Rate of recidivism

Стив, каким бы упрямым ублюдком он ни был, невероятно, невероятно терпелив. Ты знаешь, — как ты можешь этого не знать, — как сильно он скучает по человеку, которым ты был раньше, но все равно не можешь объяснить того, что он разрешает тебе остаться даже после того, как становится ясно, что тот, кем ты был, не вернется. Ты почти ничего не помнишь с того момента, как сбежал от Гидры, до того, как очнулся в бруклинской квартире с воспоминаниями о мелком Стиве Роджерсе и его заляпанном краской халате. С твоей долговременной памятью все нормально, так же, как и с кратковременной, а вот с тем, что посредине… Но, возможно, это неплохо. Половина этих воспоминаний тебе не нужна, ведь чем меньше ты помнишь о том, как мучил и убивал людей лишь для того, чтобы выжить, тем лучше. Долгосрочные воспоминания… ты хотел бы, чтобы их было больше. Чтобы их было так много, чтобы они вытеснили все остальные, и ты смог просто забыть то, что происходило, скажем, между сорок третьим и две тысячи тринадцатым. В первые несколько месяцев ты почти все время молчишь. Боишься, что если откроешь рот, то не сможешь остановиться, и скажешь что-то такое, чего не сможет простить тебе даже Стивен Грант Роджерс, и тогда… тогда все станет совсем плохо. Стиву этого не хватает. Судя по всему, Баки Барнс — ты, это ты, ты должен постоянно напоминать себе не думать о Баки Барнсе как о другом человеке — был отличным собеседником. Ты из прошлого, кажется, был тем, по кому, действительно, стоило скучать. Но, оказывается, ты многое можешь делать молча. У Стива есть распорядок дня, по крайней мере, для некоторых действий. Каждое утро он встает ровно в шесть, идет на пробежку и через определенный промежуток времени возвращается. Готовит завтрак. Похоже, сейчас он не работает, что логично, учитывая, что вместе с хеликарриерами рухнул и ЩИТ. Да и на то, чтобы просто выйти из дома, у него, видимо, не так много причин. От мыслей об этом тебе становится грустно. Ты, наверняка, думал о том, как Стив будет жить без тебя, — учитывая, что ты уходил на войну, а Стив оставался в Бруклине, где должен был сохранить все так, как ты помнил, — и представлял, что это будет нормальная, полноценная жизнь. Полноценная, что бы это ни значило. Скорее всего, — ты знал, что это глупо, но должен был верить в то, что это возможно, — ты думал, что какая-нибудь девушка увидит в Стиве то, что увидел в нем ты, полюбит его и сделает счастливым. Ну, видимо… не случилось. Поэтому Стив возвращается домой с пробежки и готовит завтрак. Он много ест. Ты должен снова научиться испытывать голод как человеческое существо, а не как механизм. То, как ты чувствуешь голод, похоже на ощущения боли, в том смысле, что они немного размыты, и тебе нужно обдумать, прежде чем понять, что это и что с этим делать. Ты не помнишь, как они кормили тебя. Ты помнишь… Ты помнишь миссию, растянувшуюся на пять дней. Цель оказалась до ужаса сообразительной, и ты никак не мог произвести точный выстрел. Это было в то время, когда они еще выпускали тебя одного. Ты ничего от них не слышал, кроме ежевечернего треска помех и запроса о ходе миссии. К концу пятого дня тебя начало трясти, зрение стало туннельным с красным ободом по краям, но ты выстрелил. Ты всегда стрелял. Всегда. Ты мог чувствовать, что твоя никчемная кожа готова была вот-вот отделиться от мышц, но твои сжимающие винтовку руки не дрожали. Они не обрадовались, что на это ушло столько времени. Было… какое-то наказание. Только младший техник потом сообразил, что ты пять дней ничего не ел. Ты просто не помнил, как это делается. По утрам Стив жарит огромную яичницу с беконом и овощами. Сначала ты думаешь, что он просто много готовит, но потом понимаешь, что он ждет, когда ты присоединишься, что ты и делаешь. Оказывается, сидеть напротив Стива за завтраком и просто молчать совсем неплохо. Он улыбается тебе каждый раз, когда ты выходишь из своей комнаты. Так что он не работает, и к нему не приходят гости. Ты понимаешь, что работающие с ним люди знают, где он живет, а значит, намеренно оставляют его в покое. Может, из-за тебя. От этой мысли на тебя накатывает паника — никто не должен знать, что ты жив. Ты справляешься с паникой. Справляешься и продолжаешь жить. Проводишь в раздумьях целые часы, пытаясь нащупать неровные рамки воспоминаний, или в самые темные утренние часы сидишь за компьютером Стива, пока тот спит. Дни просто исчезают, когда ты пытаешься вспоминать себя. Оказывается, помнить Стива намного проще, поэтому ты концентрируешься на этом, когда вообще можешь хоть на чем-то концентрироваться. Постепенно ты начинаешь привыкать к шуму за окном и перестаешь дергаться от какого бы то ни было громкого звука. Ты понимаешь, что чем более расслабленным ты становишься, тем больше вероятность того, что может что-нибудь случиться, но ты не в состоянии поддерживать тот уровень готовности, на котором функционировал раньше. Ты думаешь, что не сможешь сделать это никогда. Может, потому, что тебе надоедает смотреть, как Стив запирается у себя в квартире, а может, ты видишь, что он страдает, — даже если он неплохо маскируется (у тебя довольно большой опыт наблюдений за страдающим Стивом Роджерсом), — из-за чего, в конечном итоге, страдаешь и ты, но однажды утром, пока он, собираясь на пробежку, пьет на кухне воду, ты надеваешь его майку и спортивный костюм — вряд ли у тебя есть свои — и выходишь в коридор. Стив удивленно смотрит на тебя, но ничего не говорит. Он выглядит так, будто очень хочет это сделать, но не делает. Вы спускаетесь вниз, он придерживает тебе входную дверь, и ты чувствуешь кожей еще не нагретый утренним солнцем прохладный воздух. — Обычно я бегаю до моста и обратно, — говорит Стив. — Иногда и дальше, если хочется. Учитывая его метаболизм и то количество времени, в течение которого он отсутствует, ты думаешь, что это должно быть намного дальше, но понимаешь, что он делает это для тебя, поэтому просто киваешь и молча бежишь следом. Оказывается, это отличная мысль — пробежать сегодня меньше обычного, и выносливость и скорость не имеют к этому никакого отношения. Ты с легкостью поддерживаешь его темп, твои длинные шаги и дыхание настолько размеренны, что ты бежишь с ним в ногу, но эти люди… ты смотришь на них, даже когда не хочешь этого. Находиться на улице сложнее, чем ты помнишь. Тут ты совершенно открыт. Когда вы возвращаетесь, ты снимаешь толстовку, садишься на диван и ждешь, когда Стив приготовит завтрак. Все в порядке. Все просто отлично. *** После этого ты начинаешь заставлять себя чаще выходить из дома. Каждое утро ты бегаешь со Стивом и не обращаешь внимания на яростный шепот в голове, сообщающий тебе, что ты становишься беспечным, а так и до беды недалеко. — Я тут подумал, — делая однажды небольшой крюк, говорит Стив, — может, нам сегодня выпить кофе. У Стива дома есть кофе. Много кофе. Целых две кофеварки. Вы останавливаетесь на светофоре, и ты смотришь на Стива. Он отрастил двухнедельную бороду, но это не очень хорошая маскировка, учитывая, что его лицо повсюду. На рекламных растяжках на автобусных остановках, на самих автобусах, на каждом углу. А ты… тебя быть не должно, так что тебя никто не узнает. — Хорошо, — говоришь ты и, натянув капюшон, идешь за ним в кафе. Там ты, на всякий случай, отворачиваешься от обслуживающей вас девушки. Которая здоровается со Стивом, называя его по имени. Похоже, раньше он часто заходил сюда. До того, как в его жизни опять появился ты. Ты снова паникуешь, ведь любой, знающий, кто такой Стив Роджерс, вполне может узнать в лицо и Джеймса Бьюкенена Барнса, но Стив говорит: — Что будешь, Ба… э-э, дружище? — и ты заказываешь американо. Вы берете стаканы и возвращаетесь в квартиру. Катастрофы не происходит. Но в следующий раз ты не пойдешь с ним в кафе. Ты не хочешь там знакомиться. Ты не хочешь, чтобы они знали твое имя или лицо. И ты не уверен, что когда-нибудь этого захочешь. Стив немного расстраивается, что ты качаешь головой и идешь дальше, когда он спрашивает. Но он не давит. Он никогда не давит. Иногда это тоже кажется неправильным. Через две недели, когда ты только-только приступаешь к изучению тысяча девятьсот девяносто пятого года (ты располагаешься в гостиной, потому что большую часть времени Стив все равно оставляет тебя наедине с книгами и компьютером), к тебе сзади подходит Стив и говорит: — Я хочу съездить на Манхэттен. В музей. Ты ведь знаешь, что мне всегда… нравилось искусство. — Знаю, — киваешь ты, закрывая «Резню в Сребренице». Лицо Стива светится надеждой. У тебя не так много воспоминаний о Стиве в музеях. Скорее всего, вы не могли позволить себе ходить туда часто. Но воспоминаний о Стиве, пишущем что-то от руки на большом листе бумаги, и Стиве, уткнувшемся в альбом для рисования, пока ты смотришь на него через плечо очередной партнерши по танцу, — предостаточно. Он отводит взгляд и смотрит на книгу. — Ты был… там? Он спрашивает так, будто вырывает давно беспокоящий его зуб. Ты гладишь простую обложку. С такой обложкой книга может быть о чем угодно. — Не знаю, — честно отвечаешь ты. — Мог бы, наверное. Гидра была, — ты выключаешь компьютер и встаешь. — Хорошо. — Хорошо? — Идем. В музей, — ты киваешь на дверь. Сейчас два часа дня, но Стив все еще в спортивных штанах. Впрочем, также, как и ты, но у тебя нет своей одежды, так что… Похоже, он думает о том же. — Я могу дать тебе что-нибудь… если хочешь, — говорит он. Ничего из его одежды тебе не подойдет, но это, наверное, лучше, чем бродить по учреждению культуры в спортивных штанах. Стив задумывается, и ты понимаешь, что он осознает, что, вообще-то, у тебя должны быть свои вещи. — Наверное, надо купить что-нибудь из одежды, — говоришь ты и улыбаешься. С трудом растягивая губы, но — улыбаешься. Купить, не украсть. Ты появился в этом доме в медицинском костюме, потому что так было удобно, но теперь ты понимал, насколько странно выглядел тогда: растрепанные волосы, недельная щетина и пустые, мертвые глаза. Скорее всего, ты больше походил на пациента, чем на врача. — Да, надо, — говорит Стив. — Пойду переоденусь и посмотрю что-нибудь для тебя. Белая футболка — это прекрасно; ты бы предпочел что-нибудь другое, но джинсы тоже подойдут. Ты получаешь солнцезащитные очки и черную бейсболку, а также стандартную толстовку с капюшоном, чтобы прикрыть руку. Ты уже привык держать руки в карманах, когда вокруг люди. Закрывая дверь, Стив внезапно замирает. — Что? — спрашиваешь ты. — Надо будет поймать такси, — отвечает он. — Я хотел на метро, но… — Мы можем поехать на метро, — у тебя мурашки бегут по телу при мысли о таком большом количестве людей в таком маленьком пространстве, и Стив удивленно смотрит на тебя. — Мы можем поехать на метро, — настойчиво повторяешь ты. На станции полно народу, и Стив поворачивается, чтобы закрыть тебя собой. — Слушай, мы можем взять такси, — снова говорит он. — Здесь, скорее всего, нам всю дорогу придется стоять и… — Слушай, — как попугай повторяешь ты. Ты не улыбаешься, но понимаешь, что мог бы. — Мы можем поехать на метро, Роджерс. Обещаю, что скажу, если меня начнет накрывать, — ты бьешь его плечом, и он расплывается в довольной улыбке. — Прекрати вести себя, как наседка. В вагоне вы стоите настолько близко друг к другу, что тебе плевать на толкающих тебя людей. Их модели поведения ясны. Они вполне вписываются в критерии, не вызывающие у тебя никакого беспокойства. К тому же утешает и то, что вы со Стивом являетесь двумя самыми физически развитыми людьми, вероятно, во всей системе нью-йоркского метро. В какой-то момент ты перестаешь слышать толпу и задумываешься. Почему Гидра не ищет тебя, почему за тобой никто не приходит, почему они оставили тебя в покое? Ты не настолько глуп, чтобы поверить в то, что, поскольку Пирс мертв, а Зола, по крайней мере, теоретически, уничтожен, Гидра развалилась на части. В конце концов, в их девизе говорится, что после смертельных ударов они становятся сильнее. Может, на этот раз им просто требуется больше времени, чтобы перегруппироваться. В любом случае, музей не лучшее место для нападения. Вокруг слишком много людей. И слишком много возможностей для побега; метро похоже на лабиринт, даже когда там активно пытаются не заблудиться. Они захотят загнать тебя в угол. Ты не знаешь, как относишься к искусству, но тебе явно нравится смотреть на погруженного в искусство Стива. Он что-то говорит стоящей в очереди только для членов клуба девушке, и та кивает. Потом он что-то говорит охраннику. Скорее всего, Стив просто остается Стивом, — пытается убедиться, что из-за его прихода не возникнет ажиотаж. Даже с бородой он довольно заметен. Люди смотрят на него, потому что он выглядит так, будто притягивает свет. Раньше этого не было; ты думаешь, что помнил бы. Ты думаешь, эй, а может, когда-то таким был и я. Стив улыбается картинам, как старым друзьям. Он много знает о них; он всегда интересовался искусством, но с наступлением нового века информация стала доступнее, поэтому сейчас узнавать новое значительно проще. Может, это не картины являются старыми друзьями, думаешь ты, а написавшие их художники. Тебе нравится Дега. Танцовщицы. От взгляда на них у тебя внутри начинает что-то болеть. Есть в этом что-то знакомое. То, до чего невозможно дотронуться: призрачный шепот девушек и шелест их длинных юбок. — Он похож на тебя, — говорит Стив. Ты смотришь на картину… это смешно, на ней изображен маленький мальчик. Ну… когда-то ты тоже был ребенком. Ты прищуриваешься, глядя на мечтательное, скучающее выражение лица и густые черные волосы. Это хорошая картина. Ты снова переводишь взгляд на Стива. Приятно, что она напоминает ему о тебе. Когда ты проходишь через зал оружия и доспехов, то слышишь музыку. Ты идешь на звук и видишь струнный квартет. Рядом стоит табличка с надписью об их выступлении, вернее, репетиции. Они играют на оригинальных инструментах. Инструменты не выглядят старыми. Звуки мелодии не кажутся древними. — Как здорово… — говорит остановившийся рядом Стив. Ты вздыхаешь. Даже несмотря на то, что вам обоим пришлось пережить, ты благодарен за то, что стал свидетелем счастья Стива Роджерса. Музыканты играют что-то свежее, что-то живое на инструментах многовековой давности. Когда вы выходите, кто-то просит у Стива автограф. Он широко улыбается и подписывает карточку, а ты отворачиваешься, чтобы не увидели твоего лица. Хотя им на тебя плевать. Ты их понимаешь. — Эй, — говорит Стив. Ты стоишь снаружи, на широких мраморных ступенях музея и смотришь на другую сторону улицы, на здания, ища скрытые признаки снайпера, но видишь лишь машины и детей с родителями. — Хочешь взять такси? Наверное, вам стоит взять такси. Это имеет смысл. Ты чувствуешь усталость, ты перевозбужден, но Стив выглядит счастливее и расслабленнее, как будто наконец получил ту чертову жизнь, которую заслуживал, и ты не хочешь отнимать ее у него. — Нет, давай на метро, — говоришь ты. На этот раз толпа в вагоне еще больше, и тебе снова приходится стоять всю дорогу, держась живой рукой за поручень, а другую засунув в карман. Стив прижимается к тебе, когда внутрь заходят люди, но такой контакт тебя не пугает. Стив молчит и смотрит на тебя. Он поднимает руку, сообщая о своих намерениях, а потом, опустив ладонь в твой левый карман, начинает поглаживать большим пальцем твои костяшки. Ты ничего не чувствуешь, почти ничего, но от этого у тебя все равно что-то сжимается в животе. Ты смотришь на Стива и хмуришься. У тебя возникает вопрос, который ты не знаешь, как задать. А Стив просто улыбается и держит тебя за руку.