Via Dolorosa

Конец мая. Дулут, штат Миннесота.

      Стою у зеркала. Час, два?.. Сколько?.. Время не имеет значения, потому что пространство замерло. Из отражения на меня смотрит он. Не хочу называть его имя даже мысленно. Не буду. Он не важен. Он — мой темный «близнец», — не сможет помочь нам, Люци. Только свет, надо стремиться к свету.       Шум льющейся воды пробивается сквозь толщу сознания, влажный пар окутывает просторное помещение ванной, заполняя мои лёгкие, а я все смотрю, смотрю, смотрю в потемневшие глаза напротив. Чужие и одновременно такие родные. Кажется, что зрачок, расширившись, полностью поглотил серо-голубую радужку, но это не так: глаза действительно стали черными, поменяв пигмент. Как грозовое небо перед бурей.       Хочется ударить по матовой поверхности зеркала, наблюдая как она расползается трещинами, оттененными каплями моей крови. Кажется, только так смогу, наконец, что-то почувствовать. Но я не хочу пугать тебя, Люци. И так достаточно задержался здесь.       Словно в ответ на мои мысли раздается стук в дверь. Подавляю тяжёлый раздраженный вздох. Торопишь меня, волнуешься. И это волнение бременем ложится на мои плечи. Мне нужно время, как ты не понимаешь!       Поведя обнаженными плечами, стряхиваю внезапный озноб. Прочищаю горло, произношу максимально нейтральным тоном:       — Я почти закончил, Люцифер.       Люцифер. Не слишком официально? Стоило сказать «Люци»… Маль в зеркале складывает губы в ироничную ухмылку. Ну вот, я назвал его имя. Теперь он не отцепится. Брызгаю в зеркало водой — видение исчезает. Одна проблема исчезает, хоть на время. Остаешься ты, Люци.       Твоё непоколебимое желание быть рядом двадцать четыре на семь, если честно, дискомфортит. Не слишком, по чуть-чуть каждый день. В сумме набегает прилично, и вот чаша моего терпения почти переполнена.       Боюсь признаться, но меня смущают твои прикосновения и взгляды. Чувство, что глядя, ты видишь не меня, а только мои синяки и шрамы. Особенно ту глубокую гематому на спине, которую оставила грубая подошва ботинка. Наедине с собой думаю об этом отстраненно, без ужаса. Какой-то ботинок. Какой-то синяк. На чьей-то спине. Не моей. Но когда ты смотришь на меня… Люци, хватит, пожалуйста!..       Чувствуя как колеблется пол подо мной, а стены будто качаются в причудливом трансе, выключаю воду. Хватит. Это все игры подсознания. Ничего этого не существует за пределами моей головы. Мои шрамы реальны. Дыра в груди от катетера — реальна. Ты реален, Люци, твои чувства. А остальное — временное помешательство на фоне стресса.       Одевшись, Бонт без Маля идёт в кухню. Что-то говоришь мне, приветствуя, но смысл слов ускользает. Могу считать только мимику и твои эмоции: судя по всему, ты бодр и жизнерадостен. Слишком. Преувеличенно. Странно, что я легко анализирую твои чувства, но совершенно не понимаю своих. Значит, надо ориентироваться на тебя.       «И долго ты собираешься притворяться?»       Отмахнувшись от Маля, сажусь за стол, нацепив фальшивую улыбку. Она, словно латексная маска стягивает кожу. Мерзость.       «Тебе совсем не жаль наше прекрасное лицо? Оно же сейчас треснет.»       «Хватит, Маль.»       На столе уже сервирован завтрак — с заботой и любовью. Даже сервиз стоит. Но для меня это просто мешанина жёлтого, красного, зелёного. Судя по цветовой гамме, на моей тарелке — омлет с овощами. Увы, понимание не добавляет вкуса. Жую, не ощущая ничего.       — Приятного аппетита, Бонт.       «Мальбонте. Меня его зовут Мальбонте.»       «Заткнись, Маль.»       Усердно улыбаюсь тебе, Люци. Ты не должен ничего заподозрить. Принимаясь за еду, строишь вслух планы на день, размышляешь: сходить на прогулку в лес или съездить на озеро? Машинально поддакиваю любому из вариантов. Хоть бы ты не заметил, как мне безразлично. Хочу чувствовать хоть что-то, но это просто выше моих сил.       «Почему не скажешь ему?»       Маль в моей голове впервые подаёт здравую мысль, вот только… Только я не могу! Что я скажу тебе: извини, Люци, мне глубоко начхать на все твои старания и заботу, оставь меня одного? Я не тот Бонт, которого ты знаешь и любишь? Готов ли ты полюбить меня нового? И готов ли я к откровенному ответу?       Твой голос и ехидный шепот Маля сливаются в сплошной раздражающий гул. Тело начинает неприятно зудеть, будто я влез в чужую шкуру, что откровенно мне мала. Хочется вскрыть этот кокон, проникнуть под кожу и расчесать до кровавых мурашек, забираясь в самое нутро!       «Скажи ему. Скажи!»       Хватит! Хватит!       Вижу твое испуганное обескураженное лицо. Видимо, я прокричал это вслух.       — Бонт, ты в порядке?       «Нихрена подобного, дорогуша. Твой светлый мальчик сейчас все тут разнесет к чертям собачьим.»       Вскакиваю так резко, что расплескиваю горячий чай себе на колени, на руки.       — Бонт, осторожнее!       Да отстань ты!       Меня всего трясет, чувствую как капли пота тяжело скатываются в ложбинку вдоль позвоночника. Гадость. Открываю холодильник, хватаю первую попавшуюся бутылку — контраст температур немного отрезвляет. Свинтив крышку, припадаю губами к горлышку. Холодное, гладкое, оно упирается мне в глотку, душит, разрывая рот.       Маль в голове предупреждающе шипит. Вижу твои испуганные глаза и понимаю, что ничего этого нет. Всё осталось там, в Чикаго, в гостиничном номере. Невольно с силой стискиваю пальцы.       Тонкое запотевшее стекло лопается в моей ладони, впиваясь осколками в плоть. Запоздалая боль вонзает в меня зубы, заставляя сдавленно простонать. Ты суетишься вокруг, устраняя последствия аварии, что я устроил. Как и всегда, Люци. Каждый грёбаный раз. Как меня это достало.       Прости…       Молчу, терпеливо перенося необходимые манипуляции: извлечение осколков…       «…из спины, по которой били бутылкой…»       …обработку ран, перевязку…       «…лица, разбитого о стеклянный столик вместе с самим столиком…»       Мне некомфортно, что меня касаются, но я, стиснув зубы, не мешаю тебе, ведь ты ни в чем не виноват. Ты заканчиваешь, и смотришь мне в лицо, стараясь поймать взгляд. Твоя рука все еще держит мою. Горячая, родная. Я так помню, но не могу почувствовать.       — Бонт, пожалуйста, взгляни на меня.       Мягкий, нетребовательный тон. Заботливый, с нотками тревоги. Не могу! Что ты хочешь там увидеть? Мою тьму? А ты готов?!       Вырываю руку, шарахаюсь в сторону. Почти бегу в ванную. Слышу, как ты следуешь по пятам, и закрываюсь изнутри. Физически и ментально. Шум открытой воды немного заглушает твой голос. Плещу себе в лицо. Бинты мокнут, сползают. Черт!       Твой голос за дверью все настойчивее. Дёргаешь ручку, а когда она не поддается, пару раз бьёшь в створку. Судя по всему, ты на грани, надо как-то тебя успокоить.       Маль из зеркала смотрит пристально, поджав губы. Ни тени насмешливости — только холодное любопытство.       «Я. Тебя. Не. Выпущу.»       Мое отражение улыбается: широко и открыто, сверкнув белоснежными зубами. Вот только улыбка больше похожа на оскал, будто Маль знает, что уже победил.       Отвожу взгляд от зеркала. Если его не видеть, он ничего не сделает, так? Но мышцы лица сводит судорогой, будто кто-то насильно оттягивает щеки и уголки рта, пытаясь заставить меня улыбнуться.       «Прекрати!»       Нарочно шумно выдыхаю, пытаясь сбросить напряжение. Закрутив кран, несмело подхожу к двери. Мне хочется чтобы ты был там и одновременно нет. Чувствую твое присутствие, но заговорить не решаюсь, как и ты. Обиделся? Живая эмоция, первая за долгое время, колет коротким спазмом.       Медленно сползаю спиной по двери, прикрываю глаза. Где-то внутри бунтует Маль, но я не готов показать его тебе, Люци. Даже через дверь. А готов ли он к встрече с тобой?       — Я не готов, — слова срываются сами собой, не успеваю их обдумать. За створкой слышно твое дыхание, отступать некуда. Стараюсь говорить четко и размеренно, чтобы ты не высадил дверь в следующую минуту.       — Люци, мне нужно побыть одному. Пожалуйста. Я знаю, ты беспокоишься, но…       «…но мне насрать.»       Маль выражается грубо и бескомпромиссно, но так по сути правильно, что я до боли закусываю губу, чтобы не завыть в голос. Вот оно. Истина, которая на поверхности. Ты так терпелив и предупредителен со мной, что я чувствую себя инвалидом. Ущербным. Своей заботой ты будто беспрестанно выставляешь мои шрамы напоказ, не даёшь им затянуться, а мне — хоть на миг забыть, что случилось в Чикаго. Ненавижу. Ненавижу то, что не решаюсь сказать тебе об этом прямо. Твоя забота — то, за что я держусь из последних сил, но не то, что мне сейчас нужно. Я просто хочу быть… нормальным, понимаешь?       — … но со мной все в порядке. Правда.       Ложь. Бессовестная ложь. Ненавижу. Но это легче, чем оттолкнуть тебя, причинив боль. Не дожидаясь, пока запротестуешь, произношу, стараясь звучать убедительно:       — Я просто плохо спал. Совсем отупел от седативного.       Снова ложь. Я не пью его уже неделю, скармливая дозу за дозой умывальнику.       — Дай мне… немного времени, Люци. Я скоро выйду и пойдем гулять.       Долгое молчание сковывает нас. Царапаю шероховатый кафель, отсчитывая секунды. Пять… десять… двадцать… По ту сторону слышится шорох — видимо, ты тоже сидел и теперь поднялся. Так ничего не ответив, уходишь прочь. Слушаю, как затихают твои шаги, с облегчением выдыхая. Мне не нужно смотреть в зеркало, чтобы видеть, как Маль саркастически ухмыляется, издевательски поигрывая бровью.

***

      Прогулка оказывается не такой плохой идеей, как думалось. По крайней мере, мне удается забыться, почти поверив, что все снова стало нормально. Зато ты просто оживаешь на глазах. Я рад, правда. Не обязательно нам страдать вдвоем.       По возвращении, легко коснувшись губами моего виска, идешь мыть руки. Мне в грудь толкается теплый комок позабытого чувства — не так часто в последнее время мне отзываются прикосновения. Даже кажется, что все налаживается, но тут ты возникаешь на пороге, держа в руке полупустую баночку от пилюль.       — Там раковина забилась.       Мы оба знаем, что это значит, но ты делаешь паузу, давая мне шанс объясниться. Шанс, которым я не пользуюсь. Одно дело недоговаривать, другое — врать тебе в лицо, Люци. Я молчу, признавая твое право злиться. Ты не сдерживаешься, выплёскивая все, что накипело за эти дни. Невысказанные упреки срываются с твоего языка неудержимым потоком, и я понимаю, как сильно ты устал. Так долго носился со мной, что совсем забыл о своих потребностях, Люци. Жаль, что сейчас я никак не могу тебе помочь.       — Ты так и уйдёшь, молча?! Что еще ты скрываешь от меня, Бонт? Я думал, ближе друг друга у нас нет, что мы всегда честны!..       Оборачиваюсь на пороге: что ты хочешь от меня услышать, Люци? Что вылечит твою боль, успокоит, позволив примириться с ситуацией? Добитый моим упорным молчанием, ты сам стремительно выходишь из гостиной, едва не отталкивая меня. Рассыпанные пилюли скачут по полу, застревая в пушистом ковре. Вздохнув, опускаюсь на колени. Надо убрать, пока корги не добрался. Нахожу их все, залезая под диван, шаря в длинном ворсе. Простое занятие помогает отвлечься, уравновешивает. Хочу выбросить пилюли в мусор, но, подумав, прячу их в кухонном шкафу.       Время тянется как резиновое. Не понимаю, сколько прошло часов (дней?). Тишина и пустота поглощают меня, и теперь я осознаю, как важно было слышать твой голос. Хотя бы фоном, даже не разбирая смысла слов. Твои интонации были моими часами: бодрая — утро, вопросительная — день, просительно-ласковая — вечер. А шелест твоего дыхания сопровождал меня бессонными ночами. Теперь же ты спишь на диване с Коржиком, а я остался в своем вакууме. Он давит, гнетет.       Впервые приходит чувство, что все по-настоящему. Опасность, нависшая над нами, реальна, Люци. Будущее кажется пугающим, мрачным. Что будет, если я тебя потеряю. Кем я стану? Малем? Бонтом? Без тебя я просто тень. Не хочу терять тебя, но как удержать, если я себя теряю? Так хотел боли, но оказался не готов ее выдержать. Куда мне теперь идти? И не поздно ли?..       …Обнаруживаю себя сидящим в темноте. Полной, кромешной. Пространство вибрирует. Маль рвется наружу. Внутри зреют злые, обидные, обиженные слова. Несправедливые, хлесткие. Едкие слезы подступают к глазам. Я теряю контроль. Что-то темное заполняет меня, плещется через край, скребёт острыми когтями за грудиной. Нельзя дать этому выйти!       Не с первой попытки удается нащупать выключатель. Знакомая обстановка ванной расплывается, пространство вокруг колеблется. Яркая вспышка света больно бьёт по глазам. Буквально ощущаю спазм глазной мышцы, когда зрачки резко сужаются. Но тьма из них не уходит. Обессиленно сползаю ладонью по кафелю.       «Нужно совладать с этим, Бонт.»       Впервые слышу женский голос. Тихий и слабый, он будто зарождается в моей голове. Трясущимися руками выкручиваю кран до упора, ложусь в чашу ванной.       …Вокруг меня вода. Я в ней, а вода во мне. Толща давит на грудь, хочу вдохнуть, но от моих движений лишь крупные пузырьки всплывают на поверхность. Тело тяжелеет, сознание заволакивает мутной белой пеленой, и на этой частоте я с удивлением различаю три разных голоса: один мой, но по чужому злой, жгуче-ненавистный, яростно что-то требующий; второй — женский, мягкий, но интонации тревожные, будто она о чем-то предупреждает меня. И третий… Сторонний, гулкий, механический.       Сердце тяжело ухает в груди: все медленнее и медленнее. Давление расплющивает грудь, выталкивая остатки кислорода из лёгких — невыносимо хочется спать. Спа-а-ать…       Сильные руки грубо вырывают меня из подводного плена. Звуки обрушиваются на голову жуткой какофонией: плеск воды, твоя ругань, Люци, мое собственное сердце, обезумевше колотящее по венам. И другие, намного менее приятные шумы моего организма. Следующая отвратительная сцена проходит как в тумане, потому что, извергая из лёгких и желудка воду вместе с другим содержимым, я больше всего забочусь о том, как вдохнуть, не разорвав при этом горящие легкие. В носу дерет немилосердно, из глаз непрерывным потоком текут жгучие слезы. Я икаю, когда ты, облив предварительно водой, чтобы смыть последствия «реанимации», яростно меня трясешь.       Твой голос ударяет по барабанным перепонкам, обретая все краски злости, боли, раздражения. Будто кто-то резко выкрутил динамик громкости на полную:       — Как ты мог?! Как ты мог, Бонт?!       Время и пространство вдруг становятся объемными, текут своим чередом, и меня буквально выплёвывает в них из моего кокона. Я пугаюсь. До жути реально. Не за себя. За тебя. За нас. Готов ли ты ещё меня слушать? Может быть, я заигрался, упустив момент, ненарочно, но жестоко испытывая твое доверие. Я обидел тебя, родной?       Мы сидим на полу в луже воды. Твои руки — тёплые, до дрожи близкие, — единственная опора, что меня поддерживает. Я не готов этого лишиться! Силюсь что-то сказать, но онемевшие губы не слушаются. Бессильно лязгаю зубами от пробирающего до костей холода.       В твоих глаза плещется пережитый ужас, недоверие, обида. Как объяснить, что я не хотел умирать? Поверь, Люци. Я бы никогда не поступил так с тобой. Я не собирался, мне просто на миг стало не больно.       В конце концов, не сумев совладать с речевым аппаратом, я просто цепляюсь за твои плечи до боли в костяшках, утыкаясь лицом тебе в грудь. Сердце гулко болезненно ухает вразнобой.       «Прости…»       Заливаю слезами твою и так промокшую насквозь футболку. Страшно даже на мгновение оторваться от тебя. Судорожно всхлипываю, прижимаясь теснее, молчаливо испрашивая прощения и ещё немного доверия. Наконец, родные руки обволакивают меня, успокаивающе поглаживая. Ты оттаиваешь, или просто даешь мне время согреться и прийти в себя. Неважно. Я благодарен за этот аванс.       Позволяю раздеть себя. Покорно стою, опустив голову, пока ты интенсивно растираешь все мое тело полотенцем. Экзекуция прекращается только когда кожа начинает гореть, а внутри разливается тепло.       В спальне мы оба надеваем пижамы. Я забираюсь под одеяло глядя на тебя с надеждой, но не осмеливаясь просить. Глубокий вздох, и кровать рядом прогибается под тяжестью твоего тела. Не теряя ни крупицы из предоставленного шанса, ложусь тебе под бок, кладу голову на плечо, тесно прижимаясь. Горло по-прежнему сковывает ледяной спазм, но слезы, что струятся по щекам, больше не разъедают.       — Давай спать, Бонт.       Твой усталый шепот теряется в волосах на моей макушке. Я не спорю, смежая веки. Завтра определенно будет трудный день, но главное, что мы встретим его вместе.       Я засыпаю, и во сне вижу твое лицо. Родное и грустное, с глазами полными тревоги и надежды. Хочется погладить его, утешая, но приходит она.

Мама…