Via Dolorosa

      — Как тебя зовут?       Я лежу на кровати, ногами в сторону спинки. Голова слегка свешивается с края, глаза прикрыты. На миг затаиваю дыхание, прежде чем ответить:       — М… Бонт. Меня зовут Бонт.       — Хорошо.       В мамином голосе ни поощрения, ни удовлетворения. Только мягкое согласие. Словно выбор кем быть для меня по-прежнему открыт.       — Маль с тобой или?..       — … он рядом.       Звучит странно, но я так ощущаю. Мое альтер-эго, моя тьма где-то поблизости. Я чувствую его.       — Как он выглядит?       «Выглядит?»       Странный вопрос, но не из уст мамы. Она единственная, кто знает, что Маль и Бонт не всегда в ладу друг с другом, что я ментально отделил и закапсулировал в закоулках души свою темную часть много лет назад. Мама мягко повторяет вопрос, и я хмурюсь, пытаясь воссоздать образ, который последнее время часто вижу в зеркале.       — Нет, Бонт. Ты стараешься. Воображаешь. А нужно просто увидеть. Посмотри на Маля, не бойся. Почувствуй его.       Судорожно выдыхаю, стараясь делать как она говорит, не ощущая себя при этом сумасшедшим. Мама мимолётно гладит мой лоб, зарывается пальцами в волосы, зачесывая челку назад. От ее жеста щекочущие мурашки рассыпаются по телу. Что-то родное, уютное витает в воздухе. И я вижу…       Он стоит в углу, наискосок от меня: маленький мальчик, лет семи, с затравленным взглядом волчонка и белой прядью в темных волосах. Будто я вытеснил в него свою тьму, запечатав, как в сосуде, но последний лучик света отнять не смог. Выходит, не такой он и страшный, каким я пытаюсь его сделать?       «Привет, Маль.»       Это — шаг к примирению?       Словно что-то почувствовав, мама тихо вздыхает. Почему-то мне кажется, что она улыбается.       — Не так и страшно, правда, милый?       Мама не называет имени и я не пойму, к кому конкретно из нас она обращается, но ощущаю ее тоску по обоим. Для нее мы суть одно. Цельное.       «Ведь так и есть.»       — Ты хочешь что-нибудь спросить у Маля?       Секунду колеблясь, качаю головой.       — А он у тебя?       Он хочет, но мне страшно заглянуть в темный уголок души, где он обитает. Хотя мы здесь именно за этим. Мной овладевает сильное волнение, сродни приближающейся панической атаке. Мама сказала, что можно остановиться в любой момент, не обязательно себя заставлять. Но если отступлю, это будет повторяться снова и снова, пока я окончательно не потеряю себя. Часто дышу, по вискам ползут капли пота.       — Маль — какой он? Мама принимает условия игры, называя созданное мной альтер-эго Малем. Ее вопрос уводит разговор в нейтральную зону, возвращая нас практически к началу.       — Он… стихийное бедствие.       Слышится короткий смешок сомнения.       — Это Бонт так решил или Мальбонте?       Сложный вопрос. Грань настолько тонкая, я и сам с трудом осознаю ее. Знаю только, что не люблю полное имя, с детства требуя чтобы меня звали исключительно Бонтом, отринув корень «Маль», как что-то чужеродное. Периодически борюсь с подступающей тьмой, окрестив ее этим именем, по сути, хуманизировав ее и возведя в абсолют.       — Расскажи худший поступок Маля по твоему мнению. Что стало последней каплей?       — Мне надо вспомнить…       — Так вспоминай. Время есть. Начни, когда будешь готов.       Голос мамы становится тверже: она не заставляет меня, но крепко ведёт на пути самопознания. Я сам впустил ее в свою голову.       Мне приходится вспоминать неприятные вещи. Конечно, я никогда о них не забывал, оттого и держу так долго Маля на задворках сознания. Но одно дело — молчаливое напоминание себе, ради самосовершенствования. Другое — рассказывать вслух второму человеку. Даже маме которая все и так знает. Она спрашивает не для себя. Она хочет напомнить мне.       В памяти всплывает тот день в младшей школе. Череда неприятных событий, которые семилетнему ребенку кажутся катастрофой: мой завтрак в мусорнике, испорченная уже не в первый раз спортивная форма, разорванные теми же недоброжелательными руками учебники, за которые наказали меня. А через несколько дней... Визг того щенка звучит в моих ушах так явственно, будто все происходит сейчас. Я тону в воспоминании, оно полностью овладевает мной.       — Как думаешь, почему ты не защитил щенка от мальчишки, который и тебя постоянно обижал? Почему стоял и смеялся вместе со всеми?       Мамин голос выдергивает меня из гущи событий того дня из детства. Делаю глубокий вздох, выдавливая:       — Маль… он жестокий…       — То есть, это Маль в тебе тогда взял верх? И что же он — наслаждался мучениями животного?       Мама задаёт вопросы нейтральным тоном, но отчего то мне кажется, что она пытается на что-то намекнуть. Нет, определенно я — ни Маль, ни Бонт, — не наслаждаюсь, глядя на мучения невинного существа. Мне противно насилие. Так почему не вступился за слабого тогда, не отстоял свою позицию?       Убеждая сам себя, вспоминаю дальше: вспышки агрессии в средней школе, сложный подростковый период, угроза исключения в выпускном классе. Родители не понимали, что случилось с их тихим послушным мальчиком. Вряд ли осознавал я сам. Знаю только, что было плохо, трудно и непонятно. Но разве не у всех подростков так?       Все это происходило со мной, пока однажды не испугался тьмы внутри и не взял себя в руки, твердо решив измениться. Пошел в терапию, чтобы держать Маля в узде. Запереть тьму, выжигая ее светом — хорошими поступками.       — То есть, Маль — абсолютное зло? Та часть тебя, которую никому нельзя показывать? Он несёт только плохое?       На мгновение запинаюсь, понимая, что почему-то не могу ответить так, как привык думать. Что-то внутри сопротивляется очевидным фактам. А может это интонации в мамином вопросе заставляют меня сомневаться?       — Скажи, что такое чувствует Маль, от чего отказался Бонт?       — Гнев. Ненависть. Нетерпимость.       — А боль?       — Боль тоже.       — Как и Бонт?       Конечно, как иначе. Он ведь живой. Часть меня. Черт возьми, он и есть я.       — Получается, Маль способен испытывать эмоции Бонта, тогда как Бонт от эмоций Маля отказался?       Раздумываю, пытаясь распутать клубок чувств внутри, отсеять свет от тьмы. Отделение Маля от Бонта уже не кажется таким… естественным. Но упрямо гну свою линию:       — Это другая боль. Яростная. Когда страдания обидчиков облегчают свои собственные.       — Стоп. Не сходится. Разве щенок, пострадавший от рук того мальчишки чем-то навредил Малю? За что ему желать зла?       Я сбит с толку. И правда. Маль никогда не был садистом. А еще он ненавидит ложь и притворство, и всегда идет против системы, если она ему противна. А я целый месяц изображаю прежнего Бонта перед Люци, подстраиваясь под его действия. Да и в тот момент — ясно понимаю это сейчас, — хотел вписаться, слиться с толпой, чтобы меня перестали обижать. Выглядеть крутым в глазах того мальчишки, что задирал всех детей в классе и мучил животных. Вспоминаю: от меня и правда вскорости отстали, а позже мы с ним даже стали приятелями. Становится противно от самого себя. Выходит, это не Маль был причиной подростковой жестокости. Это Бонт оказался слаб и труслив без него.       — Не нужно, дорогой. Все совершают ошибки.       Слова мамы слегка подбадривают, ощущаю всплеск адреналина. Истина где-то рядом. Маль в углу по-прежнему молчит, но я чувствую его пристальный острый взгляд. Впервые хочется не гнать его, а протянуть руку. Ведь кто у него есть, кроме меня? У Бонта есть Люци, друзья, работа, любящие родители. А у Маля — только Бонт, который лишил его всего этого. По сути, Маль ни в чем не виноват.       Мои мысли переносятся в совсем недавний временной отрезок: буквально пару дней назад, когда Маль требовал открыться Люциферу. Я боялся, что это отдалит нас, а если все наоборот? Разве не заслуживает любимый человек знать меня полностью — с достоинствами и недостатками? В равной степени грубого и ласкового? Хмурого, недовольного, радостного — по ситуации? Если бы у Люци была какая-то тайна, разве бы я оттолкнул его? Вдруг я ошибся, и приняв Маля, ничего не потеряю, напротив, приобретя?       Не осознаю, что начинаю слабо всхлипывать, пока мама не садится опускается рядом на кровать, кладя руку мне на грудь. Рывком сажусь, тянусь к ней, прячась в объятиях близкого человека. Не психолога. Мамы.       — Все хорошо, милый, я с тобой. И всегда буду.       Мама гладит меня по голове, исцеляя каждым касанием. Я растерян, но тугая пружина внутри плавно распрямляется, становится легче дышать. Конечно, мама всегда будет рядом. Она же… мама. Ее любовь самая чистая и безусловная. Но Люцифер — будет ли он любить меня по-прежнему, узнав обо мне все? Это не кровные узы, которые просто так не разорвать…       Родные руки мягко сжимают меня. Словно прочитав мои мысли, мама шепчет мне в висок:       — У тебя есть причины сомневаться в Люцифере и его отношении к тебе?       Первая реакция — протест. Конечно, нет! Люци один из самых самоотверженных преданных людей в моей жизни, и ни разу не дал повода усомниться в его чувствах. И чем больше я вспоминаю: каждую улыбку и взгляд, обращенный ко мне, его заботу, терпение, — тем больше укрепляюсь в своем убеждении. Люци можно довериться. Просто мне страшно, что я стану причиной разрушения нашего уютного мира.       Отстраняя меня, мама вытирает мои слезы, нежно касаясь щек. Во взгляде мягкий укор, непозволительный для терапевта, но простительный в глазах матери.       — Тебе нужен Маль чтобы пережить ситуацию. Пусть отболит сейчас, не стоит превращать ее в застарелую травму. Для этого нужны чувства Маля — гнев, ненависть, возможно, нетерпимость, жажда мести. Возьми их себе, присвой. Проживи. Прими Маля, верни его себе. Стань Мальбонте: многогранным, раскованным, открытым. Имеешь полное право. Почему же отвергаешь то, что тебе необходимо? Из-за Люцифера? Думаешь, он не поймёт твоих истинных чувств? Испугается желаний?       Тон мамы не оставляет сомнений — она Люци в таком даже на мгновение бы не заподозрила. Мне становится стыдно. Тру кулаком глаза, обречённо выдыхаю:       — Нет, на самом деле не думаю. Я просто испугался, закрылся в своей боли, не подпуская его, не давая шанса узнать меня в этой ситуации.       Мама тепло улыбается, сжимая мои плечи:       — Тем мудрее кажется его поступок позвать меня, чтобы помочь тебе разобраться, правда?       Мне кажется или это действительно весёлое лукавство в ее голосе? Внутри разливается тепло от того, что один близкий человек так хорошо относится ко второму близкому. Легкая улыбка трогает мои губы. Спасибо, Люци. Даже находясь не рядом, ты помогаешь. Ты буквально почувствовал, что стоит отойти, дать мне время. И освободил пространство, не давил, не лез в душу. Теперь моя очередь отплатить тебе откровенностью.       Мама встает, оставляя лёгкий поцелуй на моем лбу:       — Ужин через час, дорогой. Спускайся, когда будешь готов. Мы с папой будем рады тебя видеть за столом.       Она уходит, тихо прикрыв дверь, а я вновь откидываюсь на подушки, погружаясь в воспоминания последних шести дней. Проснуться без Люци было страшно и непонятно. Вначале я даже не мог пошевелиться, просто сидел на краю кровати, тупо пялясь в одну точку. Боязно было взять телефон и обнаружить там сообщение, что он ушел от меня безвозвратно. Появление же родителей на пороге нашего дома и вовсе сначала выбило меня из колеи. Ладно мама — она тайком от отца бывала здесь несколько раз. Но он… Я не мог вымолвить ни слова, пока родители обнимали меня, что-то приветственно говоря. В голове лишь билась мысль: они за мной, а Люци больше не придет.       Когда мама пояснила, что Люцифер всего лишь уехал по делам в Миннеаполис, я долго не мог осознать происходящего. По каким делам? Почему именно в Миннеаполис? Правда, мысленно выдохнул, что не в Чикаго. И все же это все было странно и непонятно.       Родители не давили. Я даже не понимал, с какой целью они приехали: отец, в основном, отмалчивался, время от времени бросая на меня взгляды, смысл которых я не мог осознать. Мама же вела себя будто ни в чем ни бывало: хлопотала по хозяйству, выгуливала Коржика, готовила ужины, развлекала своих нелюдимых мужчин, что негласно все еще объявляли друг другу бойкот. В общем, родители будто приехали в гости на каникулы, хотя отчего то я понимал — они все знают.       Несколько позже я оценил такой ненавязчивый подход: мама ни о чем не спрашивала, пока я сам к ней не пришел. Это случилось, кажется, на третьи сутки их пребывания здесь. Диалога тогда в общем-то не вышло, но я впервые за долгое время смог отпустить себя, доверившись близкому человеку, и мы пролили немало слез в тот вечер. А потом постепенно началась мамина терапия. И вот я лежу в тишине супружеской спальни, немигающим взглядом уставившись на пламя камина, и понимаю, что пора рассказать Люци, с кем он живёт.       Внезапно мной овладевает такой голод, какого я не испытывал много дней. Желудок буквально скручивает в узел, в животе неприятно бурчит. Что там мама говорила об ужине? Пора идти на кухню, пока не захлебнулся собственной слюной.       Быстро освежившись под краном, спускаюсь, на мгновение останавливаясь внизу лестницы. Дом наполнен уютом и теплом: в гостиной потрескивает камин — не такой как в нашей комнате, газовый, а настоящий. Да, приближающееся лето пока погодой не балует. Прислушиваюсь: родители приглушенно переговариваются на кухне, и их монотонная добродушная речь наполняет меня забытым чувством покоя. Внезапно из недр дома несётся взбудораженный Коржик, глухо потявкивая, бросается к двери. Корги становится на задние лапки, скребёт по цельной деревянной поверхности, предвкушающе скуля.       Это может означать одно: там, за дверью — Люци. Беспомощно обхватываю себя за плечи, обрадованный и напуганный одновременно.       Ждать долго не приходится: дверь медленно распахивается, отодвигая визжащего Коржика, и Люцифер показывается на пороге. Мир за секунду до вертящийся бешеным калейдоскопом, резко стопорится, а я застываю, как насекомое в янтаре, не в силах даже вздохнуть. Воздух становится вязким, как смола, но я думаю лишь о том, какой же Люци красивый. Родные глаза — такие усталые сейчас, — смотрят с привычной теплотой, но и какой-то обреченностью. Едкий страх заползает в сердце, и я неосознанно делаю шаг навстречу, едва не наступив на бросившегося под ноги корги. Глухой стук, мимолётно полоснувший поясницу сквозняк — и вот я уже в кольце самых нежных рук в мире. Люцифер прижимает меня с такой страстностью, будто сомневается в моей реальности. Сбитое дыхание щекочет шею, горячие ладони воровато обследуют спину, жадно, но осторожно сминая мышцы. Это длится несколько мгновений — он, будто опомнившись, отстраняется, пытливо заглядывая мне в глаза.       Неловкость повисает между нами. Люци думает, что испугал меня, а я боюсь, что мне не хватит духу рассказать намеченное и расспросить его. Тягучее молчание прерывает мама, выглянувшая из кухни.       — Люцифер! Как я рада, что ты наконец дома! Мойте руки, мальчики, и пойдёмте ужинать.       Люци, лукаво усмехнувшись, как подросток, которого взрослые застали на месте преступления, мимолетно сжимает мои пальцы, шепнув:       — Иди, я скоро.       Усилием воли уговариваю себя не оборачиваться, отправляясь на кухню. Кажется, стоит мне потерять Люци из поля зрения, он исчезнет без следа.       Появившись на кухне, присаживаюсь за барную стойку, нервно барабаня пальцами. Мама мягко улыбается, накрывая на стол, отец напряженно молчит. Но меня волнует не вероятная конфронтация папы с Люцифером. Честно говоря, сам не понимаю, почему не нахожу себе места в собственном доме.       Но уже секунду спустя неожиданно возникшая на пороге кухни картина привлекает всеобщее внимание, заставляя отвлечься от собственных мыслей: появившийся в проеме Люци уже снял куртку, но зачем-то надел странный меховой шарф. Пока я, подбирая челюсть с пола, пытаюсь сообразить, когда в его гардеробе успел появиться этот непонятный предмет и зачем вообще шарфу глаза, Люцифер подходит ближе. Фоном слышу восторженный вздох мамы: «шарф» внезапно оживает, спрыгивая прямо на барную стойку передо мной. Черный котяра, сверкая зелеными глазищами, со смаком зевает, демонстрируя белоснежные клыки, при виде которых граф Дракула от зависти расплакался бы как ребенок.       Роскошное животное разглядывает меня с присущим подобным существам превосходством, будто решая, достоин ли я стать его личным рабом. До жути осмысленный взгляд словно свидетельствует о внеземном происхождении: я буквально пригвожден гипнотическими зрачками, ощущаю какую-то потустороннюю энергию. Ориентал чуть склоняет голову — в этом жесте видится что-то ироничное, говорящее «человек, тебе меня не переиграть». Но вот кот чихает, разрушая мистическую атмосферу, и издает протяжное недовольное мяуканье.       У меня щиплет глаза от эмоций: с детства мечтал иметь кота, но почему-то так и не завёл. Перевожу повлажневший взгляд на Люци: он улыбается, согревая меня смешинками, что пляшут на дне любимых глаз. Что это если не жест доброй воли в знак примирения? Сердце переполняет такая признательность, что в груди становится горячо и больно. Он понимает, подходит ближе продолжая украдкой ласкать меня взглядом. Покраснев, вспоминаю о родителях, что выжидательно молчат. Чтобы сгладить неловкость, переключаюсь на кота.       — Его зовут Аббадон и он довольно своенравный.       В голосе Люци звучит предостережение. Аббадон, значит? Странно, но ему идёт. Осторожно протягиваю ладонь, давая коту выбор: сократить дистанцию или отстраниться. Великолепное создание снисходительно обнюхивает подставленные пальцы, а затем, коротко уркнув, лижет их шершавым языком.       — Он голодный, — оповещаю присутствующих.       Мама тут же бросается к холодильнику, но я опережаю ее. Сам. Это мой кот. И мы обязательно подружимся. Пусть только Абаддон даст мне шанс.       Ужин начинается в несколько скованной атмосфере. Мама и Люци пытаются завести непринужденную беседу. Но отец упорно молчит, поглощая свою порцию, а я слишком взвинчен в предвкушении разговора. В повисшей тишине слышно только позвякивание приборов и короткие реплики мамы, пока не вмешивается кот. Аббадон прыгает мне на колени и, положив передние лапы на стол, тянется мордочкой к тарелке, деловито обнюхивая содержимое. Отец возмущается, произнеся едва не первые слова за вечер, и, как ни странно, Люцифер его поддерживает. Мы с мамой встаём на сторону кота, аргументируя, что его расположение нужно завоевать. Завязывается шутливая перепалка, и в конце концов добродушная конфронтация разряжает обстановку. Я будто слышу всеобщий вздох облегчения и остаток ужина проходит гладко.       Доев, отец поднимается, немного с заминкой произнеся:       — Люцифер, можно тебя на минуту?       Я непроизвольно вытягиваюсь струной, а мама кладет мне руку на плечо, ободряюще пожимая. Люци с папой отходят в коридор — могу видеть их фигуры в дверном проёме.       — Все хорошо, дорогой. Не волнуйся.       Мамин голос слегка успокаивает, но продолжаю напряжённо наблюдать. Судя по лицу папы ему неловко, а Люци кажется растерянным. Но вот отец — мой гордый, немного высокомерный отец! — протягивает руку Люциферу и тот с готовностью горячо ее пожимает.       Потом Люци переводит взгляд на меня, ласково улыбаясь, манит глазами наверх. Немного нервно отодвигаю стул. По пути меня перехватывает отец и, совершенно обескуражив, без предупреждения сгребает в объятия. Я абсолютно растерян: не то, чтобы папа холоден, знаю, он любит меня, но обнимал последний раз, наверное, перед колледжем.       — Я люблю тебя, сынок. И, что бы там ни было, желаю тебе счастья. Иди за ним, за своим счастьем.       За спиной слышится вздох мамы, а я машинально глажу отца по спине, ощущая, что барьер между нами рушится.

***

      Язычки искусственного пламени лижут стекло каминной дверцы, и, утопая яркими всполохами на дне моих зрачков, обжигают радужку. Но я намеренно не отвожу взгляд. Мне нужно на чем-то сконцентрироваться, зацепиться за лёгкую боль, ощущая в ней опору. Отправив тебя в душ, Люци, я пытаюсь найти в себе решимость. Времени не осталось.       Ты появляешься облаченный в пижаму, в то время как я до сих пор остаюсь в брюках и джемпере. Знобит. Зябко поеживаюсь, когда опускаешься рядом на шкуру у камина, обдавая меня влажным теплом, принесенным из ванной. Меня дико влечет к тебе и в то же время отталкивает. Будто две равные противоборствующие силы схлестнулись в схватке. Куда склонится чаша весов?       Чувствую, как смотришь на меня, изучая. Твой взгляд прожигает, притягивает магнитом и, в конце концов, не выдержав, я поднимаю глаза. Что ты так смотришь, родной? О чем спрашиваешь? Замечаю всплеск сдерживаемого голода на дне любимых глаз, какую-то непередаваемую вибрацию тоски, исходящую от тебя. Будто пытаешься сказать мне что-то, но не решаешься.       И этот взгляд отзывается во мне знакомой тяжестью, от которой саднит в горле, ведь я тоже боюсь заговорить первым, опасаясь, что когда это сделаю, ничего уже не станет как прежде. Смотрю на тебя во все глаза, запоминая родное лицо таким знакомым, но все же уже другим. Обнять и никогда не отпускать! Укрыться в нашей тихой гавани, сбежать от всего мира! А от себя сбежишь ли? Но хоть на миг, сделать последний глоток…       Сам не осознаю, как тянусь к тебе, прижимаясь к твердой, тяжело вздымающейся груди, ища у нее уверенности и успокоения. Ты понимаешь: прижимаешь бережно, осторожно касаясь волос. Чувствую дыхание у виска, мягкие губы, по которым так скучал, щекочут кожу, и что-то щелкает внутри, прорывая плотину. Неконтролируемые слезы обильным потоком текут по щекам, подбородку, заливая твою футболку. Объятия становятся крепче, вселяя в меня чуточку решительности.       — Как мы будем жить дальше?       Шепчу пугающее, зарываясь лицом во влажную ткань. Цепляюсь за тебя так сильно, что ноют суставы пальцев, но отпустить — смерти подобно.       — А как ты хочешь?       Простой вопрос, заданный тихим печальным голосом что-то ломает внутри. Меня накрывает бесконтрольной паникой, дыхание сбивается, колючим комом толкаясь под ребрами, в голове разливается протяжным писк, пот стекает по вискам. Я не могу разжать челюсть, чтобы вымолвить хоть слово, но ты чувствуешь мое состояние. Мягкими поглаживаниями возвращаешь к реальности, массируя мочки ушей, помогаешь вынырнуть из состояния липкого, въевшегося под кожу ужаса. Вижу до боли родное лицо перед собой, как шевелятся губы, сосредотачиваюсь на звучании твоего голоса, стараясь дышать размеренно и глубоко.       Говоришь как любишь меня, что я нужен тебе любым, всегда. Вот только какого меня ты любишь, Люци? Я не знаю с чего начать, как выразить саднящую тоску, что охватывает меня при мысли о нашем будущем. Что я могу? Вопрос срывается на выдохе шелестящим:       — Мы уже никогда не станем прежними, правда, Люци?       Сокрушенно улыбаешься, качая головой. Гладишь по скуле, обхватывая лицо горячими ладонями, чуть виновато шепчешь:       — Так хотел бы сказать «станем», родной. Но я не знаю. Правда. Мне только известно, что я хочу быть с тобой всегда, пока ты этого хочешь.       — В горе и радости, в богатстве и в бедности? — вяло усмехаюсь, стараясь игнорировать дискомфортное чувство, что мир шатается и мы вот-вот упадем в пропасть. Как хочется поверить твоим словам, даже если они — сладкий обман. Он нужен мне чтобы выстоять, так нужен…       — ...в болезни и здравии, — подхватываешь ты в горячечной убежденности, прижимаясь своим лбом к моему, — и даже смерть не разлучит нас.       Я чувствую твое дыхание, дрожь, что мелкой вибрацией поднимается в сильном теле. Твои пальцы движутся вверх, обхватывают мой затылок — не грубо, но властно. Вторая ладонь рефлекторно комкает ворот моего пуловера и этот простой жест меняет все.       — Пусти! Резко разрываю контакт, пятясь, отползаю от тебя. Обхватив руками голову, твержу себе, что все закончилось, осталось в номере чикагского отеля. Кинолента смутных воспоминаний дикой пляской проносится за веками, заставляя сдавленно простонать. Глупец, какой глупец! Ничего никогда не будет как прежде! Придется учиться быть нормальным заново, с нуля! Захочешь ли сопровождать меня на этом пути?..       Вскидываю взгляд, натыкаясь на твое окаменевшее лицо. Черты высеченные в мраморе. В глазах — пепел надежд.       — Мне оставить тебя? — спрашиваешь бесцветно. Отсутствующий взгляд, механические движения. Ну почему ты так легко отступаешь?!       Делаешь шаг назад чтобы уйти, а во мне внезапно поднимается невероятная злость: яростная, неконтролируемая, но удивительным образом наполняющая. Выжигая душу, она очищает.       — Это все, что ты можешь сказать? Все, что ты способен сделать?       Не узнаю собственный голос — столько яда в нем, ненависти, что сейчас питают меня, делая сильнее. К черту! Я устал быть загнанной дрожащей тварью! Это совсем не обо мне, и больше притворяться я не буду!       Нас разделяет пушистый ковер: стоишь, застыв в недоумении — Маля ты еще не видел. Я и сам забыл, как он звучит.       — Бонт, я всего лишь хотел…       — Бонть, я всиволишь хотел…       Мне самому больно от этих слов, но и хорошо невероятно. Скрючившись на полу у кресла как озлобленное животное перед прыжком, выплевываю по слогам:       — Я. Не. Бонт. Меня. Зовут. Маль-бон-те.       Почти физически ощущаю, как яростным пламенем вспыхивает зрачок, от которого ползут черные трещины, поглощающие голубую радужку без остатка. Кажется, эта чернота разливается по венам, проникая в кровь. Существо во мне — сильное, смелое, до одури отчаянное, — вырывается наружу. Мне ни капли не стыдно за свои слова, я… наслаждаюсь. Вместе со злобным рычанием из моих уст будто вытекает вся горечь последних дней. Да что там — лет!       — Ты действительно думаешь, что пары слащавых фраз про вечность и неловкого объятия хватит, чтобы вернуть все на круги своя? Ты честно веришь, что любовь все побеждает? Может склеить разбитое, починить сломанное?! Ты правда такой… наивный, Люцифер?..       Последняя фраза срывается шипящим шепотом. Внутри меня бурлит темное, нехорошее, разрушительное. Но впервые за много лет я этого не боюсь. Не боюсь себя. Ведь это не номинальный Маль овладел Бонтом, это и есть Мальбонте — цельный, бесстрашный, отчаянный, но не отчаявшийся. И если Люцифер готов оставить меня, я найду в себе силы идти вперёд самостоятельно!       Стремительное движение в мою сторону — успеваю только вжаться в кресло до тупой боли в пояснице. Ты угрожающе нависаешь надо мной, сверкая полным праведного негодования взглядом. Внутренне ощетиниваюсь, больше упрямо, чем зло: куда бы не вывел этот разговор, притворяться я больше не намерен!       Но случается непредвиденное. Ни Маль, ни Бонт, ни Мальбонте не готовы к такому повороту событий: ты опускаешься передо мной на колени, кладя ладони мне на плечи. Не сжимаешь, просто невесомо касаешься.       — Хватит.       Короткое слово падает мне на голову отрезвляющим ударом, хотя в твоём голосе ни капли гнева — только участие. Взгляд властный, непреклонный, но не жёсткий.       — Тише, Мальбонте, не бойся. Я рядом. На твоей стороне.       «Что?».       — И я готов тебя слушать.       В твоих глазах — нежно-печальное, маняще-целительное, принимающее. К такому я не готов. Чувствую себя шариком, из которого резко выпустили воздух. Ожидая чего угодно: гнева, недоумения, обиды, — Мальбонте перед лицом такого Люцифера вдруг становится тем, кем он является на самом деле — беспомощным ребенком.       Открываю рот силясь что-то сказать, но не сумев выдавить ни слова, закрываю его вновь. К глазам подступает жгучее и влажное, слёзы без моего участия катятся по щекам: медленные, неотвратимые. Снова приоткрываю рот, внезапно чувствуя, что не могу вдохнуть. Неуловимый резкий рывок — и я прижат к твоей груди. Сдавливаешь меня ненасытно, будто боясь, что убегу или испарюсь. Точно сомневаешься, что я твой. Не сомневайся, Люци. Только не ты. Я весь твой, всегда. Даже если тебе это вдруг станет не нужно.       — Расскажи мне о своей боли, Мальбонте. — Низким ломким голосом мне в волосы.       Вздрагиваю — столько затаенной тоски и желания. Кажется, я даже наполовину не представлял, как дорог тебе, Люци. Возможно ли вообще за земную жизнь постичь твою любовь?       — Я с тобой. Всегда. Покажи мне, кто ты сейчас. Познакомь со своими демонами. Даже если они страшнее моих — обещаю, что не сбегу. Ты можешь обнажить передо мной душу, будучи уверенным, что я не расковыряю твои шрамы, если позволишь их коснуться.       Покоряюще уверенный тон с терпкими нотками страсти проникает в сердце. Воздух, наконец, врывается в лёгкие, закручиваясь тугой воронкой в груди. Громко открыто всхлипнув, я рассказываю тебе все. Не таясь, с какой-то беспомощной обреченностью делюсь воспоминаниями из детства, которые изменили меня.       — Они истязали щенка… а я стоял и… не вмешивался… И потом несколько раз… Я участвовал… чтобы меня не сочли трусом и слабаком… но я был трусом и слабаком, мне было противно и страшно, но я молчал… Я думал, это жестокость Маля… то есть, я́ его так назвал, отгородившись от своих пороков… оттого запер его… ты… думаешь я сумасшедший?..       Монотонно тараторю, все еще прижатый щекой к твоей груди. Смотрю бездумно, невидяще, ощущая вновь сковывающий озноб вдоль позвоночника.       — Я думаю, Маль — та испуганная часть Мальбонте, что запретила себе бояться. Ты решил, что отсутствие страха сделает тебя сильным, и вытеснил его. Но перестать бояться невозможно. Лишь спрятаться от страха. Поэтому ты спрятал страх в Мале, оставив его в темноте.       Меня трясет. Ты будто проник мне в душу, пронзив ее тысячью тонких острых лучиков, и медленно вытягиваешь правду на свет. Операция, что спасет жизнь, если раньше не умру от болевого шока. Это так мучительно, Люци!       — Тише, мальчик, дыши.       Вкрадчивый сочувствующий шепот пробирается в сознание. Маль настороженно поднимает голову, затаившись в своем углу. Сказанное тобой вселяет в него надежду, но как же он боится! Стиснув челюсть, усилием воли фокусирую расплывающееся зрение, сосредотачиваясь на тактильных ощущениях. Держи меня, Люци, не отпускай! Выведи нас из мрака, я сам не справлюсь.       — К-как… как перестать бояться, Люци? — спрашиваю лязгая зубами от ледяного, тянущего ужаса. — Как стать сильнее? Снова быть собой?..       Ласковый ветерок твоего дыхания пробегает по макушке, в голосе грусть и теплая усмешка:       — Сильными нас делает не бесстрашие, нет, родной. Сильными мы становимся, когда готовы отстоять себя. Признаться в своих слабостях, пороках, лжи, даже если знаем, что можем потерять самое дорогое. Страшась, идём в этот опыт, не изменяя, в первую очередь, себе. Ты заблудился. Тебе нужна помощь и просить о ней не унизительно. А я всегда буду с тобой, каким бы трудным ни был путь.       Маль во мне прислушивается испуганно-удивленно. Прижимается к сердцу, прося — не требуя, как обычно, — принять его, впустить. Бонт не может сопротивляться, даже если бы захотел. Ведь оттолкнуть Маля сейчас, все равно что ударить ребенка.       — А если на пути к себе я потеряю тебя?       Голос дрожит, звучит до ужаса пискляво, как у беспомощного котенка. Произнести это страшно, но всё же ощущаю облегчение, словно сбросил груз с души, открывшись неизведанному. Остаётся ждать твоего ответа, затаив дыхание.       — Глупый. — в этом слове столько всепоглощающей нежности, что на мгновение слепну и глохну, не смея поверить в желанное. — Я же люблю тебя. Думаешь, это просто слова?       Нет, конечно, нет! Твоя любовь — чистая, физически ощутимая энергия, и сердце, глупое сердце, начинает больно биться о ребра, стремясь тебе навстречу.       — И даже если любовь не в силах склеить разбитое, мы построим новое. Любовь сделает плодородным даже пепелище, и на нем вырастут самые прекрасные цветы. Только поверь мне, Бонт. Выбери меня, как я выбираю тебя.       Я тону. Абсолютно ничего не контролируя, лечу в бездонную пропасть, зажмурившись от сладкого ужаса. Верить. Любить. Я выбираю это, Люци. Ведь на самом дне меня подхватят твои руки. Так было всегда. С чего мне сомневаться в тебе теперь? Но плакать же не возбраняется? Это же нормально — плакать, когда ты так болезненно счастлив? Сердце в шрамах способно любить не меньше, возможно, даже больше здорового и цельного. Вот они — свежие и давно зарубцевавшиеся, — смотри, трогай. Можешь даже вскрыть парочку, если обнаружишь за ними гной. Доверяю целиком и полностью, ведь только с тобой я становлюсь настоящим собой. Латай, меняй местами куски наших сердец как пазлы, все равно ведь в итоге получится единое, общее, неразделимое. Не хочу наркоза, мне нужно чувствовать все до конца. Не отвергать ничего из того, что происходит между нами — хорошо это или плохо, сладко или больно, — принимая все как часть нашей истории. Чтобы больше не забывать кто я, никогда не сомневаться кто ты для меня.       Не помню как мы оказываемся на постели. Ты снова обнимаешь меня, я податливо льну в ответ, чудесно опустошенный. Маль во мне сворачивается клубочком и жалобно скулит.       «Тише, мальчик, не бойся. Я с тобой и больше никогда не оставлю тебя. Найду способ искупить те годы, что отвергал, сваливая на тебя все свои беды. Ты больше не один. Мы не одни. Я не один».       И вдруг понимаю — он не плачет. Маль хочет привлечь мое внимание, напоминая о чем-то, что я упускаю.       — Что ты имел в виду, когда говорил о своих демонах, Люци? И зачем ездил в Миннеаполис?       Едва фраза срывается с языка, подспудно жалею, что произнес ее. То, как ты напрягаешься, вселяет тревогу. И когда мягко отстраняешь меня, отодвигаясь, а затем и вовсе садишься на край кровати, у меня болезненным эхом отдается в висках:       «Ничего уже не будет как прежде…»       В каком-то немом отупении слушаю твою историю. Нет, не твою — Луки Манчини. Конечно, я слышал о его… о твоем отце. Громкое было дело. Факты из прессы переплетаются с твоим рассказом, складываясь в единый пазл.       Не могу стряхнуть липкое оцепенение: будто меня бросили в бассейн, а сверху накрыли пленкой, мешая выбраться, но вот ты доходишь до части с «местью» и я вскакиваю, отмирая мгновенно.       — Ты… ты что?..       Страх и гнев схлестываются во мне, и последний побеждает. Маль рвется наружу, но у Бонта не хватает слов, чтобы выразить свою ярость!       — Не подходи ко мне!       Рефлекторно отпрыгиваю, выставляя вперёд руку. Не могу смотреть на твое виноватое лицо, не хочу рассуждать об услышанном сейчас! Как я должен отреагировать, что сказать? Ты будто чего-то ждешь, оставляя решение за мной, но я не знаю, просто не знаю как со всем этим справиться! Это слишком, чересчур!..       — Люци, ты такой… идиот!       Все, что могу выпалить, прежде чем вылететь из нашей спальни. Ноги сами несут меня по лестнице, но проходя мимо гостиной, замедляюсь. Родители расположились у камина: мама пьет чай, папа чешет живот Коржику, они мирно переговариваются, и все вокруг выглядит таким стабильным и уютным, пока мой мир рушится! Не желая обнаружить себя перед родными — Маль и Бонт внутри устроили поединок, и мне не утаить чувств, а я ещё не решил, хочу ли посвящать других в твою тайну, Люцифер, — тихонько выскальзываю на улицу. Прохладный вечерний воздух слегка отрезвляет. Бриз, принесенный с озера Супериор, влажной дымкой ласкает кожу.       Выхожу в сад, устраиваясь на качеле-лавке. Она коротко жалобно скрипит, а я усмехаюсь — ты не успел ее смазать. Успеешь ли теперь? Будет ли это иметь значение в свете сегодняшних событий? Меня снова распирает от противоречивых эмоций.       Маль вопит, что ты мне врал все эти годы, притворяясь не тем, кого я полюбил. Что вся наша жизнь построена на утаивании важных фактов. Очень важных — раскройся твой обман, это могло отразиться и на моей карьере. А то, что ты пытался сотворить в Миннеаполисе?! Неконтролируемая ярость мутной алой пеленой ударяет голову, обрывая попытки мыслить логически.       Внезапное шевеление сбоку заставляет меня вздрогнуть. Кот лениво запрыгивает на качелю рядом со мной, тычась лбом мне в бедро. Машинально глажу шелковистую шерстку, ощущая, как нервная дрожь немного унимается. Снова обращаюсь к здравому смыслу, давая слово Бонту. Он напоминает обо всех теплых моментах между нами, о твоих поступках, эмоциях, которые ну никак нельзя было подделать! С одной стороны, ты врал мне о важном, Люци, с другой — не могу сказать, что я тебя не знаю и что ты притворялся. В твоих чувствах не сомневаюсь, но…       Не успеваю додумать, потому что ты собственной персоной появляешься на дорожке. Я оказываюсь не готов.       — Люци, оставь меня пожалуйста.       Холодно, отстраненно. Маль во мне угрожают ощетинивается, а я не хочу тебя обидеть.       — Ты не взял куртку. Замёрзнешь.       Нерешительно замираешь в отдалении. Сердце на секунду сжимается от этого жеста — такого родного, привычного, — но теплое чувство тонет в колючей обиде.       — Мне не холодно.       Слегка лукавлю — конец весны теплом не балует. Ты несмело подходишь ближе, но не решаешься положить куртку на качелю, комкая ее в руках. Ищешь повод остаться, но не хочешь давить? Внезапно мой гнев сменяется свинцовой усталостью.       — Я не знаю, как тебе доверять. Хочу, но объективно не могу.       Вот и всё. Так просто на самом деле. Горькая правда озвучена. Покорно киваешь, соглашаясь. Но мне нужно не смирение, а понимание.       — Ты разрушил мое доверие. И, что хуже всего, не сейчас — тогда, шесть лет назад, когда мы только познакомились. Все наши отношения изначально построены на зыбкой почве, и я не уверен, что конструкция устоит. Ты понимаешь о чем я, Люци?       Меня трясет и вовсе не от холода. Волна сожаления о прошлом — таком сладком, идеальном, — захлестывает с головой. Снова злюсь, и это чувство комом слез подкатывает к горлу. Порывисто садишься рядом, накрываешь мою руку своей:       — Бонт…       — Я не Бонт! — выдергиваю яростно. Аби спрыгивает с колен, шипит, выгибая спину. Видимо, коту Маль не по вкусу. Странно, что Люцифер так к нему терпелив.       Тоже пытаюсь встать, но ты неожиданно властно удерживаешь.       — Не беги. Поговорим сейчас. Не прячься от меня, Мальбонте. И от себя тоже.       В недоумении смотрю на ладонь, лежащую на предплечье. Что ж, если ты так хочешь. Сам даешь мне карт-бланш.       — Ты хоть понимаешь, к чему могли привести нас твои поступки? Ты нарушил несколько законов в одном штате, и собирался нарушить еще один в другом! Чем ты думал?! Я вообще молчу о том, как ты собирался осуществить задуманное и чего бы это стоило нам обоим! Что было бы со мной, если бы ты… если бы тебя!.. Если с тобой…       Не могу произнести страшное, не могу ощутить, что реальная опасность от тебя отступила. Осознание, чего я на самом деле боюсь: не лишиться лицензии, не утратить репутацию — потерять тебя, — бьет обухом по голове, лишая последних сил.       — Ты оставил ещё один шрам на моем сердце, Люци. — Горьким шепотом обжигает мне губы.       Далее следует эмоционально тяжёлый разговор. Меня бросает из одного состояния в другое. Я то внимательно слушаю тебя, то перебиваю, начиная извергать возмущение и ярость. Расхаживаю по саду, нервирую кота, и говорю, говорю, говорю, не в состоянии остановить поток местами обидных, местами злых слов. То, что ты так покорно принимаешь гнев, падающий тебе на голову, разжигает ещё большую ярость во мне. В какой момент я едва не вою, отравленный тем, что срывается с моих губ, и отворачиваюсь, не выдерживая твоего обреченного взгляда.       Аббадон, истошно вопя, карабкается по моей штанине. Подхватываю кота на руки, ища опору у этого теплого комочка. Голоса Маля и Бонта сливаются вязким гулом, и на меня наваливается усталость.       Я морально истощен, чтобы что-то решать, и сам не понимаю, чего хочу. Внезапно мне на плечи ложится куртка. Твои ладони задерживаются, немного сжимая.       — Не надо решать сейчас.       Эхом моих собственных мыслей.       — Давай просто отогреемся и отдохнем. Это сейчас нужно нам обоим.       Нет причин возражать. Да и не хочется, на самом деле. Когда мы оказываемся на кухне, плюхаюсь на стул, прижимая к себе слегка сопротивляющегося кота. Я действительно замёрз — только в тепле понимаю это.       Ты ставишь чайник, открываешь шкафчик, ища заварку. А когда поворачиваешься, я вижу у тебя в руках знакомую баночку. Мое седативное. Ах да, сам же его оставил там неделю назад. Закатываю глаза в ответ на твой просительный взгляд. Беру флакон, высыпаю пару штук — компенсация за пропущенные дни, — и демонстративно отправляю в рот, выгнув бровь. Доволен?       На твоих губах появляется нерешительная улыбка, быстро отворачиваешься, доставая чашки. Упорно пытаюсь совладать со своим губами, но они самовольно растягиваются в ответной улыбке. Чушь какая-то. Я ведь ещё злюсь.       Мы пьем чай в тишине, и у меня есть время прислушаться к себе. Отстраненно, без давления изнутри и извне — ты молчишь, а Маль, усыпленный успокоительным, наконец, отступает.       Случившееся с нами — серьезно и пугающе, но я не анализирую. Просто чувствую, проживая горечь, разочарование, обиду, гнев, сожаление, что сменяются, не задерживаясь во мне. Впервые за долгое время не запрещаю себе просто отдаться потоку эмоций, и, удивительно, но это успокаивает. Внутри зарождается благодарность к тебе, что ты рядом, но не пытаешься воздействовать. Оставляешь меня наедине с собой, но не покидаешь. Я и не хочу этого. Сейчас твердо осознаю.       Мы так же молча идём в спальню. Проведя в душе довольно долгое время, застаю тебя, сидящим на кровати. При моем появлении встаёшь, нерешительно беря подушку в руки.       Мне внезапно становится весело.       — Люци, ты придурок, да? — беззлобно хмыкаю. — Ложись, давай.       Откинув одеяло, устраиваюсь на своей половине. Ты тут же ложишься рядом: осторожно, будто не заслужил. Вздыхаю, грубовато беря тебя за руку.       Боковым зрением улавливаю твою несмелую улыбку.       — Я все еще злюсь. Чтоб ты знал.       Стараюсь звучать строго, но попытка проваливается. Ну и пусть. Слишком я устал, чтобы играть в плохого полицейского. К тому же, притворяться совсем не хочется.       — Так ты не хочешь развода?       Развода? Ты всерьез подумал, что я этого захочу? А я хочу? Понимаю, что впервые задаюсь этим вопросом. Надо ответить сейчас. Нам обоим надо.       — Нет, Люци, не хочу.       Это правда. Ни на секунду не могу вообразить мою жизнь без тебя, даже после произошедшего.       — Но…       Ты немного ерзаешь, и я притягиваю твою руку себе на грудь, сжимая пальцы крепче.       — Но?       — Тебе придется искупить вину.       — Как?       — А на что ты готов?       — На всё. Озвучь, чего бы тебе хотелось.       Слова, произнесенные с простой уверенностью, растапливают острые льдинки на дне души.       Непринужденно пожав плечами, рассуждаю:       — Ну, к примеру, мы переедем. На время. Поселимся в каком-нибудь идиллическом захолустье в Новой Англии, ты напишешь книгу, заработаешь кучу денег и станешь меня содержать. Я же теперь безработный неизвестно на сколько.       Хрипловатый смешок посылает мурашки по загривку.       — Какой коварный план.       Придвигаешься ближе, касаясь щекой моего плеча. Делая вид, что не заметил, продолжаю.       — Думаешь, это всё? Нет. Когда станешь знаменитым писателем-миллионером, мы заведем ребенка.       Ты так резко поднимаешь голову, что невольно вздрагиваю.       — Что ты сказал?       Поворачиваюсь, глядя прямо тебе в глаза. Почему мы никогда не обсуждали это, Люци? Неужели должно было случиться подобное, чтобы мы пришли к выводу, что пора нашей семье двигаться дальше?       — Ты против?       — Да. Против.       Воспользовавшись моим шоком, притягиваешь ближе, зарываясь носом в висок. Шепчешь, щекоча кожу теплым дыханием.       — Я не хочу ждать. Мы заведем ребенка до того, как я стану миллионером.