшой семье пришлось буквально бежать из родного города. Повзрослев, Синелис многое понял — родители надеялись, что в таком городке ему не придется сталкиваться с травлей из-за его глаз. Казалось бы, что особенного в разноцветных глазах? Они необычны и прекрасны. Но не для всех. И маленькому, пятилетнему мальчику, слабому, хрупкому, словно стекло, и ранимому, пришлось столкнуться именно с теми детьми, для кого подобные отклонения являлись «проклятием». То, что он не был «нормальным», таким, каким его хотели видеть — обычным, — дало другим повод поиздеваться над ним. Есть «мы» и «он». Есть «нормальные, такие, как все» и «необычный, выделяющийся из толпы». Есть «норма» и «отклонение». Синелиса всегда приписывали к последним вариантам. Просто потому что легче найди того, на кого можно спустить собак. В тот день мама впервые разрешила ему выйти на улицу без присмотра — его состояние улучшилось, тело окрепло. Яркий солнечный свет ударил по глазам, Синелис зажмурился, рассмеялся от счастья. Лучи пощекотали теплом бледную кожу лица и рук. Покрепче перехватив ремешок небольшой коричневой сумочки, где лежал телефон и ключи, Синелис поспешил на детскую площадку, которая находилась через дорогу от его дома. Был разгар лета: ласковый ветер шелестел где-то в верхушках деревьев, на клумбах распустились цветы, под ногами хрустел асфальт, небо чистое, без единого облака. Синелис влетел на площадку, полную детей разных возрастов. Его лицо прикрывал козырек светлой льняной панамки. Заприметив у скамейки небольшую группу детей, подходящих ему по возрасту, мальчик вприпрыжку направился к ним. Ему не терпелось наконец завести друзей и проводить жаркие летние дни в веселой компании, играя в игры и поедая всякую вредную еду, которую запрещала мама. — Привет! — сияя от радости, громко воскликнул Синни, сложив маленькие ручки за спиной. Дети вздрогнули от неожиданности, вопросительно уставились на слишком маленького, на вид такого хрупкого мальчишку. Некоторым даже показалось, что перед ними девочка. — Я — Синелис. Давайте дружить! Пухлый мальчик, самый высокий из компании, с коротким ежиком светлых волос фыркнул, сложил руки на груди и придирчиво осмотрел Синелиса с головы до ног. — А ты откуда? Я тебя здесь раньше не видел. — Я болел. Мне нельзя было из дома выходить. В глазах детей промелькнуло сочувствие. Невысокая девочка с заплетенными в две длинные косы темными волосами подскочила к Синелису, схватила его за руку и улыбнулась. — Тогда давай знакомиться. Я — Тара. Она была дружелюбной ровно до того момента, пока Синни не поднял голову. Козырек панамки уже не скрывал разноцветные глаза. Девочка отшатнулась от него, как от прокаженного, выдернула руку. — Что с твоими глазами? Выглядит, как болезнь! А если это заразно? Пухлый мальчик опасливо сдернул панаму с головы Синелиса, выдрав ему несколько волосинок. Зажмурившись от боли, он простоял так несколько секунд. Резкая смена настроения в группе испугала и смутила его. Приоткрыв глаза, Синелис столкнулся с внимательными, опасливыми взглядами. Как только остальные заметили его глаза, кто-то вскрикнул. Все испуганно отступили на шаг назад. Но он все не понимал: что не так с его глазами? Мама и папа не пугались. В чем проблема? Он слишком некрасивый? — Это не болезнь… Наверное, — неуверенно пробормотал Синни, сложив руки перед собой. Ему вдруг стало стыдно. — Тогда почему ты такой? Ненормальный… — слова отдавались в голове эхом. «Ненормальный…» — Ни у кого из нас такого нет… Глаза одинаковые. Моя мама говорит, что если у кого-то что-то выделяется, значит, он просто сумасшедший. Она так про моего папу говорит, — пробурчала одна из девочек. — Я не хочу быть ненормальной! — воскликнула Тара, прижав руки к груди. В отвращении скривилась. — Монстр! Не зря его из дома не выпускали — это точно болезнь! — Не подходите к нему, — приказным тоном сказал пухлый светловолосый мальчик. — Идем отсюда, а то заразимся. «Монстр…» Они убежали, оставив под палящим, уже не таким приветливым и ярким солнцем Синелиса. Мальчика душили обида и непонимание. Что с ним не так? Почему они не хотят с ним дружить? Разве разноцветные глаза — это плохо? Некрасиво? Неправильно? Поэтому мама и папа не давали ему выйти из дома? Он слышал, что больным детям тоже нужен свежий воздух… А он сидел взаперти все время. Они… не хотят, чтобы кто-то видел, что у них родился такой сын? Неправильный. Некрасивый. Ненормальный. С тех пор Синелис не ходил на ту площадку. Он прятался в своей комнате, подпирая ее стулом, когда к родителям приходили гости. Произошедшее оставило свой след на его детском, ранимом сердце. Синелис до дрожи в коленях боялся снова услышать о себе такое. Зиковьен почти не смотрелся в зеркало: он попросил отца убрать его из комнаты, а в то, что висело в ванной, почти не бросал взгляд. Зачем монстру рассматривать свое ужасное лицо? Родители водили его к психологам — с криком и боем. Синелис вопил, когда его пытались вытащить из дома, перевязывал глаза любой тряпкой, что попадалась ему под руку. Мама сходила с ума от отчаяния, отец был в растерянности. После шести неудачных попыток похода к психологам, родители перестали давить на него. Возможно, надеялись на то, что когда он пойдет в школу, его состояние стабилизируется. Впрочем, эти мысли были ошибочны. С первого дня в школе Синелис начал перевязывать один глаз повязкой — отец специально купил ее ему, чтобы сын хоть иногда выходил на улицу, не боясь реакции окружающих. Мальчик с повязкой поначалу привлекал много внимания, но был слишком закрытым и боязливым, некоторые называли его «диким». Через пару месяцев после начала учебы на него перестали обращать внимание — Зиковьен выдохнул с облегчением. И вот в старшей школе он наконец смог сбросить свою маску. Как только встретил ее. Синелис с теплотой вспоминал о каждом проведенном рядом с подругой времени. Впрочем, эти воспоминания закрыты в глубине его сердца… Зиковьен поднял взгляд на свое отражение. Лицо с притягательными, немного грубыми, но оттого более очаровательными и мужественными чертами теперь казалось ему пределом совершенства. А глаза… эти прекрасные глаза, необычные, сверкающие, как драгоценные камни. Это не недостаток, а достоинство. — Синелис, вечно ты опаздываешь! — послышался приглушенный, недовольный голос Аристы Женерии за дверью. Скорее всего, из гостиной. Следом за ним раздался спокойный, снисходительный — Сиэля. — Живо сюда! — Не сердись, Ариста. Давайте начнем завтракать без него. Приглушенный одобрительный писк Кантарины и последовавший за этим ехидный комментарий от Ардагана в ее сторону рассмешил Синелиса. Зиковьен снова посмотрел в зеркало. Его разные глаза сияли радостью и счастьем. — Не смейте начинать без меня! — резко воскликнул парень и выбежал из комнаты. Великолепные. Как и он сам. *** Первый раз он подрался во втором классе. Эмоции требовали выхода, а одноклассники казались слишком надоедливыми, противными. Кулаки чесались. Ардаган и сам не понял, когда успел наброситься на него — теперь он и лица того парня не вспомнит. Но в его памяти хорошо отпечатались ощущения, как стираются в кровь костяшки пальцев, как кулак бьет по скулам. И как спокойно становится на душе. Облегчение. Порой оно бывает опаснее запрещенных веществ. Ардаган поглощал его, жадно хватал, не в силах остановиться. Он с особым удовольствием наносил удары, каждый раз совершенствуясь в этом странном, жестоком искусстве. Становясь более жестким, несдержанным. Тем самым проблемным ребенком, какого видели его родители. Хотел быть, как Лукас. Хотел стать идеальным. Хотел быть им. Но превратился во что-то другое, темное, отвратительное. Первое время Эдвард игнорировал все его драки, даже не приходил в школу по вызову директора — пачка денег решала все проблемы. Потом ему это надоело. Ему было четырнадцать. Тот разговор, который инициировал Эдвард Дигнита, стал переломным для Филеро. Именно тогда Ардаган стал ненавидеть брата всем сердцем, именно тогда перестал остро реагировать на игнорирование собственной матерью, именно тогда он окончательно спустил эмоции с поводка. Раз не получилось достичь цели таким путем, придется пойти по темной, тернистой дорожке. И кто знает, куда она приведет. Когда Ардаган в очередной раз вернулся домой, избитый, но почти довольный, ему сообщили, что отец ожидает в кабинете. Филеро был уверен, что разговор пойдет не про драки — Эдварду нет до этого дела. Неужели опять учителя нажаловались? Или результаты тренировок снова плохие? Сжав руки в кулаки, Ардаган стер с распухшей губы остатки уже засохшей крови, и направился на второй этаж. На блестящем мраморе после него оставались кровавые следы — ботинки заляпаны, снова весь вечер оттирать. Приближаясь к кабинету отца, Ардаган чувствовал, как немеют ноги. С каждой секундой идти становилось тяжелее. Будто бы все облегчение, что принесла ему очередная драка, испарилось со словами «вас ожидает отец». Тяжесть навалилась на плечи. Остановившись перед дверью, Ардаган глубоко вдохнул. Решительно поднял руку и постучал. — Входи, — голос Эдварда — слегка хрипловатый, низкий, пугающий до дрожи, — заставил Филеро дрогнуть. Почему ему страшно? Потому что он снова ощутит себя ничтожеством. Тем, кто сидит в тени брата. Сыном, недостойным быть частью семьи. Мальчишкой, до которого никому нет дела. Он опустил ручку двери и вошел в кабинет. Около стола стояла Дарья. Ее взгляд лишь мимолетно коснулся Ардагана, но мама без лишних эмоций отвела его. Ни капли беспокойства. Филеро даже не вспомнит, какого цвета у нее глаза. А вот Эдвард окатил его холодным, презрительным, немного сердитым взглядом. — Заходи. Есть разговор. — Эдвард… — тихо начала Дарья. Внутри у Ардагана вспыхнул огонек надежды — неужели она пытается заступиться за него? И он снова ощутил, как что-то внутри с треском раскололось, когда Дигнита ответил ей. — Мы продолжим этот разговор позже. Сейчас я хочу поговорить с сыном, — от этого обращения у Ардагана по коже пробежали мурашки. Это звучало, как оскорбление, потому что сказано насмешливым, почти издевательским тоном. Словно по телу распространялся яд, приносящий невообразимую боль. «Мама! Не уходи, прошу! Я боюсь…» Ардаган знал, ничего хорошего от Эдварда не жди, когда он обращается к нему таким образом. Дарья только вздохнула и молча вышла из кабинета. Почему-то именно тогда что-то в сердце Филеро окончательно разбилось. Он точно знал — это уже не склеить. — Вижу, — недовольно начал Эдвард, когда Ардаган нерешительно приблизился к его столу, — ты снова подрался. Я устал постоянно получать сообщения о твоём отвратительном поведении. Ты все больше разочаровываешь меня. Он промолчал. — Надеюсь, ты победил. Иначе это не имеет смысла, — небрежно фыркнул Эдвард. — Члены нашей семьи должны всегда побеждать. Всегда и везде. У Лукаса это замечательно получается, а ты хромаешь. Слишком сильно. Нарочито спокойный, пусть и недовольный, тон пугал. Ардаган слишком хорошо знал отца — за этим последует удар. Мощный, бьющий в самую больную точку. И он решил атаковать первым. Возможно, в этом была его главная ошибка. А может, самое главное и правильное решение в жизни — потому что благодаря этому он встал на другой путь. — Я победил. И буду побеждать еще. Каждый раз. Везде. Я стану тем, кем вы сможете гордиться, отец. Таким же, как брат Лукас. Эдвард небрежно фыркнул, сложил руки на груди, а после медленно начал обходить стол. На его щеках застыла тень ядовитой усмешки. — Тебе никогда не сравниться с Лукасом. Ты всегда будешь недостаточно хорош, недостаточно силен, недостаточно упорен, — с каждым словом Эдвард делал шаг ближе к нему. Ардагана пробила дрожь, он сжал руки в кулаки, смотря на отца взглядом загнанного в угол зверя. Опасно. Слишком опасно говорить это ему. Слабого такие слова сломают, а сильного укрепят. Эдвард склонился над ним, как тень. Прошипел: — Недостаточно. Он его не признает. Если только Ардаган не станет Лукасом, если не превзойдет его. Ардаган не хотел знать, почему Эдвард Дигнита так сильно его ненавидел. Может быть, дело было в том, что он — живое напоминание того, что у Дарьи был возлюбленный. Или же Эдвард был слишком одержим престижем семьи, а Ардаган совсем не подходил под стандарты. Филеро не хотел в этом разбираться. Никогда не хотел. Факт все равно оставался фактом — он лишний в этой семье. — Я… стану лучше. Смогу превзойти Лукаса. Мне нужно лишь немного времени. — Не смеши. Лукас — мой сын. Он всегда будет лучше, совершеннее, идеальнее. Я выберу его, не тебя. Ты здесь лишь из-за Дарьи. Я принял тебя в свою семью, так соответствуй ей. Прекрати позорить нас своим поведением и своей слабостью. — Выберете… его? — голос стал таким тихим, будто бы сломался. Эдварду нравилось смотреть на его нахмуренные брови, в глаза, в которых застыли слезы обиды и горечи, на искривленные, дрожащие губы. Своими словами он добил его. И одновременно с этим подтолкнул на новый путь. — Тебя никто никогда не выберет. Ты никому не нужен — даже Дарья предпочла Лукаса. Того, кто достоин называться сыном такой женщины. А ты слишком проблемный. Ардаган, думаешь подобный тебе человек заслуживает быть счастливым? «Ты даже не представляешь, насколько сильно я заслуживаю этого, Эдвард. Хотя бы для того, чтобы насолить тебе». — Так что я надеюсь, что ты меня понял, — Дигнита слегка хлопнул по опухшей щеке ладонью. Ардаган даже не дернулся, хотя боль пронзила левую часть лица. — Завтра приду посмотреть на твою тренировку. Если меня хоть что-то не устроит, ты получишь наказание. Ардаган знал, что как бы идеально он завтра не тренировался, отцу будет все равно. Он мысленно приготовился к получению очередных синяков. Он не сломается. Когда-нибудь… кто-нибудь… Выберет его. Именно его. Со всеми недостатками и достоинствами, тараканами в голове и заморочками, язвительными шутками и взрывным характером. Когда-нибудь. Правда же? *** Беатриса запахнула кожаную куртку и поежилась. Начало октября выдалось холодным, пора доставать пальто из гардеробной. Впрочем, сейчас ей не было дела до холода, она не собиралась гулять. Из высокого здания с яркой, неоновой вывеской была слышна ритмичная, громкая музыка. Захлопнув дверь такси, Триса приблизилась к стеклянным, затонированным дверям с продолговатыми металлическими ручками. Перед ними стояли два охранника в строгих черных костюмах. Их придирчивые взгляды прошлись по высокой фигуре девушки. Он процокала каблуками по асфальтовой дорожке, на ходу вытаскивая из сумочки удостоверение личности. Продемонстрировав обоим мужчинам документ, она дождалась, пока они откроют перед ней двери элитного клуба, и, подмигнув тому, что стоял слева — он показался ей симпатичнее второго, — проскользнула внутрь. Как хорошо, что месяц назад ей исполнилось восемнадцать — можно законно проходить в подобные заведения и не подделывать документы. По ушам сразу же ударила громкая музыка — по телу Трисы прошлась дрожь наслаждения. Пританцовывая в такт музыке, девушка уверенно направилась в сторону барной стойки. Веселиться в подобных местах на трезвую голову — преступление. К тому же, в таких элитных клубах и алкоголь соответствующий. И цены. Но деньги для Беатрисы Эварол — не проблема. Спасибо родителям, каждый из которых имеет собственный успешный бизнес и поддерживает ее материально. Да и бабуля с дедулей являются учредителями одной крупной корпорации. Так что деньги — это последнее, что ее волнует. Пробравшись через танцующие парочки к стойке, она порадовалась, что почти все места свободны, и заняла стул рядом с каким-то парнем. Она бросила на него мимолетный взгляд. Светлые волосы до плеч, молочная кожа, под левым глазом родинка — словно изюминка. В неоновом свете софитов его глаза приобретали разные оттенки, поэтому она не смогла понять их цвет: но точно была уверена, что они светлые. Он имел приятные, спокойные, не острые черты лица. Она сразу приметила, что черный костюм-тройка, в который он одет, был дорогим. А как иначе? В этот клуб ходят только обеспеченные люди. «Симпатичный», — хмыкнула она мысленно и обратилась к бармену: — Легкий коктейль. На ваш вкус. Безразличный к происходящему бармен учтиво кивнул. Триса снова посмотрела на парня, сидящего слева от нее. Он качал в руке бокал с недопитым бурбоном. А может, это коньяк. Или виски. В темноте плохо видно. На вид ему было лет двадцать пять-двадцать шесть. Лет восемь разница. Он нахмурился, слегка качнул головой. Трисе показалось, что громкая музыка его раздражает. Странно. — Зачем приходить в клуб, если раздражает ритмичная музыка? — слова вырвались против воли, но девушка не смутилась. С любопытством смотрела, как парень поворачивает к ней голову. Недоуменный взгляд. Благодаря тому, что они сидели близко друг к другу, он смог ее услышать. — Простите? — Прощаю, — хмыкнула девушка. — И вы мне мое любопытство. Просто я не понимаю, для чего ходить в подобные места, если не нравится обстановка. — Есть причина, — ответил парень, скривив уголок губ. Беатриса склонила голову на бок, немного насмешливо улыбаясь. — Неужели вам отказала девушка? Парень недоуменно вскинул светлую бровь и уточнил. Он нахмурил брови так, словно выражал свое недовольство ее словами — как будто бы его оскорбило ее предположение. — Я выгляжу как человек, которому разбили сердце? — в голосе прорезались резкие нотки, но Трису это никак не смутило. Однако, девушка попыталась смягчить его реакцию: — Отчасти. На вашем лице отражается мучение, немного разочарования, грусти, и непонимания. И все же, я понятия не имею, что именно у вас вызывает последнее чувство. Непонимание того, почему вас — такого распрекрасного — отвергли, или же вы просто думаете о том, почему мир так несправедлив. На самом деле, есть масса теорий. Но та, что про разбитое сердце, — звучит наиболее правдоподобно. Почему-то ей показалось, что она сделала только хуже. Триса мысленно прокляла свой язык. И зачем вообще она с ним заговорила? Вот дурочка. Как будто своих проблем нет. Вспомнив об очередной ссоре родителей, Беатриса выдохнула, опустив грустный взгляд на поданный барменом стакан с коктейлем. Светловолосый парень еще несколько секунд рассматривал ее помрачневшее лицо, а после с ухмылкой, в которой несложно было разглядеть насмешку, спросил: — Теперь и вы выглядите так, словно пришли сюда избавляться от душевных терзаний. Беатриса оценила его попытку подколоть ее. — И да, и нет. Версия с разбитым сердцем — мимо. А вот про избавление… в точку. — Отчего же вы тогда бежите? — девушку удивило его внезапное желание поговорить по душам. Особенно в подобном месте. Незнакомец не сводил с нее заинтригованного, пристального взгляда. Будто бы нашел то, что сможет хоть немного отвлечь его от мыслей, бушующих в голове — назойливых и неприятных. Беатриса поежилась. Рассказывать о таких личных вещах незнакомцу было странно, но… очень хотелось выговориться. Да и что случится, если она расскажет? Она была уверена, что они больше никогда не встретятся. — Скажем так — мои родители хотят развестись. А я этого не желаю. Держу их изо всех сил, даже если и понимаю, как эгоистично себя веду. — Почем вы так не хотите этого? Чего боитесь? Девушка нахмурилась, стиснув в руке бокал с даже наполовину не выпитым коктейлем. Желание пить алкоголь отпало. Не потому, что напиток был невкусным, скорее… что-то не давало ей говорить о родителях, будучи нетрезвой. Триса подумала, что это такие мысли до ужаса смешны, и едва удержалась от ухмылки. — Это прозвучит глупо. — И что? Люди постоянно говорят глупости — это нормально, — пожал плечами парень, все еще не сводя с нее взгляда. Беатриса усмехнулась, признавая его правоту. — Что ж… Наверное, я боюсь, что когда они разбегутся в разные стороны, я перестану быть центром их жизни, и их любовь ко мне испарится. Я боюсь, что стану ненужной. Она отвела взгляд, чтобы не видеть в его глазах насмешку или презрение. Триса и сама понимала, насколько жадной и эгоистичной была. Но что она могла сделать с этим? Как бы не пыталась убедить себя, что родители не будут любить ее меньше после расставания, не могла этого принять. Сердце грыз изнутри страх. Беатриса привыкла к их вниманию, излишней заботе. Ее с детства окружало все самое лучшее и дорогое. Она не готова жить жизнью, где будет никем для тех, кто с самого ее рождения дарил ей любовь. Порой ей казалось, что без внимания она перестанет дышать, потускнеет, как звезда на небосводе. — Знаете, не мне судить, но думаю, стоит пойти на риск. Вы не сможете мучить своих родителей всю жизнь. Когда-нибудь придется отпустить. Она вздохнула. — Сама знаю. Когда-нибудь я решусь на это. Не сегодня и даже не завтра, но все же… Лучше поздно, чем никогда. — Буду считать, что я хоть немного, но повлиял на вас. Это приятно. — Не сомневайтесь, — Триса улыбнулась и залпом допила алкогольный коктейль. Горло обожгло, по телу разлилось тепло и энергия. Резкое желание потанцевать разожгло в ней огонь. Поднимаясь со стула, девушка замерла, опять посмотрела на парня. Он снова погрузился в свои мысли и помрачнел. — Скажите… как вас зовут? Услышав ее голос, незнакомец повернул к ней голову. Слегка улыбнулся. — Меня зовут Лиам. — Беатриса, — замялась, но все же решилась. — Лиам, не хотите ли потанцевать? Не думаю, что мы еще встретимся по воле судьбы. Так может быть, скрасим друг другу этот мрачный вечер? Взглянув на свой почти пустой стакан, парень поджал губы, пожал плечами и поднялся, вытягиваясь во весь свой рост. Трисе пришлось приподнять голову. Застегнув свой пиджак, Лиам протянул ей руку. Триса улыбнулась, вложив свою ладонь в его, и парень повел ее на танцпол. Две фигуры затерялись в толпе. Они больше не встретятся, но эта ночь останется в их памяти. Совсем другая. Не темная и одинокая, а приятная и даже веселая. *** Виллитер осознал, каким чудовищем на самом деле был его брат, в средней школе. Новый класс, новые люди. Вилла отправили в ту же школу, где учился его брат — выпускной класс. Для него это настоящее спасение — каждый день видеть Родента, что так любил его и заботился. Брат был для него образцом для подражания: совершенным, уважаемым, благородным и почти неземным. Вилл едва не поклонялся Роденту. И он совсем не замечал, что родителям брат казался недостаточно идеальным. Совершенство вовсе не являлось таковым. Идеальные оценки, поведение — всего этого было недостаточно им. Поэтому Родент выливал всю свою любовь на младшего брата, который обожал его, почти боготворил. Единственный, кто его искренне любил и уважал. Родент сделал бы все, чтобы удержать его рядом с собой. Прошло несколько недель с начала учебного года. Застенчивый Виллитер не без труда смог влиться в компанию веселых, дружелюбных одноклассников. Ему было комфортно и весело — каждый день проходил легко и незаметно за разговорами и шутками. Родент, наблюдающий эту картину, нервничал, злился, боролся с отчаянием. Брат постоянно занят: гуляет с одноклассниками, веселится, совсем забыв о нем. Грусть одолевала его. И вместе с тем ужасные мысли лезли в голову. Отвратительные, но такие заманчивые. «Пусть они исчезнут из его жизни. Сгинут! Навсегда!» Родент колебался, но когда в очередной раз подошел к брату после школы, чтобы вместе пойти домой, а тот виновато ответил, что у него уже есть планы, и убежал, решился на то, что изменило его, склонило на темную сторону, затянуло в болото, из которого уже не выбраться. В конце недели он подкараулил одноклассников Виллитера — те собирались дома у Алекса — самого активного и шумного. Он избил всех, каждому на ухо шепча, чтобы они больше никогда не приближались к Виллитеру. Настойчиво. Так страшно, почти одержимо. Все руки были в крови бедных подростков, не совершивших ничего плохого. Но больше всего досталось Алексу. Парень больше всех дружил с Виллитером, постоянно звал его в гости и был крайне дружелюбен. Подросток впал в кому после сотрясения мозга и чудом выжил. Но с тех пор его лицо украшали многочисленные шрамы. Алекс стал мрачным и замкнутым, а лицо предпочитал скрывать за излишне длинной челкой и капюшоном. Виллитер узрел истинную натуру брата, застав его за жестоким избиением Алекса. Его отправили в магазин за напитками, а ребята пошли вперед, чтобы подключить приставку в комнате — у них намечалось дружеское соревнование. Он торопливо шагал по пустынной дороге с руками, полными разных банок с напитками. На лице сияла улыбка. Он почти пронесся мимо переулка рядом с домом Алекса, но что-то остановило его. Наверное, дело было в странном, пугающем влажном звуке, напоминающим удар чего-то мягкого о камни. И лихорадочный, до боли, до дрожи в руках, до мурашек по телу знакомый шепот. Неразборчивый, но хорошо узнаваемый. Виллитер, сглотнув, шагнул в переулок — тихо, чтобы никто не заметил. Что подтолкнуло его пойти туда, он сам не знал. Ноги сами понесли, а в сердце уже поселилось странное чувство опустошения. Он понимал, что увиденное затронет его. И уже ничего не будет прежде. Пугающее чувство, о котором Вилл впоследствии вспоминал с содроганием сердца. Пройдя немного во тьму переулка, Виллитер едва не вскрикнул, когда увидел трех своих одноклассников. Они были избиты до потери сознания и истекали кровью. Рядом валялись испачканные в грязи рюкзаки. Нога одного из них была неестественно выгнута. — Он мой… Только мой, — теперь бурчание стало понятнее. И он точно узнал голос. Сложить все факты оказалось не сложно, а вот поверить в происходящее — почти невозможно. — Не смейте приближаться к нему, не отбирайте его у меня. Виллитер только мой. Он шагнул вперед, чтобы разглядеть спину старшего брата, и увидел, как тот методично, почти искусно и равнодушно, бьет Алекса затылком об асфальт. Лицо друга было в крови, сам без сознания. Но Роденту, казалось, было плевать. Он так глубоко погрузился в свои мысли, что даже не замечал этого. Убей он его, не обратил бы внимания. Руки ослабели. Банки с грохотом повалились на асфальт. Громкий звук вывел Родента из транса. Светлые глаза прояснились. Он огляделся. Виллитера до ужаса испугало то, что в его взгляде не проскользнула даже тень вины. Лишь усталость. А после он увидел младшего брата. На лице проступил страх. Отбросив от себя Алекса, словно он был просто куклой, Родент протянул окровавленные руки к Виллитеру, криво, страшно улыбаясь: — Вилл… Эта безумная, одержимая улыбка навсегда отпечаталась в его памяти. Она часто снилась ему в кошмарах, от которых он вопил по ночам. От ужаса и отчаяния. От вины перед друзьями. Закричав, Виллитер бросился прочь из переулка. Родент не понес серьезного наказания. Родители выплатили компенсации семьям пострадавших мальчиков, самого Родента поставили на учет в правоохранительных органах города. Все списали на то, что Родент Сомарен — нездоров психически, что у него есть проблемы с агрессией, которую никто раньше не замечал. Так или иначе, дело удалось замять. Единственное, что их обязали сделать, это отправить Родента к психиатру. Но тот так ничего и не выявил. Абсолютно здоровый, как психически, так и физически. Монстра, что скрывался в тени, никто не заметил. Знал о нем только Виллитер. Брат вел себя так, словно ничего не произошло, будто бы то, что видел Вилл — лишь игра его воображения. Но доказательством служили лица одноклассников и глаза, смотрящие на Вилла со страхом, презрением и отвращением. Он знал, кто на самом деле его старший брат. И тот понимал это. Манипуляции стали привычным делом. Проявления любви и заботы казались насквозь фальшивыми — они давили на Вилла. Его окружала тьма, воплощенная в образе его старшего брата. Того, кто обожал его. Любовь сменилась одержимостью. Хотя… была ли это когда-нибудь любовь? Виллитера захватил страх. Что с ним сделает Родент, если он пойдет ему наперекор? Его любовь и восхищение сделали из брата монстра. А от чудовища невозможно спастись. По крайней мере, в одиночку. *** Утро было таким же, как и всегда. Серым, холодным и неприветливым. За окном валил снег. Ректус ненавидел зиму. Именно в это время года его мать сбежала, оставив его одного. Прошло так много времени — почти три года, — но ему казалось, что это произошло вчера. Отец давно не звонил. Последний раз он разговаривал с экономкой, проверял, как живется единственному сыночку. Это было… да, три месяца назад. Забавно. За это время Ректус мог сто раз умереть. Впрочем, отец бы не расстроился. Он еще молод, сделает еще наследников. Безразлично взглянув в панорамное окно с видом на шумный мегаполис, Ректус вздохнул и поднялся. Время зимних каникул — делать нечего, кроме как наводить порядок в огромной двухэтажной квартире. Спрашивается, а зачем ему такая? Деспарда знал ответ — отец любит размах. С детства приучал его к роскоши и масштабу. Иной жизни Ректус не видел, да и, признаться, не хотел. Зачем ему это? У него есть все, что нужно — свобода действий, деньги, даже несколько слуг. Впрочем, отец платит им ни за что, потому что Ректус привык делать все сам — что еще делать человеку, у которого есть абсолютно все в таком юном возрасте? Физический труд — настоящая терапия. Порой его раздражала экономка, которая в некоторой степени была его нянькой, но она никогда не останавливала его, не возражала. Просто безучастный шпион. Да и что могло угрожать ему, когда вокруг вьется целая толпа телохранителей? Даже риска никакого. Скучная, пресная жизнь. Позавтракав, Деспарда немного побродил по квартире, отмечая места, которым стоило бы уделить особое внимание при уборке, а после присел на диван и взял книгу. На прозрачный столик поставил кружку с горячим какао. Наверное, не для того, чтобы пить. Скорее, так было привычно и… эстетично, что ли. Не то, чтобы книга была излишне интересной, — Ректус не мог не признать, что романы читаются легче и приятнее, чем мрачные триллеры и детективы. Он прочитал несколько страниц, когда раздался громкий звонок в дверь. Отложив книгу и очки на столик, парень поднялся и расслабленной походкой направился в коридор. Это точно не прислуга и охрана — у всех свои ключи. Значит, это… — Адриан, — констатировал факт Ректус, открыв дверь и увидев знакомого на пороге. Или же друга? Впрочем, какая ему разница? — Зачем пришел? Я тебя не приглашал. — А у тебя были планы? Сомневаюсь, домоседушка. Рыжий паренек лет пятнадцати ухмыльнулся, протискиваясь в квартиру. На ходу скинув обувь, он снял куртку и прошел в гостиную. Ректус вздохнул, закрывая дверь. И зачем все это терпит? Деспарда постоянно думал о том, что они, будучи ровесниками, совсем непохожи. Сам Ректус напоминал зрелого взрослого, повидавшего многое и уставшего от жизни, а Адриан — сорванца, желающего вырваться в большой мир как можно скорее. И обожающего деньги и роскошь. Адриан уже сидел на диване, жмурясь от наслаждения и потягивая какао из кружки Ректуса — он так и не сделал ни глотка. Ожидаемо. Присев в кресло, стоявшее рядом с диваном, Деспарда выжидающе уставился на знакомого. Выпив все какао, Адриан расслабленно сложил руки на животе, немного съехав с дивана, и посмотрел на молчаливого Ректуса. — Так зачем ты пришел? — переспросил Деспарда. Адриан закатил глаза. — А мне нужно приглашение? Я же твой друг. — Это ничего не меняет. В следующий раз — звони. А лучше вообще не приходи. Адриан подавил раздражение — это же Ректус. Он всегда такой нелюдимый. Натянув на лицо улыбку, он мягко обратился к другу: — Да ладно тебе, Ректус. Погода за окном замечательная. Давай пробежимся по магазинам. Ты же собираешься покупать мне подарок на Новый год? Я уже выбрал. Тебе нужно всего лишь заплатить. Вот так всегда. Заплати за это, заплати за то, за третье и десятое. Ректус прекрасно осознавал, для чего с ним общались. Характер у него не сахарный, нет смысла общаться просто так — только нервы тратить. А вот его деньги — достаточный повод для дружбы и навязчивости. Надоело. — А если я не хочу? Адриан опешил. Вопросительно выгнул бровь. Ректус сразу же заметил, как в его глазах промелькнуло недовольство и раздражение. — Что? — Не хочу ничего дарить тебе. Друг скрипнул зубами. Губы искривились, в глазах зажегся огонек злости. Ректус с поразительным хладнокровием рассматривал его лицо. Наконец, Адриан пробурчал. — Хорошо. Заставлять не собираюсь. Тогда и ты не жди ответного. Ректус мысленно хмыкнул. И не собирался. Зачем ему подарок? Человеку, у которого есть практически все. Адриан еще несколько минут сидел на месте, исподлобья наблюдая за излишне спокойным Ректусом. Того, казалось, вообще ничего не интересовало. На лице Адриана заиграли желваки. — Что ж, тогда я пойду. Не буду тратить твое драгоценное время, — с усмешкой проговорил друг и буквально вылетел из квартиры. Сегодня поживиться не удалось. Отразившееся на его лице в момент осознания разочарование развеселило Ректуса. Усмехнувшись, он поднялся, вышел в прихожую, закрыл дверь и вернулся в гостиную. Сев на диван, взял книгу. Адриан больше не позвонит и не объявится. Все они делали так. Стоило получить отказ купить что-то, бесследно исчезали, будто бы их не существовало. Ректус все больше узнавал о натуре людей. Алчных, жадных и лицемерных. Деньги правят миром. Ректус начал понимать, что может купить себе все — даже друзей. Но нужны ли ему такие люди рядом? Нет. Вскоре он поймет, что все это бессмысленно. В его голове плотно засядет мысль о том, что он так и останется один в этой жизни. *** Церелия уже много недель была подавлена. После смерти сестры ничто не могло ее утешить. А вот родители нашли спасение в ней самой — в единственной оставшейся у них дочери. Также поступили и бабушки и дедушки. Ее опекали, заботились о ней, но самой Церелии от этого было не легче. Не то, чтобы она чувствовала себя заменой, той, кто получает любовь, которая должна была принадлежать младшей сестренке, просто… Ей больно. Хэйли было всего семь, когда смерть забрала ее. Чертова болезнь! У нее были проблемы с сердцем. В конце концов, измучившись, оно отказало. Церелия потеряла любимую младшую сестру, когда ей только-только исполнилось пятнадцать. Интерес к происходящему вокруг пропал. Она ходила, словно тень — незаметная, молчаливая и подавленная. Ничего не приносило радости. Сладости напоминали о звонком голоске Хейли — она так мило выпрашивала конфетку в тайне от родителей. Комната напротив заперта — входить туда слишком тяжело. Стул слева от Цери теперь пустовал. Родители все никак не решались убрать его — то ли боялись, что такой маленький след младшей дочери, напоминающий о том, что она когда-то была среди них, исчезнет, то ли жили в своих иллюзиях, продолжая тешить себя надеждами, что она когда-нибудь вернется. Бред. Смерти нельзя избежать. Она хорошо помнит день, когда ей подарили белого красноглазого кролика. Родители взяли ее за покупками. Им нравились небольшие магазинчики на центральной улице города, где они жили. Там постоянно была куча народа. Именно в ней она и затерялась, отделившись от родителей. Церелия так задумалась, что не заметила, в какой момент родители завернули в очередной магазин, оставляя ее одну на улице. Оглядевшись и не заметив маму и папу, Цери уныло вздохнула, развернулась и побрела вниз по улице, безразлично рассматривая знакомые с детства вывески старых магазинов. Появилось несколько новых, но они ее не интересовали. Кроме одной. Она остановилась напротив одного магазинчика. На двух небольших окнах были наклейки: на первом — собачья лапа, на втором — кошачья. Зоомагазин. Церелию не особо интересовали животные, но что-то потянуло ее зайти. Наверное, она вспомнила, как Хэйли вечно твердила ей о том, что хочет завести себе питомца. Кого же? Она прошлась мимо стеллажа, на котором стояли клетки с различными животными: морскими свинками, крысами, хомячками. Она резко остановилась, увидев белый комок в очередной клетке. Она располагалась на полке прямо напротив Церелии. Ее завороженный взгляд впился в белого, дрожащего… «Когда я вырасту, я обязательно куплю себе кролика! Белого-белого, как снежок! С красными глазками…» На Церелию пугливо смотрели два маленьких красных глаза. «Сестренка Цери, подари мне кролика, когда я выздоровею! Ну пожалуйста!» Она даже не осознавала, как сильно скорбела по сестре. В глазах, казалось бы, безразличных, начали собираться слезы. Сердце заныло от тоски. Всхлипнув, Церелия опустила голову, зажмурилась. «Прости… Прости меня, Хэйли. Я не успела подарить тебе кролика». Родители, запыхавшиеся и испуганные, нашли ее рыдающей в обнимку с клеткой, в которой сидел дрожащий белый кролик. Ее не волновало, как на нее смотрели окружающие — хотя посетителей было не так много. — Церелия, милая, — когда она услышала дрожащий голос матери и подняла голову, можно было увидеть на ее лице всю ту боль, что она подавляла. На глазах родителей проступили слезы. — Она так хотела кролика… Белого! — после этого Церелия снова зарыдала. Еще громче, чем раньше. Они его купили. Церелия заботилась о нем, постоянно таскала за собой, безумно любила. Словно так давала сестре обещание позаботиться о ее мечте. *** На улице было прохладно ночью, но их это не заботило. С лужайки за домом ранга открывался отличный вид на горы. Висящая над ними луна казалась непропорционально большой и слишком яркой. Она слишком затмевала холодное сияние звезд на чистом черном небе. Тимория сидела на расстеленных черных пиджаках братьев Кастеро и теребила подол пышного нежно-розового платья. Весенний бал прошел хорошо — наполненный танцами и весельем. В зале звучала громкая музыка, из углов слышался смех, лился алкоголь, аромат дорогого парфюма кружил голову. И как хорошо было выйти на свежий воздух, в тишину, после этого сумасшествия. Заканчивать такой веселый вечер не хотелось, хотя было уже давно заполночь. Добравшись до дома ранга, Тимория, Альберт и Филлип расположились на лужайке. Звезды этой ночью завораживали. — Они так далеко от нас, — пробурчала Тимория, задумчиво склонив голову на бок. — У меня ассоциация с нашим будущем. — Будущем? — удивленно протянул Альберт, повернув к ней голову. Вопросительно приподнял брови. Филлип молча слушал их. — А ну-ка, расскажи. Девушка улыбнулась. — Я думала о том, что эти звезды такие же далекие, как наше будущее. И такие же неизвестные. Даже представить не могу, что нас ждет. Вот скажите мне, — Тимория по очереди посмотрела на братьев Кастеро, — чего вы хотите в этой жизни? Кем вы видите себя через десять лет? Чего желаете? Альберт мечтательно вздохнул. — Отец уже готовит меня к управлению семейным бизнесом. Я стану директором, это точно. Тут и к гадалке ходить не нужно. — Пай-мальчик даже мыслями идеален во всем, — хмыкнул Филлип, но совсем не злобно. Тимории показалось, что в его голосе промелькнуло одобрение. — А я продолжу портить репутацию семьи. Хочу стать ближе к Главе Ордена. Его наемником. — Разве это плохо? — удивилась Тимория. — Это не прославит род? — Не то чтобы, — пожал плечами Альберт. — Просто мы больше по бизнесу, по наукам и исследованиям. Битвы — совсем не про семью Кастеро. — Точно. А я просто заноза в задницах своих древних предков, — усмехнулся Филлип, слегка склонился и положил голову на плечо Тимории. — Причем во всех. Альберт рассмеялся. — А ты, Тимория? Чего бы ты хотела? Грекойя не знала ответа на этот вопрос. Единственное, чего бы ей искреннее хотелось — это остаться рядом с ними. Конечно, их пути когда-нибудь разойдутся, и она искреннее боялась этого момента. И все же, желала провести с ними как можно больше времени. Она пожала плечами. — Не думала об этом. Мало ли, как повернется судьба. Вдруг я стану Главой какого-нибудь подразделения и буду вашим боссом? — игриво спросила она. — Хана вам, братишки. — А мы говорили что-то против? — сверкнул глазами Альберт, наклонился, чтобы увидеть лицо брата и подмигнул ему. — Фил, а ты что думаешь? — С удовольствием буду защищать госпожу, — тем же игривым тоном отозвался младший Кастеро. Все трое рассмеялись. — А на самом деле, мне хотелось бы быть поближе к вам, — тихо призналась Грекойя, слегка краснея. Филлип прикрыл глаза, наслаждаясь ее голосом и словами. Альберт смотрел на нее глазами, полными нежности. Слышать от самой Тимории Грекойи такие слова — настоящая честь. Им нужно беречь такое сокровище. — Тогда давайте договоримся, — доверительным шепотом заговорил Альберт. Филлип и Тимория одинаково недоуменно посмотрели на него. — Как бы не повернулась судьба, мы всегда будем на одной стороне. Нас трое. Отныне и навсегда. Их трое. Они еще не знают, как жестоко поступит с ними судьба. У них есть лишь эта ночь, полная счастья и особой атмосферы близости душ. *** Сиэлю нравились книги. Он часто проводил свободное время за чтением. Хоть и не сказать, что был слишком сильно поглощен этим занятием. Пока не познакомился со своим первым самым близким другом. Ее звали Роксана. Ей было двадцать пять — на девять лет старше Сиэля. Девушка устроилась работать к ним в школьную библиотеку. Сиэль порой сожалел о том, что это место непопулярно — порой в большом зале, заставленном стеллажами с различными книгами, было слишком тихо, одиноко и пусто. После появления Роксаны парень перестал так думать. Ему нравилось, что кроме них в зале не было ни одной души. Роксану радовало, что хоть кто-то посещает библиотеку. Сиэль полюбил книги после знакомства с ней. Начитанная Роксана рассказывала ему про различные книжные миры, про старые рукописи и научные работы, сложные детективы и тяжелые триллеры. Он мог слушать ее часами. В ее сияющих глазах он видел что-то завораживающее, неземное. Все закончилось резко и болезненно. Рокуле, погруженный с головой в свое счастье, не замечал ничего вокруг себя. Он узнал о происходящем только тогда, когда в очередной раз пришел после уроков в библиотеку. Роксана, упрямо вытирая слезы, собирала в коробку свои вещи. Что-то внутри парня оборвалось. — Роксана, что происходит? Куда вы собираетесь? — его голос дрогнул, выдавая искреннее волнение. Девушка попыталась улыбнуться, вытянула руки, смотря на книги в его руках. Хриплым голосом сказала: — Ты принес книги, Сиэль? Как здорово. Будто завороженный, он протянул ей их. Роксана взяла их, нашла маленькую, тонкую книжечку на столе, открыла ее на нужной странице и нервным движением вычеркнула несколько названий. — Роксана… — позвал парень, боязливо протягивая к ней руку. Она отшатнулась, испуганно смотря на него. Рокуле тут же отдернул ладонь, прижал ее к груди. Сердце бешено колотилось. Роксана попыталась взять себя в руки, выдохнула и снова выдавила дежурную, совсем неискреннюю улыбку. — Возьми еще что-нибудь почитать. Я в последний раз запишу твое имя своей рукой. Сиэль жалостливо изогнул брови, умоляюще заглядывая в ее полные слез глаза. Они все еще источали нежность к нему. — Почему вы уходите? Роксана, прошу, останьтесь. Девушка опустила голову. Кудрявые темные волосы закрыли ее лицо. Сиэль хорошо услышал надрывистый всхлип. В груди все ныло, он не знал, что сделать, как помочь. — Я не буду приходить сюда, если вас не будет, — выпалил он, сжимая кулаки. Ему было несвойственно подобное поведение, но отпускать человека, который так полюбился ему, совсем не хотелось. Никто в этом месте не понимал его так, как Роксана. Она — его дорогой друг. Девушка замерла, подняла голову, с жалостью смотря на Рокуле. — Не нужно из-за меня бросать то, что тебе нравится, Сиэль. — Какой в этом смысл, если вас не будет? — снова повторил он, обиженно насупившись. — Я приходил только ради разговоров с вами. Роксана слегка улыбнулась, более искреннее. Сиэль тогда подумал, что его слова немного приободрили ее. — Знаю. Мне жаль, что так получилось. Но ты должен мне пообещать. — Что? — буркнул неохотно. — Продолжай читать, Сиэль. Исследуй миры, что открывают нам книги. Когда мы встретимся в следующий раз, а я обещаю, что это случится, ты должен будешь мне все рассказать. Она нерешительно, боязливо протянула дрожащую руку, коснулась ладонью мягких рыжих кудряшек. Сиэль неподвижно стоял, боясь ее спугнуть. Роксана вздохнула, утерла снова проступившие на глазах слезы, развернулась, взяла коробку и направилась на выход. У двери помедлила, обернулась. — До встречи, Сиэль. Не дожидаясь ответа, Роксана выскользнула за дверь, оставляя в большом зале Сиэля — потерянного и обиженного. Он узнает о том, что произошло только через несколько дней — по школе начали ходить слухи о том, что молодая библиотекарша подверглась насилию со стороны старшеклассников. Эта новость выбьет его из колеи. Сиэль едва не впал в депрессию. Рокуле все эти годы будет надеяться, что они еще встретятся, даже не зная о том, что Роксана не справилась с психологической травмой и покончила с жизнью. Он все еще ждет встречи со своим дорогим другом…