Via Dolorosa

Unbreak the broken

Unsay these spoken words

Find hope in the hopeless

Pull me out of the train wreck

Unburn the ashes

Unchain the reactions,

I'm not ready to die, not yet

Pull me out of the train wreck.

Март, Чикаго, штат Иллинойс

      — Подожди, Люци… Да подожди ты!       Просишь ты, едва справляясь с дыханием. Со всей силы вжатый в резную панель на стене гостиничного номера, рефлекторно сопротивляешься, будто не понимая, что я мечтал сделать это с момента твоего звонка сегодня на рассвете. С того самого короткого «приезжай», что, оборвав призрачный сон, заставило пружиной подскочить с кровати. А ты знаешь, как я ненавижу вставать в шесть утра, Бонт. Как ненавижу собираться впопыхах, хлебая на ходу обжигающий чай, потому что на полноценный завтрак нет времени, а совсем на пустой желудок пускаться в шестичасовую поездку из Дулута в Чикаго — идиотизм. И все же я пустился, ведь все это такая чепуха по сравнению с моим трехнедельным голодом по тебе.       — Что это? — тебе все же удается ухватить мою ладонь, что так и норовит стянуть с тебя пуловер.       Недоуменно смотришь на пластырь, четко опоясывающий фалангу чуть ниже обручального кольца. Ещё один побочный эффект моего путешествия: Коржик дико боится поездок в машине, особенно, в переноске, и сегодня утром его протест оказался особенно бурным. Запихивать же псину, что по весу не проходит в салон самолёта, в багажное отделение, кажется мне верхом садизма. Уж лучше пусть кусается и топчется по голове, пока я за рулём.       Виновник моей «травмы», словно осознав, что о нем вспомнили, начинает скулить и прыгать вокруг нас, требуя внимания. Ты, усмехнувшись, подносишь мою руку к губам, и я на мгновение прикрываю глаза, отдаваясь мягкому целебному прикосновению.       И тут же становится пусто: воспользовавшись моей дезориентацией — коварный! — ты легко ускользаешь из ослабевшей хватки.       — У нас полно времени, Люци. Надо поесть и покормить пса, иначе он сожрет нас.       Корги, возмущенный отсутствием реакции с моей стороны, переключился на тебя, и треплет край штанины твоих жутко дорогих брюк.       Обреченно вздохнув, иду за тобой вглубь номера. Двое против одного. Нечестно.       И следующие полчаса, пока ты тискаешь развалившегося у ног пса, моешь руки, делаешь пару звонков, заказываешь нам обед, я назойливо таскаюсь следом, не желая упустить ни мгновения наших импровизированных каникул. И то, как ты покорно подставляешь щеки и губы под вороватые поцелуи, прижимая плечом телефон, согревает меня с макушки до пят, пробирая приятной дрожью в самое сердце.       Наконец, мы садимся есть под аккомпанемент чавкающего Коржика. Но стоит мне надкусить тост с фетой и авокадо — не слишком вкусно, признаться, для отеля такого уровня, — как в уши врывается куда более раздражающий звук, чем невинное собачье плямканье. Твой телефон.       Под моим потяжелевшим взглядом, тянешься к гаджету, виновато улыбаясь:       — Формально, я все ещё на работе.       Ну, да, ведь сейчас только чуть за́ полдень. Крыть нечем, и я глотаю недовольство вместе со ставшим совсем бесвкусным кусочком тоста. Ты отходишь, но и так догадываюсь, что тебя вызывают. Бросив еду, мысленно от души поливаю отборными ругательствами твое начальство. Немного легчает. А ещё это помогает смириться к моменту, как ты заканчиваешь разговор и возвращаешься с выражением искреннего раскаяния на лице.       Не усложняю твой уход собственным ворчанием, просто беру обещание вернуться как можно скорее. Несколько рваных торопливых поцелуев — тебе только на пороге удается выскользнуть из моих цепких пальцев, — и дверь номера с глухим хлопком разделяет нас.       Несколько секунд стою в тишине номера, прислушиваясь к бурлящим внутри досаде вперемешку со злостью, пока не осознаю, что они неоправданы. Процесс по делу Азояна в разгаре, чего я ожидал? Если бы не застой в моей работе, мы бы не увиделись ещё черт знает сколько. Одно то, что ты вызвал меня в Чикаго в середине напряжённого рабочего периода, доказывает, что скучаешь не меньшее моего.       «Все вечера будут наши».       Уповаю на это, родной. Ибо если нет, с меня станется позвонить Шепфакису, и высказать недовольство твоему начальнику лично.       Стряхиваю оцепенение, оценивая окружающую обстановку. До твоего возвращения несколько часов, чем бы заняться? За окном не прекращается противный промозглый дождь, что сопровождал меня всю дорогу из дома. Значит, прогулка по Чикаго отменяется. К тому же Коржик, объевшись, уснул пузом вверх, всем видом демонстрируя абсолютное довольство жизнью. Ну, хоть кому-то сейчас хорошо.       Мысленно одергиваю себя: не будь неблагодарным, Люцифер. Это просто временная заминка. Но отчего то скребущее за ребрами беспокойство не унимается. Это уже не злость, а настоящая тревога. Та самая, что не отпускает меня с момента, как я узнал, что ты будешь одним из адвокатов на процессе Мамона Азояна. Слишком громкое имя, чтобы не волноваться. Но я ведь все проверил, разве не так?       В прошлом — мафиози с громким именем, ведущий родословную от чикагских гангстеров времен сухого закона. Ныне — вполне респектабельный бизнесмен. Правда, не настолько чистый, чтобы полиция не интересовалась его делами. Но и не замешанный в чем-то кровавом за последние двадцать лет. По крайней мере, официально и доказано. Так, мелкие нарушения в управленческом учёте. Налоговые махинации, возможно. Недосмотр отдела кадров. Но раз его интересы представляет «Шемфама́лумис и Ко», бояться Мамону нечего, так ведь?       Вот только по информации, что мне нарыл Винчесто, твой клиент подозревается в пособничестве нелегальному бизнесу. Естественно, какому именно, старый приятель говорить не имеет права, но по отрывочным упоминаниям в прессе, все сводится к Кроули, что контролирует чуть ли не весь наркотрафик, проходящий через Чикаго. Вот почему я так долго и упорно сопротивлялся твоему участию в деле Мамона. Впрочем, заведомо проигрышно. Рассказать тебе, чем на самом деле промышляет Азоян, я не мог, а, значит, и веских аргументов у меня не было. Подумаешь, сокрытие налогов по косвенным уликам. Но чутье упорно говорило мне, что человек, подобный Мамону, никогда бы не допустил крысу в своём окружении. А значит, махинации даже не дошли бы до официальных органов. Просто однажды в Чикаго-ривер выловили бы тело какого-то безликого бухгалтера.       Резко останавливаюсь, шумно вдыхая. Хватит, Люцифер. Прекрати прокручивать в голове информацию, которой не можешь воспользоваться во благо. Бонт ушел и, раз ты не озвучил ему все, что знаешь (вот только это бы ничего не дало, так как не подтверждено ни одним официальным документом), просто заткнись и займись чем-то полезным. Скоротаешь время до возвращения мужа.       «Полезного» оказывается не много: убрать посуду с недоеденным обедом, выкатив столик в коридор; наполнить миску Коржика водой, оставить лоток за приоткрытой дверью ванной и уповать, что корги найдет путь к горшку в незнакомой обстановке. Мне вдруг жутко хочется спать. Тело становится тяжёлым, как мешок с песком, упавший в воду. На часах четверть второго. Самое время вздремнуть, чтобы к приходу Бонта быть свежим.       Но мышечное перенапряжение сигнализирует, что уснуть так просто не удастся. Пожалев, что не прихватил с собой снотворное, извлекаю из бара бутылку виски. Плевать, что сейчас день. Все равно никуда не пойду. Осушив пару стаканов жгучей янтарной жидкости — никогда не любил виски, — ощущаю приятную истому. Тело, наконец, становится лёгким. И, прихватив мирно сопящего Коржика, я отправляюсь в кровать. Упругий матрас способствует ещё большему расслаблению. Голова слегка гудит, перед глазами плывет. Пушистая тушка под боком умиротворяет своим теплом и размеренным дыханием. Спустя короткое время я погружаюсь в глубокий сон.       ...Пронзительная трель будильника прорезает ватное сознание. Просыпаться категорически не хочется, но отчего то я знаю, что должен встать немедленно. Открыв глаза, медленно моргаю, но ничего не меняется: все та же темнота. Который час, черт подери? Инстинктивно пытаюсь нащупать шнурок бра, висящего над головой, пока до меня не доходит, что это не мой дом. Не моя спальня. Чужая кровать. Следовательно, никакого бра здесь нет.       Телефон продолжает разрываться, и только сейчас я осознаю, что не заводил будильник. На экране светится время: 00.24. Какого дня?! Число расплывается, ничего мне не говоря.       Сажусь так резко, что спящий под боком Коржик тревожно подскакивает, ворчливо вздыхая, сползает с кровати и, цокая коготками по полу, уходит прочь. Но я мгновенно забываю о корги, потому что наконец удается разблокировать чертов смартфон и ответить на звонок.       За секунду до того, как звучит знакомый, но не узнаваемый под воздействием не выветрившегося алкоголя и внезапно закрывшегося под кожу ужаса, голос, я осознаю: тебя рядом нет. А голос на том конце, предельно четко и сжато обрисовав ситуацию, уже диктует адрес больницы.

***

      Я никогда не был набожным, но, толкнув стеклянные створки дверей, возношу хвалу непонятно кому за то, что больница, куда тебя доставили, расположена неподалеку от отеля. Иначе бы я просто выпрыгнул из такси на ходу, чтобы только вышибить из головы обжигающую сознание мысль, что не стоило тебя отпускать. Нужно было любыми путями остановить тебя, Бонт. Да хоть шантажом!       Замаячившая впереди стойка регистрации видится мне островком стабильности, призванным усмирить бушующие внутри вину и страх. Нельзя было тебя отпускать!       Приблизившись, тихо и четко называю твое полное имя, показывая права с точно такой же фамилией. Помню, как бесился Ма́рлон, когда ты, желая сделать себе свое собственное имя в юриспруденции, взял мою. Тогда меня не радовала перспектива стать причиной твоего очередного раздора с отцом, но сегодня это позволяет мне находиться у твоей койки, Бонт.       — Он в реанимации, сэр. В приватном крыле.       Слова доносятся до меня будто сквозь вату, смысл ускользает.       «Не хватало ещё самому стать пациентом, Люц. Соберись.»       Едва разлепляю губы, севшим голосом уточняя:       — Он… в тяжёлом состоянии?       Мне кажется, или сестра приемного покоя замялась?       — Пока ничего неизвестно. Доктор выйдет к вам после операции.       Операции. Все так плохо, родной? Затрудненное дыхание разрывает мне горло. Бессилие, убивающее бессилие сжимает сердце стальными когтями.       — С вами все в порядке, сэр? Хотите подождать в комнате отдыха? Вас проводить?       Да. Нет. Не хочу. Но подожду. Выдавливаю вежливую улыбку, соглашаясь на провожатого. Оказавшись в довольно тесном помещении, падаю к кресло, но сразу же подскакиваю, расхаживая по комнате как в клетке. Неопределенность убивает. Шепфакис лишь в общих чертах обрисовал случившееся с тобой, но я до сих пор не могу поверить: драка? Как ты, за тридцать с лишним лет не принимавший участие ни в бурных вечеринках, ни в даже шуточных потасовках в колледже, мог оказаться втянутым в драку? Слово «ввязаться» даже мысленно не могу произнести — так нелепо оно звучит рядом с твоим именем, Бонт. Как ты оказался в таком месте в такое неподходящее время? Что тебе понадобилось ночью на улице Чикаго?       Непонимание произошедшего разъедает кислотой, заставляя внутренности корчиться в агонии. Впервые я готов добровольно позвонить твоему шефу, чтобы вытрясти правду, но, к счастью, это не требуется. Дверь комнаты отдыха распахивается, являя твоих патронов. Обоих разом.       С первого взгляда и не сказать, что они близнецы: Шепфакис с белоснежной шевелюрой, бледной кожей и тихим елейным голосом создает впечатление благообразного старца, доброго отца. И только присмотревшись, в глубине выцветших глаз можно увидеть ледяную пустоту, от которой мороз по коже. Малумис же отталкивает с первого взгляда: нездорового вида кожа, покрытая неровным искусственным загаром, залысины, закрашенные черным пигментом и сиплый, словно сорванный лай, тембр вкупе с нервным тиком испугают кого угодно. Но, вопреки этому, Малумис кажется мне менее… опасным. По крайней мере, он выглядит тем, кем является.       Твои шефы молча располагаются на диванах, по видимому, не собираясь ничего мне объяснять. Но ведь кто-то из них был первым на месте происшествия, кто-то вызвал скорую. Я слишком взвинчен, чтобы быть вежливым и, наверное, они это чувствуют.       — Ты все равно узнаешь, так что лучше от нас, — раздается ровный голос Шепфакиса, — в деле замешан Мамон.       Будь у меня время отреагировать, скорее всего, подлый грек уже бы хрипел, захлебываясь собственной кровью, но дверь распахивается, являя нам врача. Судя по всему, это хирург Бонта. Твой хирург, родной.       Усталый доктор скупыми фразами рапортует о проделанной работе. От услышанного внутренности скручивает колючим спазмом: многочисленные гематомы, порезы, сломанные ребра, одно из которых пробило лёгкое. Это не просто драка — тебя жестоко и целенаправленно избивали. Что за чудовище способно сотворить такое с тобой, Бонт?       — Предположительно, есть следы покушения на сексуальное насилие, но…       Единым рывком я оказываюсь рядом с ничего не понимающим хирургом, и только удивительно быстрая реакция Шепфакиса не позволяет мне схватить врача за грудки́. Под моим взглядом доктор тушуется, голос звучит неровно, неуверенно.       — …но coitus не был совершен.       Значение преднамеренно употребленного термина прожигает грудь пару секунд спустя. Утратив всякий контроль, корчусь и вою в невероятно крепкой хватке Шепфакиса, заломившего мне руки. Доктор, что-то проблеяв, пятится к двери, быстро покидая помещение. Меня колотит в ледяном ознобе, а в мозгу раскалённым сверлом зудит одна мысль: за что? За что с тобой хотели сотворить такое?..       Резко извернувшись, толкаю Шепфакиса, ударяя спиной о больничную стену.       — Ты… — голос ломается, слова словно камни тяжёлым комом ворочаются в горле, — ты расскажешь мне всё…       Мгновение садистски наслаждаюсь побагровевшим лицом ненавистного грека, всегда таким невозмутимым, лощеным, и таким бессильным сейчас, когда я держу его за глотку. Внезапно мир меркнет, злая боль простреливает затылок.       — Прекрати, щенок. Твоя скандальность ему не поможет.       Сквозь пелену слёз от удара Малумиса с трудом осознаю, что он оттаскивает меня от хрипящего брата, усаживая в кресло. В руке оказывается бумажный стаканчик с водой. Делаю торопливый глоток, проливая бо́льшую часть себе за шиворот. Остатки Малумис плещет мне в лицо, бесцеремонно хлопает по щекам.       — Успокоился? Теперь можем поговорить.       Отрывистый лязгающий голос описывает ситуацию без прикрас. И, видит бог, Бонт, я никогда не переживал подобного ужаса.       После встречи у прокурора, куда тебя вызвали тем злосчастным звонком, ты поехал к Мамону… в тот же отель, где снял номер для меня. И почему я подумал, что это уличная драка?       — Нужно было подготовить Азояна к слушанию.       Но там тебя, по видимому, уже ждали с другой целью. На этом моменте я делаю вялую попытку встрять, но бескомпромиссное «молчать», заставляет меня прикусить язык.       — Я предупреждал Бонта, — едва не выплёвывает Малумис. В каркающем голосе звучит укор. — Я четко инструктировал его — никогда, ни при каких обстоятельствах не переступать порога жилища Мамона в одиночку.       Ядовитая ненависть вновь разливается по венам — столь же беспочвенная, сколь и бескомпромиссная. Я знаю, что фактически они не виноваты. Ты взрослый мужчина. Ты профессионал. Но почему тогда мне кажется, что мы все тебя подставили, Бонт?       — Что произошло в номере… клиента?       В ответ на мой вопрос раздается задушенный кашель Шепфакиса, а Малумис прожигает меня презрительным взглядом.       — Я могу судить только по результату, который тебе известен.       — Да, но почему? — это срывается с губ почти жалобной мольбой. Действительно, почему, Бонт? Что ты сделал этому ублюдку?       Братья переглядываются, вселяя в меня предчувствие чего-то непоправимого. Наконец, Малумис нехотя роняет.       — Мамон непримиримый гомофоб. С Бонтом это совершили намеренно.       Осознание смысла последней фразы режет меня осколками, устилая душу стеклянным крошевом, что оставляет многочисленные кровоточащие порезы. Так это… я — причина произошедшего? И я, накачавшись виски, спал в том же отеле, пока тебя жестоко избивали!..       — Как вы узнали?       Затолкав поглубже чувство вины, решаюсь спросить. Малумис мгновение колеблется, а затем отвечает в своей скупой манере:       — Среди людей Мамона есть человек, преданный мне. Он позвонил, когда заподозрил неладное. Я успел в последний момент.       Не хочу знать, какой момент он считает последним. Не могу думать об этом. А еще о том, что именно Малумису я обязан твоей жизнью. Уверен, хачинский подонок не оставил бы тебя в живых после завершения задуманного.       Меня мутит, воздуха внезапно становится катастрофически мало. Поднявшись резким рывком, на негнущихся ногах направляюсь к двери.       — Люцифер.       В обращении — затаенная просьба и одновременно приказ. Напряжённо оборачиваюсь, вопросительно приподняв бровь. На большее меня сейчас не хватает. Если не увижу тебя в ближайшие минуты, любовь моя, просто сойду с ума. Я должен знать, что они сотворили с тобой.       — Ты же не собираешься звонить в полицию?       Услышанное ошпаривает кипятком. Понимаю, что должен, но не зря Шепфакис так многозначительно смотрит, задавая этот вопрос.       — Дайте угадаю — вы не рекомендуете? — откуда у меня силы на сарказм?       — Настоятельно. Подумай сам: захочет ли Бонт… огласки? При том, что Мамон, наверняка, выйдет сухим из воды, а карьера Бонта будет загублена. Вряд ли он готов к такому позору.       — Вы знали, — собственный голос кажется чужим, болезненно шершавым, — вы знали, что Мамон гомофоб, когда поручали Бонту его дело!       Мне нужно кого-то обвинить, найти повод, чтобы хоть на миг ослабить тугую струну, стянувшую грудь.       — Знали. Но тогда мы не знали, что Бонт — гей.       Каждое слово клеймит позором меня: не уследил, не предостерёг. Не отпустил, когда ты готов был расстаться… Ты ведь не гей, тебе просто не посчастливилось встретить меня.

***

      Твоя палата встречает писком аппаратуры и миганием лампочек. В обрамлении проводов ты кажешься таким хрупким и бледным, что я на мгновение заминаюсь на пороге. Становится трудно дышать, будто это в моем горле трубка. А может, так и есть, Бонт? Щемящая близость разрывает грудь. Твоя боль — моя. Вот только кто-то должен быть сильным в этой ситуации. И с тебя я спрашивать не могу. Нужно выстоять за двоих.       Набравшись храбрости, подхожу ближе. Зажмурившись всего на миг, вновь распахиваю взгляд.       Смотри, Люц, смотри. Чтобы знать, чтобы помнить. Каждый синяк, каждый шрам на новом любимом лице. Левая скула — сплошной кровоподтёк, расползающийся фиолетовыми месивом под глаз, накрывающий его вместо с верхним веком. Переносица, по видимому, цела, что удивительно, и меня на секунду накрывает короткой вороватой радостью — должно же быть хоть что-то обнадеживающее в этом кошмаре. Основную часть твоего лица скрывает кислородная маска, и я опускаю взгляд ниже, на руки, безвольно покоящиеся на покрывале.       Разбитые костяшки заставляют сердце сжаться от боли и нежности — как же ты сопротивлялся, мальчик. Отчаянно, до последнего.       Я не могу оценить глазом повреждения тела, но трубка для откачивания жидкости из лёгкого рассказывает о многом. Приблизившись вплотную, едва касаюсь твоих волос, в которых прячутся скобы, скрепляющие рассеченную на макушке кожу. Удар по голове, по видимому, бутылкой.       Я почти спокоен. Преисполнен той ледяной ярости, что даёт силы жить и дышать. За двоих, если потребуется. А это явно потребуется, когда ты очнешься и начнёшь реабилитацию. Я больше не подведу тебя, Бонт.       Наклоняюсь к тебе так близко, как позволяет маска. С нежностью разглядываю твое восковое лицо, подмечая малейшее подрагивание век. Слушаю размеренный ритм дыхания, что обеспечивает аппарат.       — Я люблю тебя.       Жаль, что говорил нечасто. Знаю, ты сейчас меня не слышишь, но само звучание слов успокаивает, наполняя меня непоколебимой решимостью. Я не стану ударяться в горе. Не сейчас, пока Мамон ещё дышит. Клянусь, он заплатит за каждую твою слезинку, каждую каплю пролитой крови своей кровью.

***

      Мы покидаем Чикаго почти шесть недель спустя. Твоя состояние стабилизировалось и я спешу увезти тебя домой. Полтора месяца, проведенные в стенах больницы, изменили нас обоих. Кожей чувствую. И мне хочется как можно скорее оказаться в нашем закрытом мирке.       Как и прогнозировал Шепфакис, очнувшись, ты оценил то, что мы не стали обращаться в полицию. Не знаю как твои шефы все уладили с врачами, но за пределы приватного отделения история не вышла и никто ничего не узнал. Для коллег ты отправляешься в отпуск по семейным обстоятельствам.       Загрузив вещи в багажник, ставлю на заднее сидение переноску с Коржиком, сам сажусь за руль. Ты располагаешься рядом, на пассажирском сидении. На меня не смотришь, повернувшись к окну. На улице не прекращая льёт дождь и в отражении твои отрешенные глаза будто плачут. Когда ты заплачешь по-настоящему, Бонт?       — Ну, поехали?       Непонятно к кому обращаюсь я, заводя мотор. Мы проезжаем совсем не много, как с заднего сиденья раздается тихий, но настойчивый скулеж. Зная, как ты не любишь, когда пёс скачет по машине во время поездки, включаю музыку. Это помогает ненадолго: корги начинает выть, раскачивая переноску. Черт!       Мы встаем на светофоре. Коржик беснует, жалобно скуля, грызет прутья своей клетки. Кошусь на тебя, жалея, что не решился усыпить корги и полететь самолётом.       — Люци.       От твоего голоса я едва не подпрыгиваю — ты и десятка слов мне не сказал за время, как проснулся.       — Что, родной?       — Открой клетку.       — Ты уверен?..       — Выпусти. Коржика. Ему. Плохо.       Говоришь тихо и твердо, но у меня ощущение, что внутри кричишь во весь голос. Светофор мигает красным: девять… восемь… Решившись, откидываю сидение, вызволяя четвероногого узника. Обрадованный корги пушистым комком скатывается тебе на колени, против обыкновенного не лезет в лицо, а смиренно сворачивается клубочком, вздыхая.       — Поехали домой, Люци.       Собственное имя из твоих уст согревает тайным теплом. Поехали, родной. Там я найду способ тебя вернуть.