Rate of recidivism

— Как ты сюда попал? — спрашивает Сэм, пока вы спускаетесь на первый этаж. — Мы со Стивом поймали такси, хотя, на метро, думаю, было бы быстрее. — Я на машине, — отвечаешь ты, переводя взгляд с одного на другого. — Вам еще надо куда-нибудь возвращаться? Сэм смотрит на часы. — Технически, у меня еще полтора часа рабочего времени, так что, да, — говорит он. — Они быстро устанут от меня, если я начну постоянно сбегать посреди дня. А вы не хотите сходить со мной? Я устроил бы вам экскурсию. — Когда к тебе приходил я, ты не предлагал мне экскурсию, — криво улыбается Стив. — Ну что, Баки, сходим к Сэму на работу? — Я теперь что, ваш ребенок? — поднимая бровь, спрашиваешь ты. — С сороковых технологии, конечно, продвинулись, но… Как вы думаете, от кого из родителей мне досталась эта железная рука? Сэм смеется. — Да, это и правда похоже на «Полицейского из детского сада», Стив, — говорит он. — Но приглашение все равно в силе. Ты вздыхаешь. Ты можешь либо отправиться в Центр ветеранов, встретиться с другими грустными людьми с мертвыми глазами и подумать о том, лучше у тебя обстоят дела или хуже, либо пойти домой и какое-то время никого не видеть, а поработать над тем, чтобы выяснить что-нибудь полезное о сигнале, который в ближайшие десять дней доберется до Нью-Йорка. — Я что-то устал, — говоришь ты. Так себе оправдание. — Плохо спал прошлой ночью. Но спасибо за приглашение. Как-нибудь в другой раз. — Хорошо, — легко соглашается Сэм. — Я понимаю, поверь. Что ж, рад был тебя видеть, чувак, пока. Ты возвращаешься на метро один, потому что у Стива с Сэмом еще какие-то дела. Девушка в черном пальто улыбается тебе винного цвета губами. Ты улыбаешься в ответ. Она не знает. Она ничего о тебе не знает. Ты выходишь на улицу и оказываешься в потоке идущих с работы людей. Боковым зрением ты видишь вспышку камеры и резко разворачиваешься. Пожилой человек фотографирует телефоном что-то позади тебя. Ты отходишь в сторону и немного успокаиваешься — он на тебя даже не смотрит. Ты заходишь в кофейню. У девушки за прилавком на этот раз красные ногти. — Эй! Привет, друг Стива. Что-то вы совсем не заходите. — Да, — киваешь ты. — Теперь пьем кофе дома. Даже не знаю почему. Она надувает губы. — Надеюсь, мы ему не надоели, — говорит она. — Большой американо, очень горячий, верно? Ты ведь Джеймс? Ты не помнишь, когда сказал ей это, но медленно киваешь. — Передай Стиву, что мы по нему скучаем. Серьезно, он был нашим любимым клиентом. — Не сомневаюсь, — сухо отвечаешь ты, вручая ей двадцатку и высыпая сдачу в банку для чаевых. — И не только потому, что он милый. Милый — это самое меньшее, что можно сказать о Стиве Роджерсе. Тебе интересно, она говорит это потому, что подозревает о ваших отношениях, или это просто такой оборот речи. Ты берешь американо, как обычно, обжигаешь нёбо и возвращаешься домой. Там ты ложишься на диван и засыпаешь, как будто то, что ты сказал Сэму о своей усталости, является правдой. *** Ты не помнишь, как проснулся и перебрался в спальню, но просыпаешься посреди ночи, ощущая на щеке горячее дыхание Стива. Ты резко садишься. Стив, проворчав что-то, просыпается тоже. — Как я тут оказался? — спрашиваешь ты. Он гладит тебя по груди. — Я тебя перенес, — сонно отвечает он. — Ты даже не почувствовал. Ты никогда не спал так крепко. Никогда. Тебе нельзя спать так крепко. — Эй, — говорит Стив, укладывая тебя обратно. — Все в порядке. Ты в безопасности. Ты думаешь, что никто не бывает в безопасности. Он заправляет волосы тебе за ухо и трогает большим пальцем нижнюю губу. — Что ты делаешь? — спрашиваешь ты. — Какой же ты красивый, — говорит он. — И такой молодой. — Ты тоже. Технически вы оба молодые, — вашим телам все еще около тридцати. — Иногда я чувствую себя старым. Внутри, — говорит Стив. — Старым и молодым одновременно. — В основном старым, — вздыхаешь ты. Он смотрит на тебя с такого близкого расстояния, что начинает немного косить. Ты хмыкаешь, — уж больно смешно это выглядит. Он не знает, над чем ты смеешься, но тоже улыбается, а потом наклоняется и целует тебя. — Я хочу делать это вечно, — шепчет он. — Знаешь, я всегда думал, что потеряю тебя из-за какой-нибудь девушки. Но меня бы это устроило, если бы мы остались друзьями. — А я всегда думал, что потеряю тебя из-за пневмонии, — отвечаешь ты. — Или астмы, или анемии. Он ложится на тебя сверху, притирается бедрами и сжимает твою задницу. Ты стонешь. — Знаешь, каким хреновыми были эти мысли? — шепчешь ты. — Я любил тебя больше всего на этом чертовом свете, поэтому почувствовал гребаное облегчение, когда ушел на войну, ведь я, наверняка, умер бы первым. — Ты ошибся. К счастью, — отвечает Стив. — Я не умер, и ты не умер. Так что теперь все в порядке. Он еще крепче прижимается к тебе бедрами и немного отстраняется, чтобы лучше видеть твое лицо. — Скажи это еще раз, — просит он. — Это, действительно, правда? Тебе требуется всего секунда, чтобы понять, о чем это он. — Я любил тебя больше всего на этом чертовом свете, — повторяешь ты и ловишь зубами его нижнюю губу. — Конечно, правда, придурок. Он тянется к тумбочке и наощупь находит смазку. Он любит тебя так медленно и нежно, что в конце ты можешь выдохнуть лишь его имя, а потом и вовсе перестаешь говорить. *** — Определи формы и цвета, — говорит сидящий напротив тебя человек и выкладывает на стол три небольших предмета. Ты вяло протягиваешь руку, чтобы потереть лицо и прогнать сон. — Определи формы и цвета, — повторяет он. Внезапно ты чувствуешь боль. К твоей правой руке прикреплены электроды. Твоя левая рука… ты давишься криком. У тебя пересыхает в горле. — Определи формы и цвета, — снова повторяет человек, и тебя опять прошивает болью. — Это… красный куб, — говоришь ты. — Желтая, э-э, пирамида. Голубой шар. Человек кивает и записывает что-то в блокнот. Потом убирает предметы и достает карточку с картинкой и словами. — Прочитай предложение вслух, — говорит он. Ты смотришь на него, и он снова бьет тебя током. — Да пошел ты, — говоришь ты, — Где я? — и на этот раз сила тока выше. Тебя бросает в жар, ты начинаешь потеть и сжимаешь зубы. — «Быстрая рыжая лиса перепрыгивает через ленивую коричневую собаку», — читаешь ты. — Теперь назови себя. Тебя… тебя зовут… тебя зовут… — Я не… Ты не знаешь свое имя. — Назови себя, — повторяет он. Ты резко дергаешь руками. Левая даже не двигается с места. Ты был в снегу, и… красное пятно на земле, такое темное, что почти черное и… пила… ты очнулся. Господи, ты в сознании. — Не знаю, — всхлипываешь ты. — Я не знаю свое имя. Ты просыпаешься в холодном поту. Стива рядом нет. Черт, думаешь ты и поднимаешь левую руку. Потом встаешь, идешь в ванную и включаешь душ. — Эй, — говорит Стив, заглядывая к тебе. — Доброе утро. Ты поворачиваешь голову, твои волосы свисают, как занавес, и ты ничего не говоришь. — Бак? — Стив заходит внутрь. — Все нормально? Ты выдыхаешь. Он медленно поднимает руку и дотрагивается до тебя. Ты вздрагиваешь, и он быстро отдергивает ладонь. — Прости, — хрипло говоришь ты. Ты встаешь под воду и поворачиваешься, чтобы посмотреть на Стива. Тот стягивает через голову майку, сбрасывает штаны и залезает к тебе. Благослови Господи Стивена Гранта Роджерса, никогда не сдающегося без боя. — Все нормально? — повторяет он, заглядывая тебе в глаза. — Да, — отвечаешь ты. — Это был сон? — спрашивает он. Ты киваешь. — Не хочешь рассказать? — Это была… дрессировка, — неохотно говоришь ты. — Они учили меня беспрекословно подчиняться приказам. Велели что-то сделать, и если я задумывался или говорил «нет», — били током. Стив вздыхает, и ты продолжаешь: — Это было… давно, видимо, в самом начале, потому что я еще многое помнил. И они… отпилили мне руку. Стив в ужасе распахивает глаза и бледнеет. — Ты помнишь это? Ты что был… в сознании? Ты мрачно киваешь, дергаешь плечом и думаешь о белом снеге и черной крови на нем. К счастью, ты не помнишь, как выглядела твоя искалеченная рука, может, поэтому так относительно легко принял этот кусок металла. Стив бледнеет еще больше. Потом убирает с твоего лица намокшие волосы и осторожно трогает шрамы на стыке кожи и металла. — Ты тоже был в сознании, получая вот это, — говоришь ты, обводя рукой контуры его тела. — Это была однократная акция, — качает головой он. — Это нельзя сравнивать. Ты пожимаешь плечами и переводишь невидящий взгляд на стену. — Вернись ко мне, — мягко говорит Стив, и ты пытаешься сконцентрироваться. — У тебя это всегда неплохо получалось. — Насколько я помню, — говоришь ты, — это было больше похоже на погоню, но довольно мило с твоей стороны сказать мне об этом. Дамы, должно быть, в восторге от такого очаровашки, как ты. Ты так прекрасно подбираешь слова. — А вот и нет, — говорит Стив, — никто не приходит от меня в восторг. Ты улыбаешься и думаешь, что это совсем не так. Девушка в кафе сказала, что он их любимый клиент. Да все женщины вокруг постоянно смотрят на него. Он обнимает тебя, и вы стоите так до тех пор, пока не перестает болеть рука и не блекнут воспоминания. Когда вы выходите из душа, у Стива звонит телефон. — Возможно, тебе захочется срочно зайти в интернет, — говорит Наташа. Стив открывает ноутбук, и вы сразу видите несколько полученных на электронную почту уведомлений. «Может ли лучший друг Капитана Америка быть живым?» гласит заголовок, и частота твоего пульса взлетает до небес. Ты холодеешь, и тебе хочется сесть и опустить голову между коленями. Дрожащей рукой Стив открывает статью, и вы видите фотографии, на которых он, а рядом ты. Ни на одной нет твоего лица, и на всех твоя металлическая рука у тебя в кармане. Этот человек может быть кем угодно, но кому-то удалось собрать все это воедино. Там есть и фото вас двоих в продуктовом магазине. Стив улыбается, а ты стоишь спиной к камере. — Пеппер в курсе, — говорит Наташа. — Но вам, возможно, захочется и самим подумать о том, как объявить общественности о чудесном воскрешении Джеймса. После того как она отключается, Стив внимательно просматривает все статьи и фотографии. Твоего лица нет нигде. — Прости, — говорит он. — Я должен был подумать об этом. Люди постоянно фотографируют меня. Я этого даже не замечаю. — Ничего страшного, — говоришь ты, хотя сам с трудом дышишь. — Рано или поздно это должно было случиться. Я не мог вечно оставаться невидимым. Ты ни в чем не виноват. — Да, но… По крайней мере, твоего лица нигде не видно. Уверен, Пеппер справится с этим. Некоторые вещи, которые делал Тони… я бы ни за что не поверил, что из этого можно выкрутиться. У нее достаточный опыт работы с PR-катастрофами… Прости, я хотел сказать со сложными ситуациями. — Стив, дружище, — говоришь ты, откидываясь на спинку дивана. — Невозможно подобрать более точное слово. Я — катастрофа. — Я тоже, — уныло вздыхает Стив. Ты улыбаешься. — А они утверждают, что притягиваются лишь противоположности. *** После этого ты сидишь дома почти три дня. К вам заходит Сэм, и они со Стивом обсуждают Ветеранский центр, работу Сэма и родителей Сэма, а потом идут ужинать. Стив приносит тебе упакованный контейнер с едой, ты благодаришь и возвращаешься к попыткам не утонуть в море помех в своей голове. Пока они с Сэмом разговаривают, ты сидишь на противоположном от Стива конце дивана и улыбаешься мягкой, безобидной улыбкой. Иногда ты смеешься, когда смеется Стив. Никто ни о чем тебя не спрашивает, поэтому тебе, к счастью, не нужно ничего говорить. Ты понимаешь, что это неправильно, но хочешь остаться призраком. Невидимкой. Ты не хочешь, чтобы тебя считали предателем, убийцей или, что еще хуже, героем, пленником, кем-то, достойным похвалы или жалости. Ты не хочешь, чтобы о тебе знал кто-то еще, помимо тех, кто уже знает. Вечером третьего дня Стив вздыхает, выключает телевизор и смотрит на тебя. — Если я могу хоть чем-то помочь, — тихо говорит он, — просто скажи. Ты пожимаешь плечами. — Когда Фьюри рассказывал мне о проекте Озарение, — начинает Стив, — он говорил о нашем поколении, о людях, которые сражались на войне. Сейчас нас называют величайшим поколением, но он сказал, что мы готовы были играть нечестно, чтобы выиграть эту войну. Он был прав. Мне это не нравится, но люди продолжают называть меня героем и прощать то, что даже я сам себе не прощаю. — Я тоже не хочу быть героем, — говоришь ты. — И не хочу, чтобы люди знали, кто я. — Люди уже знают, кто ты, Бак. Ты смотришь на него и думаешь, вот, черт возьми, и всё. Ты долго молчишь, а потом наконец говоришь: — Стив, они не знают, кто я. Они знают, кем меня считаешь ты. Стив хмурится. — Что ты имеешь в виду? Я знаю тебя с пяти лет, Бак. Я знаю тебя всю жизнь. — Ты когда-нибудь задумывался, почему я дружил с тобой? — спрашиваешь ты. — Скорее всего, задумывался. И должно быть, решил, что тебе крупно повезло, ведь я был умным, популярным и нравился девушкам. Нет, Стив, все было совсем не так. Это не тебе повезло, что я вдруг решил стать твоим другом, а мне, потому что я встретил того, у кого внутри было то, чего у меня никогда не было. Ты смотришь на него, а потом быстро отворачиваешься, чтобы не встретиться взглядом. — Я был эгоистом, — говоришь ты. — В тебе был этот внутренний свет, и я хотел сохранить его для себя. Я был мотыльком, летящим на пламя. — Прекрати, Бак… Ты ухаживал за мной, когда я болел. Ты не ел почти неделю, чтобы купить мне лекарство. Ты вытаскивал мою глупую задницу из всех драк, в которые я влезал. — Я был рад, — резко перебиваешь его ты. — Я радовался тому, что девушки не обращали на тебя внимания. Каждый день я боялся, что ты поймешь, каким куском дерьма я был, и найдешь себе кого-то получше. Кого-то такого же хорошего, как ты. А когда я увидел тебя, после… после Золы, то сразу все понял. Ты наконец получил то, что заслуживал, а я… Я тоже получил то, что заслуживал, — ты скрипуче смеешься. — Я, блядь, тоже получил то, что заслуживал. Ты понимаешь, что плачешь, и вытираешь лицо правой ладонью. — Тем вечером в баре. Ты говорил о сыворотке, и я сразу понял, что они со мной сделали. Но я не стал лучше. Я не стал… таким, как ты. Я остался прежним, и ты даже не принадлежал мне больше, потому что теперь все увидели, какой ты удивительный. Ты смотришь на свои руки, лежащие на коленях. Стив молчит. — С таким, как ты, это бы не прошло, — говоришь ты. — Ты бы никогда не стал Зимним Солдатом. А во мне они нашли именно то, что искали. Стив сжимает челюсти, и у него начинают блестеть глаза. Между вами повисает напряженное молчание. Ты смотришь на Стива, но из-за слез он кажется тебе размытым и нечетким. — Сначала я спрашивал о тебе, — шепчешь ты. — Каждый раз, когда меня размораживали. — Чего бы ты обо мне ни напридумывал, — говорит Стив, — это никак не изменит того, что я любил тебя тогда и люблю сейчас. Из-за того, что ты вдруг решил, что ты плохой человек, остальные не будут так о тебе думать, Бак. — А ты знаешь, как успокоить, Кэп, — говоришь ты и опускаешь голову между коленями. Ты дрожишь, но руки, которыми ты сжимаешь щиколотки, как и всегда тверды и надежны. Стив пару минут не трогает тебя, а потом поднимает, перекладывает к себе на колени и начинает гладить по волосам. В конце концов ты перестаешь дрожать и плакать. — Я не должен был все это на тебя вываливать, — жалобно говоришь ты. — Не должен был. — Бак, я сам попросил, — вздыхает Стив. — И я точно не ждал, что все это будет… весело и приятно. Я предпочитаю, чтобы ты рассказывал мне всё. Всё намного лучше, чем ничего. Он еще раз вздыхает и убирает волосы с твоего лба. Ты смотришь на него снизу вверх, а он улыбается. Так же, как улыбался, когда во время болезни у него спадала температура. Когда становилось ясно, что опасность миновала, но боль еще не проходила. — Все в порядке, Бак, — говорит он. — Все будет хорошо.