калейдоскоп потерянных и убитых

и лучше б я вообще не просыпался в этом городе.

      Настенные часы в форме солнца издают неспешное тиканье. Светло-бордовые шторки открыты, на белом кафеле и светлых обоях играют солнечные блики. За дверью шумно носятся ученики.       Новенький выпуск местного подросткового журнала «Mommy, im smoke weed and drink blood» шелестит бумагой на подтянутых к груди коленях. Нос вдыхает привычный запах мятной жвачки и нашатырного спирта. Затылок прижат к стене, плечи расслабленно опущены.       Вот, что интересного пишут молодые журналисты:

— …известно точно лишь одно: этот кровожадный город терпеть не может подростков и бедных невинных детей. Будь вы хоть Иисусом Христом, Леонардо Ди Каприо, волшебной крестной феей из Шрэка или просто хорошим человеком — ваше имя все равно окажется в его смертном списке. Поэтому, не похуй ли? Стоит послать всех к хуям собачьим и зажить так, как того действительно хотелось бы! Начните с признания любви или ненависти. Попробуйте включить на полную громкость Боба Дилана. Спойте в караоке со своей собакой или котом. Покурите травку и выпейте стакан теплого молока. Скажите родителям, что они — не самое худшее в вашей жизни. Потому что этот ебучий город и есть самое худшее.

      Чон Хосок однозначно талантлив. Печатать статьи и выпускать их в собственном журнале — его призвание. Он один из тех, кто редко слушается взрослых, спокойно говорит о сексе и мастурбации, приносит вкусные энергетики в школу, закидывается шипящими аскорбинками с лимонной кислотой на переменах, помогает искать кому нелегально продать лекарства, слушает Эминема, красит ногти в черный или красный, прогуливает выпускные церемонии и в открытую ненавидит похороны. В принципе, их здесь мало кто любит.       Тэхёна с Хосоком связывала лишь смерть общего любимого человека.       Так вышло, что в тот момент они оба остались с непотушенными свечами на фисташковом торте и горьким осознанием происходящего. Теперь у них вошло в традицию: каждое двадцатое января отмечать на проклятом озере с детским клубничным шампанским и невидимым парящим духом Пак Чимина.       Только в этот раз, Тэхён на озере встретил не Хосока, а нового учителя по истории.       Вайборн Ловат или метеорит, упавший с неба со склонностью к саморазрушению и беспричинному сарказму.       В комнату заходят. Со снегом на седой макушке, в горничном пальто и кожаных старых сапогах. Заходят и сразу же расплываются в широкой — до слез на глазах и разливающейся теплом в грудной клетке — улыбке.       — Что пишут в сундуке сокровищ? — отец Тэхёна предпочитал использовать свои определения и сравнения. Такие слова, как «журнал», «телефон», «интернет», «соц. сети», «стиральная машинка», «рабочий стол», «кружка» были для него слишком скучными и однообразными. Люди, впервые встретившие его, иногда не понимали что конкретно он имеет ввиду.       Тэхён любит своего отца. Всем сердцем и душой.       — Иисус Христос и Леонардо Ди Каприо утеряли свою актуальность, — следя взглядом за медленными действиями этого седовласого доброго волшебника, опускает ноги к кафелю Тэхён и чуть улыбается, услышав веселый хмык старика. — Умирать — отстойно, жить тоже.       — И какой тогда у нас вариант?       — Ждать конца света под песни Боба Дилана и стакан молока, — ласковый чмок в колючую щеку, мягкие объятия и грейпфрутовые духи на потертом коричневом свитере с помятым подсолнухом.       — По крайне мере, у нас есть солнечная колесница и целый запас витаминов С. Не пропадем. Через минуту начнется урок, Сокджин просил передать чтобы ты не опаздывал, — старший Ким надевает поверх свитера свой рабочий белый халат, протирает запотевшие стекла круглых очков и садится за рабочий стол коробочку желаний.       Тэхён забирает напоследок красную шапку, ибо у него постоянно мерзнут уши в классе и тихо выходит в коридор, заполненный унылыми физиономиями и депрессивным состоянием учащихся. Прямо-таки и тянет взять веревку и повесится в центре огромного спортивного зала. Возможно, это подняло бы кому-нибудь настроение. Или же отправило в психиатрическую больницу.       Тэхён быстро добирается до второго этажа и сонно плюхается за третью парту с вырезанным на деревянном стуле: «вспыхни и сожги этот мир своим огнем». Придумал однажды в компании пьяного Хосока и Чимина. Так и не стер, и не переделал фразу.       Насколько жизнь стала бы проще, если бы каждый второй мог по щелчку пальцев превращаться в жаркий сгусток огня и повелевать такой опасной стихией?       Поразмышлять об этом не дают. Все вдруг возвращаются в класс и рассаживаются по местам. Входит учитель Сокджин и директор Мин. Оба в неформальной одежде. У обоих подозрительно-радостное выражение лица.       Раздается команда: «Вольно!» — Мин Юнги, как не странно, перед тем, как стать управляющим государственной школы, подрабатывал физруком у младших классов. Лохматые рыжие волосы, черные спортивки, черный джемпер, дорогие часы на запястье.       Тэхён невольно вспоминает его синее лицо с петлей на шее. Чертовски очарователен.       — Долгожданная новость этого месяца, — прочищает горло Сокджин, — у нас в школе, наконец, появился учитель истории, — в ответ все дружно вздыхают и закатывают глаза. — Постарайтесь вести себя прилично. Хотя-бы первую неделю. Ему нужно привыкнуть к вам и нашему городу.       — Он не местный? — любопытно прилетает с последних парт.       — Нет, — продолжает директор Мин, — значит, никаких обрядов и ритуалов. Увижу или услышу о сорванном уроке, весенние каникулы проведете со шваброй в руках. И я не шучу, — об этом кстати и так все знают. «Шутки и юмор» вообще никак не относятся к бывшему тучному тренеру.       — Прошу любить и жаловать… — входит он. С перебинтованной рукой, наэлектризованными вороньими волосами, пиджаком на локте и лазурными морскими львами в нахмуренном взгляде. Похож на иссохшего после долгого сна вампира. Ему бы литр свеженькой человеческой крови и тарелку лунного света. — Ваш сонсэнним Чон Чонгук.       Чон Чонгук.       Теперь Тэ знает его реальное имя.       — Зайдем тогда к вам еще после урока. Удачи, Чонгук, — рыжеволосый самоубийца и чересчур симпатичный для своей работы географ уходят, закрыв дверь.       Все замолкают, рассматривая прибывшего мужчину.       Все, кроме Тэхёна.       Ему не хочется слышать перешептываний и гадких высказываний за спиной.       Он не хочет сталкиваться с океанским штормом.       Не хочет вспоминать утро, порезы, хриплый смех и невероятную улыбку.       Совсем, совсем не хочет.       — История — это лишь версия случившихся событий в нашей интерпретации, — проходя к пустому столу, отзывается эхом по кабинету. — Кто знает, чьи это слова?       — Наполеон, — прислонившись лбом к тетрадке, пробурчал Тэхён, так и не подняв головы.       — Верно. Наш первый урок начнется с него. Открываем страницу тридцать пятую и приступаем к изучению.       И все же, тебе лучше быть ловцом ночных сновидений, чертов Чон Чонгук.