калейдоскоп потерянных и убитых

мои ясные мысли кровоточат очень больно

      Машина заезжает во двор серой многоэтажки. В некоторых окнах мигают светлые огоньки и показываются людские тени. Автомобилей во дворе оказывается достаточно, но Чонгук быстро находит свое парковочное место под номером снятой двухкомнатной квартиры. Буран разыгрался не на шутку. Замело так, что приходится придерживать дверь при выходе и ладонью прикрывать глаза от мчавшихся навстречу снежинок. Тэхён торопливо выпрыгивает из фольксвагена, натянув шапку до бровей и пойманный за холодную руку чужой теплой, двигается к подъезду. Чонгук того не отпускает и аккуратно ведет к железной двери.       Секретный код, писк домофона, пустующая лестница, пустующий древний лифт с милыми красными кнопочками и дверь с номером двадцать один. Чонгук открывает и пропускает первым юношу. В нос сразу же впивается химический запах прогнившей души, постиранного белья, утреннего кофе без сахара, морских волн, ночного неба и… сиропа от кашля.       Тэхёну нравится. Даже слишком.       Промокшие ботинки остаются на пороге с красной шапкой и серебристой курткой. Чонгуку с поджатыми губами приходится поднять вещи с пола и самостоятельно повесить их в шкаф, пока хозяин бардака растворяется среди мягких подушек на зеленом диване и удовлетворенно мычит.       Квартира учителя истории выглядит как комната из психиатрической больницы. Белые стены с божественными картинами Микеланджело, пушистые ковры, коробки вместо комодов и тумбочек, телевизор с пристроенным двд и сложенными в один ряд дисками, какие-то разбросанные колпачки от ручек, фантики от конфет, магазинные листовки с рекламой. Стиральная машина стоит недалеко от телека. На ней учебники по истории за десятый и одиннадцатый класс. А еще просроченная газета.       На зеленом диване и зеленых подушках крошки от чипсов. Под диваном две законченные бутылки пива.       Тэхён чему-то весело ухмыляется и притянув колени к груди, смотрит на непроглядную картину за окном. Он попал сюда быстрее, чем предполагал.       — Из еды у меня два острых рамена и вишневый сок.       Чонгук закатывает рукава рубашки до локтей и уходит в ванную.       — Лучше и не придумаешь, — отзывается с комнаты Тэхён, незаметно перемещаясь на кухню. — Я думал, вы питаетесь зубами маленьких детей.       — А я думал, у тебя эльфийские уши, — закручивает кран и с полотенцем идет к усевшемуся на столешнице школьнику, — реальность редко оправдывает надежды.       — Вы ведь едите рамен не поэтому, да? — какой до ужаса смышленый и внимательный. — У вас ни одного острого прибора для готовки. Я успел проверить.       Чонгуку хочется прижать полотенце к его носу и попросить отключиться на пару минут. Однако он кладет его на стол и безрадостно ставит болотный чайник на заляпанную плиту.       — Вам это помогает?       — Скорее, удерживает на поверхности. Что-то типо борьбы со своими внутренними демонами. Они ночью просыпаются, ничего не находят и опять засыпают.       — Чем же тогда вы их подкармливаете? — Тэхён слезает с невысокой столешницы, поправляет толстовку и садится на барный стул, пару раз покрутившись вокруг оси. Как в калейдоскопе: все плывет перед глазами, приобретая разноцветные и чудные формы. Однажды отец подарил ему калейдоскоп на одиннадцатое день рождения. Это было подарено с любимой странной формулировкой: «В нем отражается вторая сторона Вселенной. Та, о которой многие не знают. Взгляни и убедишься. Не просто так же нам кажется, словно калейдоскоп — это путешествие в прошлое».       Тэхён был бы настоящим козлом, если бы в тот момент сказал: «Пап, на самом деле, так никому не кажется, кроме тебя». Поэтому отделался благодарной улыбкой и шуткой о мертвых душах, запертых в магическом калейдоскопе.       — Может быть… молочными зубками?       — А может быть и циклобарбиталом.       Свист чайника и две коробки открытого рамена заливаются кипятком до краев. Чонгук решает пропустить мимо ушей сказанное и бредет к выключенному телевизору с собранной коллекцией дисков. Ему нравятся вышедшие из моды вещи и предметы. Нравится слушать музыку через кассеты, смотреть фильмы через диски, перечитывать желтые газеты начиная с 1986 и заканчивая 1999; одеваться в пыльную одежду и курить пыльные сигареты. Окажись он в мире призраков, тотчас бы поспешил к военным командирам или предводителям революционных движений. Было бы интересно услышать их истории вживую.       — Есть что-нибудь с Робертом Уильямсом? — тихонечко подкрадываются со спины и бесстыдно тычут пальцем в бок. Чонгук не реагирует, продолжая копаться в коробке.       — «Общество мертвых поэтов». Сойдет?       — О капитан! Мой капитан! — запрыгивает на стул, демонстративно вскинув руки и ярко улыбнувшись, — Все бури выдержал корабль, увенчан славой он. Уж близок порт, я слышу звон, народ глядит, ликуя! — сахарная кожа блестит в оранжевом свете лампы. Глаза с посыпкой в виде корицы отражают всю бесконечность и необъятность этой планеты. Губы — её главный переводчик. Рассказывают и не останавливаются. Делятся тайными шифрами, космическими секретами, передают скрытые от человеческой расы предназначения. — Как кровь течет ручьем! На палубе, где капитан, уснул последним сном! — и кланяется, довольный коротким выступлением.       — Будь я учителем литературы, поставил бы тебе пять из десяти.       Тэхён обиженно дует губы и плюхается на ковер.       И весь словесный поток, и все секреты, и коды, шифры — пропадают в мгновении ока.       — Будь вы моим ровесником, я бы вас ударил.       — Ты перепутал строчки в конце, — вставляет диск в двд, подключая телевизор к розетке.       — Я раньше выступал с этим на школьном конкурсе. Выиграл третье место, между прочим.       — Оно и видно, — в затылок с пугающей точностью прилетает подушка. Кнопка включения и на экране показывается знакомая картинка. Чонгук поднимается и уходит за раменом. Переносит журнальный столик ближе к сидящему Тэхёну, раскладывает столовые приборы, бумажные салфетки, разливает по бокалам замороженный вишневый сок, делает звук громче и, наконец, тоже принимается за еду.       Сегодня рамен на вкус не так ужасен, как вчера.       Вишневый сок не застревает в глотке с кубиками льда.       Многочисленные диалоги в фильме и шум ветра не раздражают.       Компания в лице семнадцатилетнего подростка, со склонностью смотреть на окружающих через кинематографическую пленку; со склонностью сравнивать незнакомцев с упавшими звездами, метеоритами, неназванными планетами, астероидами; со склонностью слышать море и чувствовать его запах; верить в существование бесчисленного количества параллельных вселенных; поклоняться придуманным богам и верить в их существование.       Компания в лице семнадцатилетнего подростка с синими волосами, как у Коралины Джонс, эльфийскими ушками и отражающимся от куртки серебристым светом, — не вызывает мигрень или апатию. Наоборот, согревает, успокаивает, обнадеживает.       Ведь, приятно думать, что среди нормальных и хороших есть тот, кто способен думать иначе. Способен различать черно-белые цвета и глупые разделения на героев и злодеев.       Ведь, приятно осознавать, что не только ты один выбиваешься из сформированного вселенского потока. Где каждый занимает свое определенное место и играет отведенную ему роль.       Ведь, приятно, когда вместо: «Ты сгнил изнутри», тебе говорят: «Ты прилетел, пришел, приплыл к нам с другого берега».       Внезапно раздаётся слабый чих. Чонгук невольно расплывается в улыбке.       — Тебе нужно согреться хорошенько, иначе точно заболеешь.       Через пару минут он уже заходит в комнату с большим пушистым одеялом. Помогает Тэхёну забраться на диван, помогает укрыться до самого подбородка и носки переодеть в сухие и теплые. Убирает посуду, складывает в раковину, выкидывает упаковки рамена, спрятанные бутылки пива. Возвращает столик в прежнее положение и отправляется в комнату переодеваться.       Рубашка все же испачкалась алыми пятнами. По счету, тридцать третий раз. Не то, чтобы Чонгук считал… Просто это необходимо. В смысле, запоминать сколько раз за месяц ты пытался уйти навсегда. Оборвать красную нить, закрепленную на шее тугим узлом. Попрощаться с холодным воздухом, сугробами, сломанной кофемашинкой, одиночеством, уличными котами, солнечной энергией и радиоактивными веществами.       Сколько раз за этот месяц не дал себе истечь кровью посреди белого дня.       — У вас их слишком много, — еще один слабый чих и последующее за ним кряхтение. Эльф укутан в пушистое одеяло. Туловища совсем не видно. Лишь ноги и голова.       Чонгук без футболки. Быстро ловит взглядом свое отражение в зеркале и грустно хмыкает.       — И мне все равно недостаточно, — обводя ладонью многочисленные рубцы и шрамы на плечах, ключицах, груди и животе, нервно сглатывает, опуская взгляд к покрывшейся мурашками коже. — Я могу с легкостью перечислить время, год, день, месяц и причину. Словно, это еще одна важная дата из учебника по всемирной истории. — скользит дальше, позволяя чужим глазам внимательно исследовать. Разворачивается, предоставляя целое извращенное художество. Никогда им не гордился, потому и не ждет в ответ восхищенной реакции.       А эльф синеволосый приближается, склонив голову к плечу и неуверенно протягивает руку, коснувшись — миллионы и миллиарды электронов в этот момент пробегают по венам и суставам, заставляя содрогнуться и пугливо отпрянуть назад, — а затем замирает, столкнувшись с разбушевавшимся океаном напротив.       — Вы в курсе, что сделали себе целую межгалактическую карту сокровищ на спине? — Тэхён не понимает, что творит. По его тону складывается ощущение, будто это обыкновенное дело — видеть среди страшных синяков и порезов межгалактическую карту сокровищ. У Чонгука система окончательно отказывается работать дальше.       Тэхён не понимает, что творит своим зачарованным взглядом и ненавязчивыми прикосновениями.       Он не видит, что происходит в душе у укротителя морских чудовищ и ловца ночных сновидений.       — Должен ли я спросить куда она ведет? — не должен, однако уже поздно.       — Сначала в детство: первый порез от отца в области сердца. Затем в беспредельное юношество: случайная связь и второй неопытный порез на запястье. После, прошедший день рождение и совершеннолетие: прыжок с невысокого моста, — серая футболка облегает пресс и талию, брюки сменяются черными удобными спортивками. — Какое-то время затишье. Поступление в университет, новые знакомства, неприличные вечеринки и походы в клубы. А потом все с самого начала. Как по замкнутому кругу и до сегодняшнего дня.       Тэхён молчит. Наверное, будь он не придурком, то обязательно придумал что сказать и какими словами поддержать. Единственное на что его хватает — это легкий, совсем невесомый поцелуй в плечо. Прием называется: «целуй и забирай часть боли себе». Придуман и произведен в действие: Пак Чимином.       — Я пробовал всего раз… — Тэхён решительно отпускает одеяло, то беззвучно падает на пол, и оттянув толстовку, показывает собственное извращенное творение. — Мои демоны тоже бывают голодны. Это произошло однажды и больше не повторялось, — Чонгук смотрит, не прерываясь. Жадно впитывает коряво вырезанные инициалы. Заучивает. Любуется. Принимает. — Мы не контролируем их. Некоторым удается, некоторым нет. И я не думаю, что это только из-за того, что кто-то сильнее, а кто-то слабее. Порой, даже сильные и храбрые опадают на землю в виде засохших и потерявших красок листьев.       Чонгук не молчит.       Он дышит.       Пытается, по крайне мере.       Мозг отчаянно просит перестать вот так пялиться.       Но руки тянутся быстрее.       Быстрее сжимают в своих худые тонкие запястья.       Быстрее мягко гладят их большими пальцами.       Быстрее пересохшие губы оставляют отпечатки на покрасневших костяшках.       Быстрее земля перестает вращаться.       — Тебе нельзя здесь находиться, Тэхён. — чёрт возьми, почему от простого имени мелко начинают дрожать колени? — В этом городе для всех нас давно вырыты ямы и приготовлены предсмертные надгробия. Нужно уезжать. Чем дальше, тем лучше.       — На Пандору?       — В более реальное место.       — Всегда мечтал побывать во Флоренции. Люблю всякие итальянские штуки. Вы вот знали, что в Италии одна из самых высоких продолжительностей жизни в мире?       Конечно же, нет.       — Вам бы могло понравиться там. И мне, — снова смотрит, закусывая губу. Снова колдует на ментальном уровне.       — Пожалуйста, пообещай, что уедешь отсюда после окончания школы. Я хочу, чтобы ты жил. Ты заслуживаешь этого.       — Поцелуйте меня.